Игра на опережение

      Зелёное пламя камина угасло с тихим шипением, оставив Драко и Гермиону стоять в звенящей тишине просторного, холодного холла Малфой-мэнора. Воздух был густым и неподвижным, пахнущим старой пылью, воском и дорогим деревом. Прежде чем глаза успели привыкнуть к полумраку, из самой тени отделилась высокая, аристократичная фигура Люциуса Малфоя. Он опирался на изысканную трость, и его бледные, ледяные глаза медленно скользнули по ним, задержавшись на Гермионе с холодным, изучающим интересом, в котором не было привычного отвращения, а лишь расчётливое любопытство.       Гермиона почувствовала, как кровь разом отхлынула от её лица. Сердце застучало где-то в горле, сжимаясь знакомым страхом. Каждый инстинкт кричал, что это ловушка.       «Боже, как я могла быть такой дурой?» - пронеслось в её голове, пока она на автомате, движимая выученным этикетом, произнесла:       - Мистер Малфой, - к её собственному удивлению, голос прозвучал ровно и спокойно.       Драко напрягся, как струна. Он инстинктивно сместился, поставив себя буквально на полшага между отцом и Гермионой, его плечо теперь частично заслоняло её. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки у бедер.       - Отец, нам необходимо воспользоваться библиотекой, - произнёс он, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. - Мы ненадолго.       Он замер, ожидая взрыва, намёка на недовольство, ледяной отповеди - но Люциус лишь медленно, как маятник, кивнул, не сводя с Гермионы своего тяжёлого, нечитаемого взгляда. Затем он молча, с изящным, почти театральным жестом, указал длинными, бледными пальцами в сторону тёмного коридора.       «Что за игра? Что он замышляет?» - лихорадочно думала Гермиона. Она чувствовала на своей спине тяжёлый, буравящий взгляд Люциуса, пока они с Драко не свернули за угол, и ощущение не исчезло, даже когда он скрылся из виду.       Массивные дубовые двери библиотеки бесшумно отворились перед ними, и Гермиона замерла на пороге, буквально поражённая открывшимся видом. Её губы разомкнулись в безмолвном изумлении, а глаза расширились.       «Это... невозможно...»       Библиотека была не комнатой, а целым миром. Она простиралась ввысь на несколько этажей, теряясь где-то в дымке под самым потолком. Бесчисленные античные стеллажи из тёмного, почти чёрного дерева уходили в бесконечность в обе стороны, соединенные ажурными винтовыми лестницами и мостиками, которые висели в воздухе без видимой опоры. Фрески на гигантском сводчатом потолке изображали сложные сцены из магической истории, и они мягко двигались, оживая при их появлении - маги склонялись над свитками, алхимики помешивали зелья в котлах. Воздух был густо наполнен сладковатым ароматом старого пергамента, переплетной кожи и чего-то ещё - неуловимого, острого и волшебного, самого запаха знания.       - Я... даже в самых смелых мечтах не могла представить... - прошептала Гермиона, не в силах оторвать взгляд от этого великолепия. Её пальцы дрожали от почти физического желания прикоснуться к этим сокровищам, пролистать эти фолианты.       Драко наблюдал за её реакцией с неожиданным теплом в груди. Он видел не жадность, не зависть, а чистый, неподдельный трепет, и это отзывалось в нём самом - он и сам всегда очень любил эту библиотеку, её тишину и её тайны.       - Ты можешь говорить громче, - сказал он, и в его голосе прозвучала лёгкая, почти застенчивая усмешка. - Здесь нет мадам Пинс, чтобы шикать на нас.       Он подошёл к огромному, испещрённому символами листу пергамента, висевшему на стене. Стоило ему приблизиться, как чернила на нём зашевелились и запереливались, складываясь в сложную, постоянно меняющуюся систему каталога.       - Обливиэйт, верно? - уточнил он, уже обращаясь к пергаменту.       Гермиона лишь кивнула, всё ещё не в силах отвести глаз от бесконечных рядов книг. Её детская мечта о собственной, скромной библиотеке вдруг показалась жалкой и наивной по сравнению с этим царством знаний.       