a gun to his head (and he bares his teeth) — приставленный к его голове пистолет (и он обнажает зубы)

Страдание. Боль. Мучение.

Забудь о человеке, который причинил боль твоей матери своей дьявольской улыбкой. Не вини его за отстраненный взгляд в ее глазах всякий раз, когда она слишком долго смотрит на тебя. Не вини ублюдков, которые обращались с твоей кожей, как с обрезками резины — всегда обжигали, жгли и калечили.

Думайте о себе, как о пятне, уродливом и кровоточащем на безупречно белую ткань.

Не держи зла, но задержи дыхание.

И утони.

***

Изуку Мидория слышит слова, нашептанные ему отсутствующими существами. Иногда ему хочется увидеть демонов, страшилищ, которые проклинают и заговаривают его. Сущности чистого, могущественного зла всегда рядом с ним, сидящие на его плечах и шепчущие эти слова. И тогда, с него снята вся вина. Все его мысли, его ненависть, его боль. Ни в чем из этого не было его вины. Нет, это была вина тех демонов, тех козлов и тех чудовищ, которые шептали это. Может быть, в более щадящей временной линии его желания были бы исполнены. Может быть, в какой-нибудь менее поганой вселенной Изуку мог видеть этих демонов, мог тянуть их за хвосты и бренчать оружием из их адского пламени. Игнорировать язвительные замечания, произносимые этими злобными сущностями, было бы детской забавой. Потому что тогда, по крайней мере, он чего-то стоил бы. Стоил их веса на своей спине. Может быть, он мог бы обнять их, притвориться, что они были друзьями, семьей и людьми, которых он любил. Которые любили его. И в этой вселенной они никогда бы его не бросили. Сущности чистого, могущественного зла. Хотя это не более чем тоскливые мысли. Это то, чему Изуку не потакает. Ибо он всегда будет чувствовать только острое лезвие разочарования, скользящее по шрамам, уродующим его кожу. Можно задаться вопросом: почему такой пессимизм? Потому что люди — фанатичные куски собачьего дерьма, а Изуку — заклейменный изгой. 20ХХ. Мир шумный, неистовый и новый. Люди процветают, являясь основной силой эволюции, отсеивая тех, кто отстает. И Изуку, при всей его дерьмовой удаче отстает.

***

Изуку не умен в три года. Он что-то маленькое, хрупкое, невинное и чистое. Он до сих пор с трудом пишет свое имя на кандзи, отставая от своих сверстников. (Они говорят, что он медлительный, но Изуку думает, что он быстрый. Слишком быстрый. Такой быстрый, что дважды пересек финишную черту, и поэтому они думают, что он медлительный). Но все в порядке. Изуку — милый мальчик с блестящими зелеными глазами и широкой, красивой улыбкой. Он такой милый, такой драгоценный, что ты не можешь не хотеть защитить его. (Никто не говорит ему, что это потому, что у него слишком много синяков на ногах, спине и руках. Никто не говорит ему, что это потому, что они не хотят после залечивать эти синяки). Поэтому учителя отводят его в сторону и помогают ему, когда его язык становится тяжелым и слова не выходят. В свои три года он не такой храбрый. Он отстает от Каччана (у Катсуки слишком много слогов в слове, и щеки Изуку краснеют от напряжения каждый раз, когда он произносит это имя) как всегда на несколько шагов. Его кожа слишком нежная. Он идет позади Каччана; Каччан, с этими маленькими взрывами, издающими самые красивые звуки «поп» «поп» «поп»; Каччан, с этим лихорадочным блеском в рубиновых глазах, словно он знает, как знают все, что путь к героизму проложен для него. Изуку плетется позади, целуя землю ладонями и коленями, пока ползет, изо всех сил стараясь держаться рядом с Каччаном. Впрочем, все в порядке. Изуку не умен, он не храбр. Он милый, решительный и молодой; надеется, как и любой другой ребенок на будущее, в котором его кровоточащее сердце спасёт кого-нибудь. Жизнь за жизнью, человека за человеком, и с такой широкой улыбкой, что щеки болят. Улыбка, как у Всемогущего. Символ… Герой.

***

«Боюсь, для него нет никакой надежды.»

