Тихий демон у подножья Фудзи

Первые лучи солнца, пробивавшиеся сквозь сёдзи, казались Кеншину обвинением. Он лежал неподвижно, притворяясь спящим, каждый мускул его тела был напряжён до боли. Томас спал рядом, его дыхание было ровным, а рука бессознательно лежала на талии Кеншина. Это простое, доверчивое прикосновение обжигало сильнее любого серебра. Он помнил всё. Каждое прикосновение, каждый стон, каждую унизительную, прекрасную секунду, когда он позволил этому человеку, этому смертному, заглянуть в самую сердцевину его существа. Стыд наполнял его, едкий и густой. Что это было? Миг слабости? Часть какой-то изощрённой охоты? Но нет, в тот момент не было никакого плана, только животная, всепоглощающая потребность подчиниться, отдаться, чувствовать. Как только Томас зашевелился, Кеншин притворно потянулся и поднялся, торопливо запахивая кимоно. Он не смотрел на него. — Доброе утро, — голос Томаса был хриплым от сна, но тёплым. Кеншин лишь кивнул, поднося к его губам чашку с водой. Его пальцы дрожали. «Я принесу завтрак,» — прозвучало в голове Томаса, и голос снова был отстранённым, ледяным. Затем Кеншин быстро вышел, словно спасаясь бегством. Так начался их новый ритуал. Кеншин стал тенью — услужливой, но невидимой. Он ухаживал за Томасом с болезненной, дотошной точностью: менял повязки, готовил еду, поправлял одеяло. Но он избегал взгляда, не отвечал на попытки заговорить, а если и говорил, то только на языке первозвука, возводя между ними прежнюю стену. Стыд перерастал в панику. Он поймал себя на том, что анализирует каждое своё движение: не слишком ли долго он держал чашку, не была ли его походка слишком плавной, не выглядел ли он... доступным? Он, древний йокай, боялся показаться доступным. А Томас... Томас только сильнее тянулся к нему. Эта ночь не отпугнула его. Наоборот, она придала Кеншину новое, головокружительное измерение. Видеть этого могущественного демона таким уязвимым, таким податливым... Это было самой сильной наркотической привязанностью, которую он мог вообразить. Он искал любые предлоги для контакта. — Кеншин, не мог бы ты помочь мне перевязать руку? Там, сзади, неудобно. — Кеншин, эта книга слишком тяжёлая, я не могу её удержать. Почитаешь мне? — Похоже, у меня снова поднимается температура. Ты не мог бы посидеть со мной? Каждую просьбу Кеншин исполнял с одинаковой, безжизненной эффективностью. Он подходил, делал что нужно, и немедленно отступал назад, в безопасную дистанцию. Он больше не философствовал о природе вселенной. Он не рассказывал легенд. Он был просто функцией. Слугой. Но Томас видел то, что Кеншин пытался скрыть. Как его уши под фиолетовыми прядями краснели, когда Томас «случайно» касался его руки. Как его дыхание сбивалось, когда Томас подолгу смотрел на него. Как его жёлтые глаза, полные смятения, иногда на секунду встречались с его взглядом, прежде чем демон заставлял себя отвести глаза. Однажды вечером Томас, уставший от этой пантомимы, схватил его за запястье, когда тот ставил на стол чашку с чаем. — Хватит, — тихо сказал Томас. — Хватит бегать. Кеншин замер, его рука задрожала в захвате Томаса. Он не пытался вырваться. «Я не бегаю,» — мысль прозвучала слабо, почти по-детски. — Врёшь, — Томас провёл большим пальцем по его внутренней стороне запястья, чувствуя бешеный пульс. — Ты боишься. Но не меня. Ты боишься себя. Того, что ты почувствовал. Кеншин закрыл глаза, его лицо исказилось от внутренней борьбы. «Я не должен был... Это неправильно...» — Почему? — Томас притянул его ближе, заставляя того опереться о кровать. — Потому что ты демон? Или потому что тебе это понравилось больше, чем ты готов признать? Кеншин резко дёрнул головой, но не в знак отрицания, а от отчаяния. Он был загнан в угол, и единственный выход, который он видел, — это снова наброситься, укусить, оттолкнуть. Но он не мог. Не теперь. Не после того, как Томас видел его плачущим от наслаждения. «Оставь меня,» — это прозвучало как мольба. — Нет, — Томас прикоснулся губами к его ладони. — Я не оставлю тебя. Никогда. И в тишине комнаты, под приглушённый звон фуринов, Кеншин понял, что проиграл. Не битву, а войну. Он больше не был охотником. Он был добычей, которая добровольно легла в капкан и теперь боялась той свободы, что ждала её снаружи. А Томас, гладя его по волосам, знал, что самая опасная охота только начинается. И его добыча была прекраснее любого призрака. Тишина в поместье стала густой, как смола. Кеншин превратился в призрака — идеально ухаживающего, безмолвного, неуловимого. Он отвечал на прямые вопросы односложными мысленными посланиями, его движения были выверенными и безжизненными. Кажется, он даже дышал тише, стараясь не нарушать воздух вокруг себя больше необходимого. Томас наблюдал за этим с болезненной улыбкой. Его попытки заговорить, прикоснуться, напомнить о той ночи разбивались о ледяную стену. Кеншин отстранялся с такой скоростью, словно его пальцы были раскалённым