Неожиданно в воздухе что-то щёлкнуло. С нескольких высоких полок одновременно сорвались десятки книг, мягко зависли в воздухе и закружились, образуя живой, упорядоченный поток над их головами, словно стая послушных птиц.       - Это... все книги с упоминанием Обливиэйта? - её голос дрогнул от благоговейного ужаса. - Я сегодня полдня вручную перебирала... - она не закончила, окончательно пораженная магией и эффективностью этого места. Её пальцы инстинктивно потянулись к ближайшему массивному фолианту в потрёпанном кожаном переплёте, но вдруг остановились в сантиметре от него, будто обжегшись. Воспоминание о том, где она находится, и чьи это книги, нахлынуло холодной волной.       Драко, заметив её колебание, её отдернувшую руку, неожиданно мягко сказал:       - Можешь брать любые. Они... - он сделал паузу, - проверены. Они безопасны. Я ручаюсь.       Ободрённая его словами, Гермиона осторожно, с почти религиозным уважением, сняла книгу с потока и открыла её. Страницы сами легли перед ней на нужный раздел, и её глаза сразу же нашли искомое. «Если бы в Хогвартсе была такая система, я бы сдала все экзамены на год раньше...»       Они приступили к поиску информации, что поможет родителям Гермионы. Тишину библиотеки нарушал лишь шелест страниц и лёгкий скрип пера, выводившего аккуратные строки на пожелтевшем пергаменте. Гермиона сидела, склонившись над столом, заваленным древними фолиантами и потрёпанными рукописями. Её пальцы быстро листали хрупкие страницы, а глаза жадно впитывали каждую строчку, словно боясь упустить хоть малейшую подсказку.       Гермиона не ожидала, что Драко присоединится к ней за поисками, но он сидел рядом, с почти неестественной для него сосредоточенностью и просматривал стопки книг, время от времени протягивая ей очередной том с закладкой на нужной странице.       - Вот, посмотри на этот отрывок, - его голос звучал ровно. - Здесь снова упоминается комбинация вложения воспоминаний с контрзаклятием.       Гермиона тут же хватала книгу, её взгляд пробегал по тексту, а губы шепотом повторяли прочитанное. Она сразу делала пометки на своем пергаменте, заполняя один за другим. Некоторые записи дублировались - видимо, информация встречалась в разных источниках. Но кое-что было совершенно новым, и тогда её перо начинало двигаться ещё быстрее, будто боясь не успеть за потоком мыслей.       Внезапный тихий хлопок заставил вздрогнуть Гермиону и оторваться от сложного текста. Перед ней стояла маленькая, изящная эльфийка в безупречно чистом жёлтом платьице с кружевным фартуком и наколенниками. Она держала серебряный поднос, на котором с идеальной симметрией был расставлен изысканный фарфоровый чайный сервиз и несколько видов аппетитных пирожных, украшенных взбитыми сливками и ягодами.       «Почему Добби был вынужден носить грязную наволочку, если здесь эльфы выглядят так... по-другому?» - промелькнуло в голове Гермионы контрастное воспоминание, пока она с лёгким замешательством разглядывала опрятный, почти нарядный внешний вид эльфийки.       - Мистер Драко, где решите пить чай? - спросила эльфийка мелодичным, почти певучим голосом. Затем её большие, выразительные глаза повернулись к Гермионе, и в них не было ни страха, ни подобострастия, лишь вежливое любопытство: - Мисс...?       - Гермиона Грейнджер, - автоматически представилась она, всё ещё не вполне оправившись от удивления.       - Тинки, мисс Гермиона, - эльфийка сделала изящный, отрепетированный книксен, склонив голову, но не опускаясь на колени. - Очень приятно.       - Тинки, поставь на тот стол у окна, пожалуйста, - мягко, без привычных приказов, распорядился Драко, кивнув в сторону массивного дубового стола, залитого сейчас последними лучами заходящего солнца.       «Пожалуйста?!» - Гермиона непроизвольно широко раскрыла глаза, наблюдая, как эльфийка с лёгкостью парит в воздухе поднос и начинает расставлять сервиз с почти художественной точностью. Её разум отказывался верить в происходящее - Драко Малфой, наследник одного из самых древних и гордых родов, вежливо, почти по-дружески обращается с домовым эльфом? Мир определённо перевернулся с ног на голову.       - Знаю-знаю, о чём ты сейчас думаешь, - Драко поднял руки в защитном жесте, заметив её изумлённый, почти подозрительный взгляд. На его губах играла лёгкая, смущённая улыбка. - Она свободный эльф. Я освободил ее, но она решила остаться, - он неожиданно усмехнулся. - И, поэтому, по всем законам логики и справедливости, ты должна мне один из твоих знаменитых значков... как его там... - он щёлкал пальцами, притворно пытаясь вспомнить, но по блеску в его глазах было ясно, что он прекрасно знает название.       - ГАВНЭ! - Гермиона рассмеялась - громко, искренне. - Конечно, у меня есть запасные значки! Один твой!       Её смех прозвучал неожиданно громко в торжественной тишине библиотеки, отозвавшись лёгким эхом под сводами. Драко ухмыльнулся в ответ, явно довольный эффектом.       Они переместились к столу у окна, где Тинки расставила изысканный сервиз. Драко разлил чай по тонким фарфоровым чашкам. Неловкое молчание повисло между ними, нарушаемое лишь лёгким звоном ложек.       - Честно говоря, я была удивлена тем, как ты общаешься с Тинки. Это не вписывается в образ... - она запнулась.       - Мрачного Пожирателя смерти? - закончил он за нее, и в его глазах мелькнула тень былой насмешки, но без привычной едкости.       - Я хотела сказать - «продукта многовековых чистых кровей», - парировала Гермиона, чувствуя, как возвращается её уверенность.       Уголок рта Драко дрогнул.       - Ты была права, знаешь ли. Насчёт всего этого, - он сделал неопределённый жест рукой, будто охватывая всё вокруг - и библиотеку, и особняк, и всё своё наследие. - Просто потребовалось почти умереть и посмотреть, как умирают другие, чтобы это осознать.       Гермиона молчала, потрясённая этим неожиданным признанием.       - Я не хотела быть правой именно таким образом, - тихо сказала она. - Никто не должен через это проходить.       Неловкая пауза повисла между ними, наполненная тяжестью сказанного. Чтобы разрядить напряжение, Гермиона взяла с тарелки пирожное - воздушное безе с нежным кремом и свежими ягодами. Она откусила небольшой кусочек, и её глаза непроизвольно расширились от удивления.       - О, это... невероятно вкусно, - вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Сладость была идеально сбалансированной, безе таяло во рту, а кислинка ягод освежала вкус.       Драко, казалось, был слегка смущен её непосредственной реакцией, но в его взгляде мелькнуло удовлетворение.       - Тинки неплохо готовит, - произнёс он, стараясь сохранить безразличный тон, но небольшая улыбка выдавала его. - Особенно ей удается выпечка. Мать говорит, что её рецепт лимонных тартов восходит ещё к прабабке.       Он тоже взял пирожное, отломив аккуратный кусочек вилкой.       - После... всего случившегося, - продолжил он тише, - я распорядился, чтобы на кухне готовили больше сладкого. Глупо, конечно. Но матери это нравится.       Гермиона смотрела на него, внезапно осознавая, что за этими простыми словами о пирожных скрывалось нечто большее - попытка создать каплю нормальности в доме, где её не было так долго.       - Это не глупо, - тихо сказала она. - Иногда именно маленькие вещи... помогают пережить большие.       Она доела своё пирожное, и на мгновение они просто сидели в тишине, наслаждаясь сладостью и временным перемирием, которое она принесла.       - Ну что ж, - наконец сказал Драко, отставляя пустую чашку. - Думаю, мы оба достаточно отдохнули от мрачных мыслей. К книгам возвращаемся, Грейнджер?       Гермиона кивнула, с лёгкой улыбкой поднимаясь из-за стола. Возможно, это и было началом самого странного перемирия в её жизни, но почему-то оно казалось ей гораздо более настоящим, чем все прошлые годы вражды.       Часы пролетели незаметно. Солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна, постепенно сменились мягким свечением магических ламп. Когда Гермиона наконец оторвалась от чтения, её шея заныла от напряжения, а глаза слезились от усталости.       - Думаю, на сегодня хватит, - она потянулась, разминая затекшие мышцы. - Мы собрали достаточно материала. Пора это проанализировать.       