***

В доме Мидории никогда не было тихо. Папа — строгий мужчина в умных очках, который вместо улыбки оскаливает клыки. Изуку знает, что он должен любить своих родителей, маму и папу. Он говорит, что любит, знает, что должен. Но папа злой, много кричит и страшный. И Изуку думает, что папа слишком страшный, чтобы его любить. Как можно любить того, кто причиняет тебе только боль? И все же он пытается. Он приходит домой, встречает папу улыбкой и ковыляет в свою комнату. Папа не улыбается в ответ. Лишь кричит, называет его «глупым» за то, что он ободрал колени, «слабым» за маленькие синяки на его туловище. Изуку плачет. Говорит, что дети в школе злые, потому что Деку: бесполезный. Они ставят ему подножки и пихают его и это больно. Папе все равно, ему никогда не было дела. Говорит, что это его вина. Глупый, бесполезный Деку. Это всё его вина. Изуку вздрагивает, когда слышит, как что-то разбивается. Ужин через час, но он не думает, что будет есть сегодня. Папа, должно быть, снова бьет посуду. Изуку слышит, как мама горько плачет, громко всхлипывая, причитая, чтобы папа успокоился. Изуку прислоняется к двери своей спальни, уткнувшись лицом в колени, и смотрит на маленькую фигурку All Might, которую держит в своей пухлой руке. Может быть, если он очень постарается, у него проявится причуда, которая оживит неодушевленные предметы. Тогда, может быть, папа перестанет кричать, потому что Изуку перестанет быть ошибкой, а мама перестанет быть слабой, потому что не родила урода без причуд. Всемогущий будет там и обнимет его и маму, (и может быть, папу, если тот перестанет быть злым, потому что он никогда не был милым). И они станут счастливой семьей. Становится тихо. Изуку замечает внезапную тишину. Изуку не знает, почему тихо. Он вообще ничего не знает. Он не слышит криков или плача, не слышит звука ударов кожи о кожу, скрипа или звона стекла, когда оно падает на пол и разбивается. как мотив разрушающегося брака его родителей. Изуку ненавидит тишину. Ненавидит ее, потому что не понимает. Не понимает, как тишина может быть на столько громкой. Он открывает дверь, сжимает свои маленькие кулачки и тихонько идет в сторону кухни. Осталось пройти по коридору, и он увидит, почему там тихо, поймет, почему там тихо, поймет, почему он не должен это ненавидеть. Хлопает дверь, и кто-то кричит. Маленькие ножки бегут, толкаются, двигаются раньше, чем он успевает подумать. Папы нет, мама кричит, бормочет, плачет. На полу валяется битое стекло, а из носа мамы течет кровь. Папы нет, и это громче, чем тишина. — Мама? Она не двигается. У нее все еще течет кровь. Папы нет. Маленький Изуку неуверенно подходит к ней. Он обхватывает ее спину руками. — Мама? — Он зарывается носом в ее плечо. Она не двигается. Она все еще причитает. Папы нет. — Мама, — хрипит он. Она не двигается. Ее все еще ломает. Папы больше нет. — Мама! — он тоже начинает плакать, уже не так трясуще, более тихо. Мама замечает его. Она лишь громче хнычет, обхватывает его руками за талию, притягивает к себе и сжимает. — Он ушел, он ушел, он оставил меня. Он запомнил эти слова так ярко на долгие годы. Мама сказала «меня». Она сказала «меня». Не «нас», никогда не мы, да, мама? Он оставил только тебя. Он никогда не был здесь для меня. И вот, его больше нет. Изуку еще не понимает этого, уткнувшись носом в ее плечо, слезы мочат его маленькую футболку. Он еще не знает этого, но мамы тоже больше нет, его мама ушла навсегда. Папа оставил ее истекать кровью на полу, с пулевым ранением там, где должно было быть сердце. Изуку еще не знает, но мама больше никогда не обнимет его так сильно. Она будет смотреть на него и видеть человека, которого любила каждой своей частичкой, человека, которого она любила так сильно, что это разрывало ее изнутри. Человека, который бил ее снова и снова. Человека, который ушел. Изуку еще не знает этого, но в тот день, когда он потерял отца, он потерял и мать. (О горе, его разбитое сердце.)