железом. — Мы не можем вечно сидеть в этих четырёх стенах, — заявил Томас однажды утром, ломая ритуал молчания за завтраком. — Мы снова идём в город. Кеншин, стоявший у окна, замер. Его спина напряглась. «Нет необходимости.» — Есть моя необходимость, — парировал Томас. — Я задыхаюсь. Или ты забыл, что я твой пленник? Это было низко. Он видел, как сгорбились плечи Кеншина. Демон медленно обернулся. Его жёлтые глаза, полные укора и чего-то ещё — возможно, страха, — встретились с взглядом Томаса. «Ты не пленник.» — Тогда докажи. Выведи меня. Город на этот раз встретил их не оглушительным гулом, а приглушённым рокотом. Кеншин шёл рядом, закутавшись в своё кимоно с поднятым капюшоном, но на этот раз его отстранённость казалась иной. Он не пялился на людей с холодным любопытством учёного. Он смотрел на них украдкой, как бы сравнивая. Он видел, как они смеются, касаются друг друга, ссорятся и мирятся. И в его позе читалось не отвращение, а... тоска. Томас вёл его в маленький, неприметный бар в задворках Сибуи. Он заказал виски, затем ещё, и ещё. Кеншин сидел напротив, не притрагиваясь к своему стакану с водой, и наблюдал, как алкоголь разжигает огонь в глазах Томаса, как его речь становится громче, жесты — размашистее. — Ты видишь их? — Томас мотнул головой в сторону парочки, целующейся в углу. — Они не боятся. А ты... ты боишься даже посмотреть на меня. «Я не боюсь,» — мысль прозвучала слабо, как оправдание ребёнка, пойманного на краже сладостей. — Врёшь, — Томас хмыкнул и осушил свой бокал. — Ты трус. Великий и ужасный Кеншин, который боится собственных чувств. Он продолжал пить, его слова становились всё более громкими, бессвязными и ядовитыми. Он говорил о той ночи, о том, как Кеншин дрожал под ним, о том, как он, Томас, приручил демона. Кеншин сидел не шелохнувшись, сжавшись внутри себя, но Томас видел, как сжимаются его кулаки под столом. Когда Томас окончательно опьянел, Кеншин без слов оплатил счёт и повёл его к выходу. На улице Томас повесился на него, его дыхание пахло перегаром и дерзостью. — Ну что, могущественный? — он тыкал пальцем в капюшон Кеншина, его речь заплеталась. — Где твоя сила сейчас? А? Ты мой... Ты понял? Мой. Он прижимался всем телом, его руки скользили по кимоно, грубо, требовательно. Кеншин молча вёл его по темнеющим улицам, стараясь избегать людных мест. Его терпение было почти сверхъестественным. В тёмном, грязном переулке Томас окончательно потерял берега. Он прижал Кеншина к стене, его лицо было искажено пьяной уверенностью и желанием. — Я хочу... Сейчас, — он рылся в одежде Кеншина, его движения были неуклюжими и агрессивными. — Ты же хочешь... Снова... Ведь хочешь... В его глазах не было ничего от того человека, что с такой нежностью прикасался к нему тогда ночью. Это был другой — приставучий, пьяный, опасный. И в тот момент, когда рука Томаса потянулась к поясу его кимоно с явным намерением взять силой то, что было дано добровольно, что-то в Кеншине щёлкнуло. Не ярость. Не обида. Холодная, безжалостная ясность. Его движение было молниеносным и абсолютно точным. Он не оттолкнул Томаса. Он даже не ударил его. Его пальцы сложились в специфический жест, и он с давлением, выверенным до миллиметра, надавил на точку на шее Томаса, прямо под челюстью. Глаза Томаса расширились от шока. Его руки разжались. Он попытался что-то сказать, но вместо слов вырвался лишь короткий, сиплый выдох. Затем его тело обмякло, и он рухнул вперёд. Кеншин поймал его без единого усилия. Он подхватил его на руки, как ребёнка, и беззвучно понёс по ночным улицам к дому. Никто не обратил на них внимания — просто один странно одетый мужчина несёт своего пьяного друга. Он уложил Томаса на его футон, снял с него грязную одежду, аккуратно сложил её и накрыл его одеялом. Затем он сел в своём обычном углу, скрестив руки на груди, и уставился в одну точку. Внутри него не было гнева. Не было и удовлетворения. Была лишь пустота и горькое понимание. Он пытался бежать от своей природы, от своей силы, притворяясь хрупким, позволяя Томасу доминировать. Но в момент настоящей угрозы его инстинкты сработали сами. Быстро, эффективно, безжалостно. Он не был жертвой. Он никогда ею не был. И Томас, в своём пьяном забвении, просто напомнил ему об этом жёстком и неприглядном факте. Когда Томас пришёл в себя утром, его голова раскалывалась, а во рту был мерзкий привкус. Он с трудом вспомнил вчерашний вечер. Стыд накатил на него тяжёлой, горячей волной. Он увидел Кеншина, сидящего в том же положении, с тем же отсутствующим выражением. — Кеншин... я... — его голос скрипел. — Что я... я не помню... Кеншин медленно повернул к нему голову. Его жёлтые глаза были пусты. «Ты попытался взять то, что не принадлежит тебе по праву,» — прозвучало в голове Томаса, и в этом мысленном голосе не было ни гнева, ни упрёка. Только констатация факта. Холодной, неумолимой правды, которая легла между ними тяжёлым, невидимым камнем.