Драко с облегчением откинулся на спинку своего кресла, проводя рукой по лицу. Он выглядел почти таким же измождённым, но в его позе читалось скорее удовлетворение, чем раздражение.       - Наконец-то, - он фыркнул, но без злости. - Я уже начал забывать, как выглядит мир за пределами этих книг.       Гермиона слабо улыбнулась, несмотря на усталость, и принялась раскладывать перед собой самые важные, по её мнению, записи. Она углубилась в сравнительный анализ, её взгляд скользил по строчкам, выискивая малейшие зацепки среди сухих теоретических выкладок.       - Меня пугают версии с разломом разума, - наконец выдохнула она, с силой отодвигая в сторону один из самых объёмных свитков, где описывалась именно такая методика. Слово «разлом» звучало слишком грубо и окончательно.       Драко протянул руку к отложенному пергаменту и пробежался глазами по написанному.       - Это те, что предполагают нахождение бреши в твоём заклинании и её расширение? До тех пор, пока оригинальные воспоминания не хлынут наружу, сметая наложенную ложь?       - Именно, - подтвердила Гермиона, сжимая виски пальцами. У неё начиналась головная боль. - Я боюсь, что их разум не выдержит этого напора. Это как пробить плотину в надежде, что поток воды не смоет всё поселение ниже по течению.       - Именно такую технику практикуют колдомедики и авроры, - холодно констатировал Драко. - Когда нужно вытащить информацию любой ценой, а состояние свидетеля - фактор второстепенный.       Гермиона с горечью усмехнулась:       - И я сейчас понимаю, почему мне все поголовно отказывали. Это не лечение, это пытка с непредсказуемым исходом. Если бы нужно было вернуть пару часов, один стёртый эпизод… конечно, я бы рискнула. Но у меня… - её голос дрогнул, - у меня совершенно другая ситуация. Я вырезала из их жизни годы. Целые пласты любви, ссор, радостей, моих первых слов и шагов.       - Ты много куда обращалась? - спросил Драко, откладывая пергамент.       - Ко всем целителям по всей Европе, чьи контакты смогла найти. Ответы были одинаковыми - вежливые, сочувствующие, но твёрдые отказы.       Он хмыкнул, и в этом звуке слышалось не удивление, а скорее знакомое с циничное понимание.       - Я склоняюсь к тому, чтобы идти от обратного, - твердо проговорил он. - Не взламывать их разум в поисках старого, а аккуратно… наложить поверх их нынешних воспоминаний то, что помнишь ты. Создать не разлом, а мост. Мы встречали подобные теории.       - Да, вот записи, - Гермиона с новым рвением протянула ему другой, менее потрёпанный листок. - Я тоже склоняюсь к этому. Комбинация Легилименции в сочетании с направленным контрзаклятием, применённым человеком, который накладывал первичный Обливиэйт. Это не разрушение, а… переписывание. Исправление ошибки тем же пером.       Драко быстро пробежался глазами по тексту, и на его лице появилось искреннее недоумение.       - Почему тебе никто не предложил эту версию?       Горькая улыбка снова тронула губы Гермионы.       - Мне ничего не предлагали вообще. Просто приходили отказы. Почти все, в той или иной форме, ссылались на внутренние уставы, запрещающие принимать пациентов магловского происхождения. Остальные, я уверена, даже не вчитывались в суть.       - Это жестоко, - тихо, но с какой-то стальной нотой сказал Драко.       - Кто-то, возможно, побоялся ответственности из-за масштаба вмешательства, - пожала плечами Гермиона, пытаясь быть справедливой. - А некоторые, скорее всего, даже не рассматривали этот вариант. В стандартных протоколах не предполагается, что тот, кто накладывал заклятие, будет участвовать в его снятии. Им проще думать о взломе.       - Но по сути, у нас есть идеальные условия, - заключил Драко, снова глядя на неё с деловым интересом. - Ты - и источник проблемы, и источник её решения. У тебя есть воспоминания, и именно ты накладывала заклинание. Это даёт нам уникальный шанс.       Энтузиазм в его голосе немного угас, когда Гермиона потупила взгляд.       - В этом-то и загвоздка, - прошептала она. - Пласт стёртых воспоминаний слишком велик. А я… я не могу вспомнить всё. Мои собственные ранние воспоминания обрывочны. Я даже не знаю, с какого возраста они начинаются. Как я могу вернуть им то, что сама с трудом могу ухватить?       Драко внимательно выслушал её. Затем он медленно наклонился вперёд, уперев локти в стол, и его взгляд стал интенсивным, почти гипнотическим.       - Для этого и нужна легилименция, - объяснил он терпеливо. - Она позволяет проникнуть в самые глубины сознания, даже в те воспоминания, которые ты не осознаёшь. Они там есть - просто скрыты.       Гермиона замерла, переваривая его слова. Поэтому он дополнил:       - К тому же, я находил упоминания, что воспоминания редко существуют изолированно. Они связаны, как звенья цепи. Одно яркое, вернувшееся воспоминание может потянуть за собой ближайшие по времени. Это не будет лавинный эффект, как с разломом памяти, ведь вкладываются несколько частей, которые потом объединяются.       - Да… ты прав, - она прошептала, и в её глазах вспыхнула надежда. - Ты абсолютно прав! Это… это действительно может сработать!       Она вдруг вскочила со своего места, её лицо озарилось редкой для последних месяцев радостью. Она схватила свои записи и прижала их к груди.       - О Боже! Я... я приближаюсь к цели! По-настоящему! Мои родители… я смогу их вернуть!       Её голос дрожал от переполнявших её эмоций, а глаза сияли так ярко, что Драко на мгновение растерялся, заворожённый этим преображением.       - Спасибо, Малфой, - она искренне, прямо посмотрела на него, и в её взгляде не осталось и тени былой неприязни. - Спасибо огромное! Ты не представляешь...       Импульсивно, на волне эйфории, она сделала резкий шаг вперёд, как будто собираясь обнять его в порыве благодарности, но вовремя остановилась, буквально в сантиметре от него, слегка смутившись и отшатнувшись назад. Вместо этого она лишь сжала руки с бумагами перед собой, с трудом сдерживая бурю эмоций, готовую вырваться наружу.       Драко, к его собственному удивлению, не стал язвить насчёт её порыва. Он видел это чистое, детское счастье на её лице и понимал его цену. Он лишь слегка, почти незаметно кивнул, позволяя ей этот миг ничем не омрачённой надежды, и отвёл взгляд, делая вид, что очень заинтересованно рассматривает узор на пергаменте.       Но вскоре её выражение лица снова стало серьёзным.       - Теперь мне нужно найти легилимента… и, собственно, самих родителей, - она вздохнула. - Я даже не представляю, где их искать.       Драко задумался на секунду, затем твёрдо сказал:       - Я могу помочь.       Гермиона подняла на него удивлённый, почти неверящий взгляд. Она ожидала максимум - доступа к библиотеке, возможно советов, - но не этого.       - Как? - выдохнула она, не понимая.       - Я легилимент и окклюмент, - он произнёс это так же спокойно и просто, будто сообщал, что умеет летать на метле. - Довольно сильный, если что. Я могу войти в твой разум, помочь найти нужные воспоминания, вытащить их… и перенести в сознание твоих родителей.       Гермиона застыла, её брови медленно поползли вверх от изумления. Она смотрела на него, словно видя впервые.       - Ты… серьёзно? - в её голосе звучало не столько недоверие к нему, сколько потрясение от самого факта.       - Вполне, - он пожал плечами, но в его позе читалась уверенность, не оставляющая сомнений. - Я понимаю, мы не друзья и всё такое. Если не доверяешь мне в таком… деликатном вопросе, можешь обратиться к моей матери - она врождённый легилимент, один из сильнейших, которых я знаю. Но, - он посмотрел на неё прямо, без уловок и намёков, - я предлагаю свою помощь. Без условий.       Гермиона медленно опустилась обратно в кресло, обдумывая его слова. Её ум анализировал риски, возможности, саму сюрреалистичность ситуации. И вдруг одно из давних недоумений прояснилось.       - Теперь понятно, - она тихо прошептала, - как ты выжил, не опознав нас в своём же поместье. Если бы Волдеморт хоть на секунду догадался, что ты нас узнал и солгал об этом…       Лицо Драко на мгновение потемнело, черты заострились, будто от внезапной внутренней боли. Он резко отвернулся, чтобы скрыть выражение своего лица.       - От пыток это меня не спасло, - его голос стал тише, ниже и жёстче, в нём зазвучала сталь, закалённая в страхе. - Но от смерти - определённо.       Он явно не хотел развивать эту тему дальше, и Гермиона, почувствовав ледяную волну, исходящую от него, не стала настаивать. Некоторые шрамы были ещё слишком свежи. Вместо этого она сделала глубокий вдох и перевела разговор в практическое русло.       - Хорошо… допустим, с легилименцией мы как-нибудь разберёмся. Это одна проблема. Но как найти самих родителей? Это же иголка в стоге сена.       Драко задумался, его взгляд блуждал по бесконечным рядам книг, словно ища ответ там. Затем его выражение стало более оживлённым, в глазах вспыхнула искорка азарта исследователя.       - Знаешь, чисто теоретически… - он начал медленно, выстраивая логическую цепь, - может существовать заклинание поиска? По крови, например? Что-то вроде усовершенствованных Протеевых чар или модифицированного Ревелио, направленного на родственные узы.       Гермиона замерла, её ум, всегда жаждавший сложных задач, уже начал лихорадочно перебирать возможные варианты, комбинируя известные ей заклинания и ритуалы.       - Я… честно говоря, не задумывалась об этом в таком ключе, - она призналась, и в её голосе прозвучал стыд за этот пробел в планировании. - Я была так сосредоточена на Обливиэйте, что забыла о самой цели. Но это… это звучит как отличный план!       Если они найдут подобное заклинание, она сможет отыскать родителей уже через неделю, а не месяцы или даже годы. О таком исходе она не смела и мечтать ещё час назад. Впервые за долгое время будущее начало казаться ей не таким уж тёмным и безнадёжным.       - Значит, завтра снова в библиотеку? - спросил Драко, поднимаясь из-за стола и с лёгким стоном разминая затекшую спину. В его тоне слышалась уже не обязанность, а скорее азарт предстоящей охоты за знаниями.       Гермиона улыбнулась - устало, но с тем самым огоньком решимости, который когда-то помог ей пройти через всё.       - Завтра в библиотеку, - подтвердила она, уже мысленно составляя список разделов, которые им предстояло изучить.       Их уединение нарушил лёгкий шорох шёлкового платья. Гермиона перевела взгляд на вошедшую в библиотеку Нарциссу Малфой. Хозяйка поместья выглядела безупречно - её платье цвета слоновой кости идеально сидело на стройной фигуре, а волосы, уложенные в элегантную причёску, блестели в свете магических светильников.       - Добрый вечер, молодые люди, - её голос звучал мягко и приветливо. Глаза Нарциссы остановились на Гермионе, и в них не было ни капли привычного для чистокровных волшебников высокомерия. - Гермиона, какой приятный сюрприз! Я не ожидала увидеть вас так скоро, но искренне рада.       Гермиона почувствовала, как её спина непроизвольно выпрямилась. "Она называет меня по имени?"       - Чем вы занимаетесь? - продолжила Нарцисса, её взгляд скользнул по разложенным на столе книгам. - Приближается время ужина, Гермиона, не составите нам компанию?       Драко напрягся. Его пальцы непроизвольно сжали край стола. "Ужин? Мать, что ты задумала?" - пронеслось у него в голове, пока он с лёгким подозрением наблюдал за неожиданно тёплым приёмом.       Гермиона поспешно встала, сглатывая комок в горле.       - Простите, миссис Малфой, но я, пожалуй, откажусь. Мне пора возвращаться, - её голос звучал вежливо, но с лёгкой дрожью. - Но благодарю вас за приглашение и за возможность воспользоваться вашей потрясающей библиотекой.       Нарцисса улыбнулась, и в её глазах Гермиона прочитала что-то странное - не то понимание, не то огорчение от отказа.       - Дорогая, пожалуйста, называйте меня просто Нарциссой, - поправила она её с лёгкостью, от которой у Гермионы перехватило дыхание. - Очень жаль, что вы уже уходите. Успели найти то, что искали?       - Да, мы нашли, - неожиданно, чуть резковато, вмешался Драко, вставая и занимая позицию между ними, словно пытаясь физически оградить Гермиону от проницательного взгляда матери. - Завтра мы продолжим. Здесь.       