***

«Он выглядит так же, как он. Я не могу этого вынести.»

***

Изуку проницательный, очень проницательный. Когда-то давным-давно он был молод, наивен и полон надежд. Теперь ему шесть, и он знает, что мир не так уж добр. Прошли месяцы, а папа так и не вернулся. Изуку много работает, так что теперь он умен, наблюдателен и быстро соображает. Учителя перестали тянуть его в сторону, когда ему поставили диагноз «без причуд», так что он брошен на съедение собакам, день и ночь в одиночестве и попытках. Паразит. Болезнь. Бесполезный. Никто не помогает, больше никто. Никто не ждет — они никогда и не ждали — но теперь тропинка, по которой он так отчаянно полз, покрыта кирпичом и цементом, сложенными слишком высоко, чтобы его маленькие ножки могли перепрыгнуть или вскарабкаться. — Никчемный Деку, — рычит безымянное лицо, ребенок с чешуей на голове и желтыми склерами, — смотри, куда идешь. Изуку склоняет голову, бормочет слишком тихое извинение и отходит в сторону, прикусив язык, чтобы не вскрикнуть, когда его задевает чье-то острое плечо. Он спотыкается, но держит лямку рюкзака так крепко, что пальцы побелели. Где-то позади него кто-то хихикает. — А ты говорил, что хочешь стать героем? — О… Кацуки. — Жалко. «Может быть.» Изуку отходит в сторону, где воздух вдруг становится слишком теплым, жар взрыва слишком близко. Раздается звук, его барабанные перепонки лопаются, и, не оглядываясь, он бежит. В свои шесть лет Изуку не отличается атлетическим телосложением, но он натренирован что бы двигаться быстро, быстрее, чем разъяренные мальчишки с сильными причудами и более крепкими кулаками. Он бежит и бежит, пока его ноги не сгорают, а сердце не начинает биться слишком быстро и это всё не начинает причинять боль. Бежит, пока не находит небольшой переулок и морщит нос, когда прячется за мусорным контейнером, забитым до отказа. Приседает и молчит, пока маленькие дети не окажутся слишком далеко и он не сможет дойти до дома. Уже не в первый раз он ждет героя, который его спасет.

***

«Жалкое маленькое дерьмо. Какой смысл показываться где-либо, если ты так чертовски бесполезен, а?»

***

Изуку молод, слишком молод, чтобы человек с такими обнадеживающими глазами и широкими светлыми улыбками сгорел под тяжестью всего и всех. Дома мать не смотрит на него. Он дома, а на его коже свежие ожоги, синяки и порезы, словно его спроектировали. Он дома, вяло накрывает ужин, его мать в своей комнате, ждет, когда ее позовут, а потом ест в тишине, неловкой, кровоподтечной и проклятой. Шесть лет одной и той же вредной, скучной рутины. Мама не готовила ужин с тех пор, как Хисаши уехал. (Никакой ерундой нельзя было оправдать его роль отца в жизни Изуку, и с годами отец стал Хисаши. Стал чужим). Теперь она часто работает, большее количество времени, и говорит, что это для того, чтобы у них была крыша над головой. Изуку не жалуется. Она не приходит на завтрак, не приходит после школы. Но она приходит на ужин, и Изуку говорит себе, что этого достаточно, лжет себе и говорит, что не скучает по ее объятиям, улыбкам и добрым словам. Что он не скучает по ней. Она — не более чем оболочка того, кем она когда-то была, ходячий труп. Он ненавидит ее. — Мам, — зовет он, голос эхом отдается в тишине квартиры, — ужин готов. Ответа нет, да он его и не ждал. Его матери понадобится около пять минут, чтобы пройти по коридору. Пять минут Изуку сидит молча, терпеливо. Если ничего не происходит, он обедает вместе с мамой. Обычно он наблюдает за ней, как она методично поглощает суп или откусывает маленькие кусочки риса. Движения роботизированы. Но, по крайней мере, она рядом. Иногда… иногда она даже встречает его взгляд и не отводит. Он помнит, как однажды ее губы скривились в мягкой, милой улыбке, которую он не видел уже много лет. Кажется, он заплакал, ведь прошло столько времени. Проходит пять минут. Ничего. Ни звука распахивающейся двери, ни шагов по полу. — Мама? — снова зовет он. Ничего. Изуку с тревогой ударяет пальцами по бедру. Проходит еще пять минут. Ничего. — Мам, я иду проведать тебя. — Его тон ровный, несмотря на учащенное «туп» «туп» «туп» «туп» его сердца. Он знает, что торопится, но все кажется таким медленным. Дверь в ее комнату закрыта, но не заперта. Хисаши сломал замок, когда Изуку было три года, и хотя он не помнит, Инко помнит. Она так и не починила его, сказав, что он напоминает ей о том, как он любил ее, о жизни, которую он прожил с ними. (Изуку насмехался. Он не любил их.) — Мама? Он тихонько постучал и вошел. В комнате царит полумрак, и когда Изуку включил свет, то обнаружил что его матери нет в постели. Одеяла потрепаны, как будто она в них ворочалась. Когда его пальцы касаются подушки, она холодная. — Мам, где… — он запнулся, уловив свет, просачивающийся сквозь щель в двери ванной. Вода течет, он слышит ее, когда подкрадывается ближе. Это хорошо. Его мать просто в душе, ничего больше, ничего меньше. — Мам, когда закончишь, приходи на ужин, — тихо говорит он, — хорошо? Опять же, он не ожидает ответа, но его плечи опускаются, и он вздыхает с облегчением. Он поворачивается на пятках, готовый накрыть еду, чтобы она не заветрилась, когда что-то холодное касается его ноги. Он вскрикивает, падая на задницу. — Какого черта? Вода, как он теперь видит, пропитала деревянные полы в ее комнате. Она переполнена. — Мама, что… С оттенком. Теперь ясно. Вода выглядит подкрашенной. Он не колеблется, не проявляет вежливости, когда открывает дверь, замок там также сломан. Черт. Черт. Блядь. Дерьмо. Его мать там, спит, все еще в своей одежде. (Спит, говорит он себе, снова и снова, и снова.) Она промокла, ее голова обмякла, а кожа бледнее, чем когда-либо. Ее волосы еще не уложены — еще одна аномалия. Они ниспадают каскадом по спине, мокрые и жилистые. Вода из крана бежит и бежит, а она спит; она не делает ни единого движения, чтобы остановить ее. Вода имеет нежно-розовый оттенок — почти прекрасный. Изуку ползет к ней, штаны намокли, когда он шлепал по воде, розовой, розовой воде. Ему снова четыре года. Они не ходили к врачу. Папа ждет, и это редкость, но он не кричит. Мама тоже там, держит его за руку. — Мама, —хнычет он, закручивая кран. Он не обращает внимания на воду в ванне, красную. Не розовая, а красная. — Мама. — Он поднимает ее голову, но она не двигается. — Мама, посмотри, что ты сделала, — икает он, беззвучно плача, — ты оставила воду течь. Ты опять поранила себя, на этот раз очень сильно, мама. — Изуку встает, трет глаза и сопит. — Ко… пойдем, ты же не хочешь, чтобы папа видел тебя такой… такой. — Он поднимает ее, не двигающуюся и слишком легкую, несмотря на вес воды, пропитавшей ее одежду. Он видит ее руки; смотрит на розовые, пухлые линии — красные и белые шрамы. Смотрит на красные, кровоточащие линии, глубокие вертикальные раны. Вертикальные. Изуку спотыкается, когда несет ее в постель. Он все еще маленький и тощий; его мать, возможно, не более чем ребра и кости, но и он тоже. Его колени подгибаются, когда они выходят из ванной; его мать приземляется на пол с глухим стуком. Она, блядь, падает на пол со стуком. — Я… я… я… я так… так… так… извини! — плачет он, подползая, чтобы снова поднять ее, не обращая внимания на то, что его руки болят от напряжения. — Я не хотел тебя ронять. Его движения медленны, он дрожит, но не падает снова. Как можно мягче Изуку кладет мать на кровать, не обращая внимания на то, что кровь тут же начинает собираться под ними, пропитывая скомканные простыни и одеяла. — Я… просто собираюсь г-взять бинты, чтобы очистить раны, о…окей? Его трясет, когда он роется в шкафах ванной, полотенце в руке, бинты в другой. На ее раны нужно наложить швы, но Изуку не врач, и он не хочет причинить ей боль. Его зрение затуманено, и он не перестает плакать, хотя его мать лежит на кровати и спит. Она спит. Она все еще его красивая, уравновешенная, фарфоровая мама. Ей просто больно, и так бывает всегда. Изуку просто поправит ей бинты, она нежно погладит его руку, и все будет хорошо. Это обычное дело. (Рутина, если бы не ее чертовски вертикальные линии.) Она спит. Она спит. «Она не спит» Изуку знает, что она не спит, но он промоет ее раны, только на эту ночь. Он обнимет ее и сделает вид, что она обнимает его. Он споет ей песню, потому что она думает, что у него красивый голос, а потом… потом он прошепчет прощай. Но сейчас, пока ее кровь пачкает полотенца, а он тратит бинты на ее руки, она спит.

***

Дорогой Изуку, Прости меня. Я люблю тебя. -Твоя мама.

***

Хисаши по-прежнему оплачивает счета за квартиру. Изуку узнает об этом только через две недели после смерти матери, а на двери нет объявления о выселении. — Мертвый бродяга хоть чем-то полезен, — подумал он тогда. Его мать кремировали по его просьбе, заплатив за ее жизнь; чертову иронию божества. Полиция оставила его в покое после первого допроса, поверив ему, когда он, со слезами на глазах и грустью, пробурчал, что хочет погоревать дома с любящим отцом. Человек без причуд никогда не стоит больше, чем скупого взгляда; больше, чем секунды их времени. В этот раз он рад. Он не думает, что ему будет хорошо в приемных семьях и детских домах. Он потратил свои карманные деньги, чтобы купить кремационное ожерелье — простую черную веревочку, продетую через кулон в форме пули с вырезанным на серебре словом «любимая» на кандзи. Просто. Мужчина жалко улыбнулся Изуку, когда тот попросил перенести прах, но не задал никаких вопросов. Инко просто умерла. Для Изуку ее смерть теперь секрет, спрятанный в его кулоне, записанный в его бумагах. Ее имущество не тронуто, ее завещание — запертое письмо, к которому он получит доступ, если достигнет совершеннолетия. Инко просто умерла. На то немногое, что она сохранила в пустом ящике, Изуку, если бы он был скупым, мог бы прожить на два месяца продуктов, а может, и больше, раз аппетит угас. Он убрал ее комнату, сменил простыни и вытер пол. Окно в ванной было не заперто, а дверь оставлена закрытой. У Изуку заурчало в животе при одной мысли о том, что ему придется прикасаться к ней, убирать ее; место упокоения его матери. Он позволит воде испариться, и в комнате будет стоять затхлый запах, ему все равно. Завтра в школу, а через две недели наступит лето. Он справится и выживет. Он сможет. (Он сможет.) Все остальное выяснится позже.

***

«Мы увидим тебя и в средней школе, бесполезный уродец? Как насчет незабываемого прощания?»

***

— Здравствуйте, я Изуку Мидория — представился он и поклонился. Эта школа находится далеко от его дома, в часе езды, но она была ближайшей государственной школой, не считая Альдеры, (где, как он знал, учится Кацуки,) в которую разрешалось принимать учеников без причуд. Кроме того, там можно было зарегистрироваться онлайн, так что Изуку не нужно было беспокоиться о том, чтобы опекун присутствовал на личной встрече с администрацией. Это заставляет его задуматься о том, в какой школе он учится. Что-то запущенное, сломанная система со сломанными детьми, которые живут в сомнительных районах с сомнительными родителями и прошлым. По облупившейся краске и испорченным партам Изуку может сказать, что ученики здесь все какие-то грубые, с неровными краями и жесткой кожей; может сказать, что они злые, что они будут злыми по отношению к нему. «Не судите о книге по обложке — это фраза, которую придумал какой-то претенциозный бродяга, чтобы поиграть в святого» Дети смотрят на него, как на чужака, что-то новое и неизвестное, микроб под микроскопом. Что-то, что они хотят подцепить и поиграть с ним. Учитель хлопает в ладоши, и Изуку вздрагивает от испуга. — Есть вопросы к нему? Изуку поднимает голову. Несколько учеников задыхаются, некоторые хихикают. Изуку знает, что это из-за его шрамов, жестоких, заметных шрамов. Уродливые и заживающие, суровые и свежие. Один тянется от его правого виска, большая рана, сходящая на нет прямо через бровь. Другой, гораздо более жестокий, темный и толстый, змеится по шее, через челюсть, по щеке. Он подносит руку к волосам и трясет челкой над лицом, слабо пытаясь спрятать ее. — Что случилось с твоим лицом? — Сколько тебе лет? — Что ты здесь делаешь? — Я никогда не видел тебя в этом районе, ты богатый или что-то вроде того? —Что здесь может делать богатый ребенок? — Почему ты такой коротышка? — Ты мальчик или девочка? — Откуда ты? Изуку ссутулился. Слишком много людей разговаривают. Он не знает, кому отвечать и что говорить. — По одному, — прорывается сквозь какофонию голос учителя. Он скучный, немного усталый. Изуку украдкой смотрит на них. Женщина, думает он, с короткими рыжими волосами и белыми глазами. Она сидит на своем стуле с выражением безразличия. Его желудок скручивается. Она не вступится за него, редко кто так поступает. Она пристально смотрит на Изуку, глаза буравят его, словно он не более чем грязь на ее ботинках. — Выбери наиболее приемлемые вопросы. Ученики затихли и теперь поднимают руки. Изуку встречается взглядом с высоким брюнетом с тревожно широким телом. Он показывает на него пальцем, и парень улыбается, как будто выиграл в лотерею. — Какая у тебя причуда? Неизбежность. У Изуку возникает искушение солгать, сказать, что это ментальная причуда, усилитель интеллекта. Их легко подделать, и они уберут кричащую неоновую мишень на его спине. Но учительница отвечает за него, в ее голосе слышится веселье. — Он без причуд. О, подстрекатель. Он ошибочно полагал, что она из тех, кто закрывает на все глаза. Уф. Прекрасно. Перемена в поведении каждого почти смехотворна. Любопытство, любопытство, пытливость, готовность — все это исчезло. Освобождается место для отвратительно знакомого запаха злобы и ненависти. Руки опускаются, и Изуку не нужно смотреть вверх, чтобы увидеть выражения лиц своих новых одноклассников. Это всегда одно из трех. Ненависть. Отвращение. Жалость. — Вопросов больше нет? "Нет, ты абсолютная дрянь. Думаешь, у них есть еще вопросы?" — Хорошо, тогда займи свое место Мидория. Сзади, рядом с Кубо, — приказывает она, указывая на симпатичную девушку с темно-черными волосами. Она смотрит на пустое место рядом с ней, карие глаза сузились, она хмурится, как будто у нее отобрали самое ценное, что у нее есть. Студенты разбегаются, стулья и парты скрипят, когда они покидают уединенный уголок. "Лучше, чем когда они целенаправленно теснили меня в Тобиагару". Шаги Изуку легки; он перескакивает через заскорузлые ноги, пытающиеся поставить ему подножку. Когда он садится на свое место, его движения минимальны и обдуманны. Он достает свой блокнот — толстый, огне — и водостойкий, трудно режущийся и рвущийся, прошитый металлическими нитями и хорошо выделанной кожей. — Итак, класс…

***

«После уроков встретимся, или иначе… Понял, придурок?»

***

Жизнь бессмысленна. Амбиции. Стремления. Цели. Успехи. Ничего не стоящие в великой схеме вещей. Люди так стараются, так чертовски стараются, чтобы выжить. Чтобы увидеть еще один день, послушать, как птицы поют очередную бессмысленную мелодию, посмотреть, как облака расходятся и плывут, уходят и возвращаются. Поссориться с тем же человеком, которого, как они утверждают, любят испачкать тротуары чужой кровью и пожать руку безликим незнакомцам. Почему? Когда-то Изуку жил ради будущего, проклиная прошлое и настоящее до самого ада и обратно. Потому что он собирался стать героем. Он собирался спасать людей с ослепительной, слишком большой улыбкой и яркими, полными надежды глазами. Он отказывался признать, что будущее уже построено для него. Путь окровавлен и запятнан. Дороги из щебня и битого стекла, заброшенные деревья и гниющие ветки, бессолнечное небо и теплый влажный воздух. Он отказался и побежал в противоположную сторону, искалечил руки, бесплодно перелезая через стены и барьеры. Но его встретил тот же самый судьбоносный окровавленный путь. Он больше не чувствует разочарования, беспокойства или чего-то еще, когда сидит в грязи, покрытый пятнами и потом. Его сверстники усмехаются над ним, пинают его в бок и смеются, когда тот пробует на вкус горькую желчь. Горло горит, пока он валяется на тротуаре. Он не знает этих сверстников. Он догадывается, что это третьеклассники, трое мальчиков, которые заинтересовались новой аномалией, которая стала первой бескозыркой в младшей школе Генджисту. — Ты действительно жалок, — кривится Голубоглазый, подкрепляя оскорбление сильным пинком в бок. Он задыхается. В младшей школе дети злее, жесточе, сильнее и умнее. Дети начальной школы дергают тебя за волосы и наступают на ноги, но останавливаются, когда рядом проходит взрослый. Они называют тебя глупыми словами вроде «бесполезный» или «уродливый» которые обижают, когда тебе десять лет. Но Изуку умен и в десять, и он думает, что они звучат глупо. (Он не думает о «прощальном подарке» который они подарили ему в последний день.) В младшей школе они ломают тебе ребра и говорят, что это твоя вина. (В двенадцать лет Изуку все еще умен, но они все еще звучат глупо). — Может стоит добавить еще один шрам на твое лицо, а? — Мускулистая Голова приподнимает подбородок ногой и смотрит в глаза Изуку. Ненависть, боль, отвращение — горит ярче, чем фейерверк в новогоднюю ночь. Изуку на мгновение хочет поджечь его взглядом. Мышеголовый замирает, его нога дергается, а рычание ослабевает. Он не горит. «Печально. Было бы забавно на это посмотреть». Репа-Волос встает на колени и наносит прямой удар в лицо Изуку, смеясь, когда теплая кровь сочится из его носа, капая и пачкая серую форму. Он падает назад, прижимаясь к грубому кирпичу здания школы. Он дышит слишком тяжело, зрение теряет черные оттенки, пятна затуманивают небо. — Как насчет следующей недели, да? — Репа-Волосы смотрит на Мускулистую Голову. — Может быть, мы сможем пронести клинок твоего отца. Голубоглазый усмехается, сухо и садистски. — Может вырезать что-нибудь красивое на пятнах дерьма на твоей коже. "Это веснушки, придурок." Мускулистая Голова кивает, выходя из ступора. — Да. — Он смотрит на Изуку — веки полузакрыты, синяки, кровь и усталость — и снова улыбается. — На следующей неделе, после школы. Не опаздывай. Жизнь бессмысленна.

***

Я больше не могу платить за твое дерьмо. Нашел себе семью получше, чтобы заботиться о ней. Не связывайся со мной больше, шлюха. — Хисаши

***

Изуку не считает себя самоубийцей. Он не жаждет смерти не так, как его мать. Для него смерть — это еще один сторонний наблюдатель, еще один безликий, безымянный, бессмысленный незнакомец, которого он однажды встретит. Когда — неважно. Как — неважно. Смерть придет за каждым. Изуку знал это наверняка. Изуку скорее находится на полустаночке. Стоит неподвижно, не шевелясь, не мигая. Он наблюдает за тем, как мир проваливается и изгибается под подошвами его ног в полной апатии. Он живет жизнью боли и скуки, ненависти и гнева, усталости и меланхолии. Это не меняется, когда его выгоняют из квартиры через месяц после того, как Хисаши отказывается продолжать платить за квартиру. Изуку продает все, что может, копит деньги, которые у него есть, и ищет вокруг заброшенные здания, где можно найти приют. И хотя ситуация не меняется, он думает, что если бы смерть пришла к нему сейчас, когда ему приходиться тащить свой скудный багаж по заросшим сорняками улицам Мусутафу, он бы и глазом не моргнул. Нет, он встретил бы смерть с пустой улыбкой и тусклыми глазами. (И поэтому, возможно, он действительно меняется.) Жизнь трудна, и усилия по поддержанию одной ноги за другой изнурительны. В эти дни он не может не задаваться вопросом, была ли его мать такой же. Дышала, но не жила. Выживает. Зомби, замаскированный среди живых, здоровых и пытающихся. Он задается вопросом, будет ли он жаждать смерти, прикосновения ее холодных пальцев, улыбки ее клыкастых зубов. Он думает, что это неизбежно, ведь он ходит, дышит и выживает. Безжизненный труп, как и его мать. Здание, в котором Изуку поселился во время своих многомесячных поисков, находилось всего в сорока минутах ходьбы от школы. Ближе, чем его старый дом, но в гораздо более опасном районе. В Токио говорят, что ночь никогда не спит. Что машины всегда едут, а люди никогда не перестают танцевать, и никто не устает, несмотря на луну и звезды. Изуку считает, что этот район неухоженный и опасный, похож на него. Когда он пробирается по переулкам и маленьким проходам, люди бодры, оживлены и процветают. Он застает женщину в нижнем белье и шубе из искусственного меха, проводящую краем длинного накрашенного ногтя по руке грузного мужчины с бледно-розовыми щеками и тонкой реденькой бородкой. Он слышит шум разъяренных пьяниц, которых вышибалы вышвыривают из баров, как они бьются о металлические мусорные баки, выкрикивая оскорбление за оскорблением. Слышит музыку многочисленных ночных клубов, построенных в этом районе. Ровный ритм, слегка покачивая головой в такт «раз-один два, три». Никто не обращает на него ни малейшего внимания: паренек со шрамами на коже и в грязной одежде, усталый и задумчивый. Он идеально подходит. Он подходит к высокому проволочному забору и ухмыляется. Она вдвое выше его роста. десять футов скрещенной, плохо скрученной меди. За ним, слева от переулка, стоит небольшой дом. Изуку потратил недели на поиски. Это было далеко не идеальное место с поросшим мхом, сырым деревом и следами ожогов по всем стенам. Замок на двери был сломан, а сорняки в маленьком саду у крыльца заросли слишком длинные и свернутые. Но система водоснабжения чудесным образом работала, хотя ему нужно было почистить маленький бак для воды, а электрический блок нуждался только в небольшой переделке проводки и источнике. Все было спрятано и удобно. Учитывая, что он сидел на корточках, Изуку не жаловался. Он подтянул лямки рюкзака и полез вверх. Он напрягает свои уставшие, израненные мышцы, и металл впивается в кожу рук. Свободная медь протыкает материал его хорошо разношенных ботинок и пускает кровь. Он шипит, когда шатающийся гвоздь цепляет его ладонь, сглатывает вопль, когда кожа его руки задевает металлическую ржавчину. «По крайней мере, лучше первой попытки». Когда он перепрыгивает через верх, он упирается ногами и приседает, чтобы уверенно приземлиться на мусорный контейнер, стоящий слева от забора и скатиться с него. Возможно, немного грустно, что такой молодой человек, как он, так привык прыгать с заборов и бегать по переулкам. Изуку не зацикливается на этом. Так он выживает. Он идет дальше и поворачивает направо, в очень тесное помещение. Убогий дом стоит между кучей других убогих домов и старых магазинов, в которых до сих пор работают владельцы с тростями в руках и ружьями под будками. Изуку кивает тем, кто его приветствует. «Всемогущий с трудом ходил бы здесь». Раздается выстрел, вырывая Изуку из его размышлений. Он вздрагивает и теряет равновесие, спотыкаясь о пустые бутылки и брошенный мусор. Он ускоряет шаг, спотыкаясь у входа, перешагивая через сорняки, грязь и беспорядок. Внутри все так же ветхо, как и неделю назад. — К черту мою жизнь.

***

«Какая красивая паучья лилия. Это мне?»

***

Изуку — маленький, загнанный в угол и посаженный в клетку. Он не разговаривает, если может помочь; не смотрит вверх и не поднимает руку. Он смирный, без причуд, бесполезный. Он не представляет угрозы, и никогда не представлял.

***

«Он чудовище».