Он перевёл взгляд на Гермиону, и в его глазах она прочла что-то неуловимое - словно он пытался передать ей сообщение без слов.       Она кивнула, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар.       - Я провожу тебя до камина, - добавил Драко, его голос не оставлял пространства для возражений.       Его жест в сторону двери был одновременно галантным и немного резким. Последний взгляд, брошенный через плечо на невозмутимо улыбающуюся мать, говорил яснее любых слов: «Мы ещё поговорим».       - До свидания, миссис Малфой, - попрощалась Гермиона.       Молча они прошли по длинному коридору к каминному залу. Гермиона чувствовала, как мысли роятся в её голове, не давая сосредоточиться. "Сегодня я точно не усну. Слишком много всего произошло. Если у нас получится... если МЫ..." - она вдруг осознала, как естественно теперь думает о них как о команде. Когда это случилось? В тот момент, когда он открыл для неё двери своей библиотеки? Или когда сам предложил помощь? Или когда он попросил прощения за прошлые прегрешения?       Настолько погружённая в этот водоворот мыслей, она почти на автомате шла за ним, не замечая окружающей обстановки. Поэтому она не сразу увидела, как Драко остановился у камина, взял с полки изящную фарфоровую шкатулку и протянул её ей - коробочку с летучим порохом.       И так же на автомате, движимая глубокой благодарностью и привычкой, выработанной годами дружбы с Гарри и Роном, Гермиона сделала шаг вперёд и... обняла его.       Драко замер. Его тело мгновенно стало твердым. Глаза расширились от чистого, неподдельного шока, не веря происходящему. «Она... она меня обняла?» - в его голове будто что-то перемкнуло. Все мысли остановились. Он стоял, не в силах пошевелиться, застывший в этой нелепой позе, чувствуя лишь лёгкий, едва уловимый аромат её шампуня, и живое тепло её тела, ненадолго прижавшегося к его груди.       - Эм... прости, - Гермиона отпрянула, как только её сознание догнало действия. Она отскочила на шаг назад, словно обжегшись о его пиджак. Щёки её горели огненным румянцем смущения. - Это... это просто привычка. Я просто задумалась... и автоматически... с Гарри и Роном мы всегда... - её голос дрогнул и замолк, не в силах подобрать нужных слов чтобы объяснить эту вопиющую оплошность.       Драко медленно, очень медленно выдохнул, стараясь придать своему лицу привычное спокойное, немного надменное выражение, хотя кончики его ушей предательски горели алым румянцем, выдавая внутреннее смятение.       - Всё в порядке, - произнёс он, и его голос звучал чуть хриплее обычного, и снова протянул ей коробку, на этот раз с лёгкой, почти неузнаваемой улыбкой, тронувшей уголки его губ. - Бери.       Когда зелёное пламя камина с громким рёвом поглотило Гермиону и унесло её прочь, Драко ещё долго стоял на месте, абсолютно неподвижный. Его взгляд был устремлён в пустоту, где только что была она. Затем его пальцы медленно, почти неосознанно, поднялись и прикоснулись к рукаву своего пиджака, к тому самому месту, где всего секунду назад лежала её рука. Ткань всё ещё хранила лёгкое, призрачное тепло.       ***       Гермиона вышла из камина на площади Гриммо, слегка отряхнув одежду от остатков сажи. Комната, в которую она попала, была полутемной - лишь слабый свет уличных фонарей пробивался сквозь тяжелые шторы.       Ее взгляд сразу упал на Гарри. Он сидел на диване, ссутулившись. Его внешность говорила сама за себя: волосы взъерошены, словно он несколько раз провел по ним рукой в отчаянии, а одежда явно была не его. Штаны, слишком свободные на бедрах, напоминали старые вещи Сириуса - возможно, Гарри нашел их в одном из забытых шкафов. Футболка, болтающаяся на нем, делала его еще более хрупким, чем он был на самом деле.       - Гермиона, ну наконец-то! - его голос прозвучал резко, с заметной хрипотцой, но в зелёных глазах, уставших и покрасневших, читалось нескрываемое облегчение. - Я уже собирался... Мерлинова борода, я уже собирался поднимать тревогу и отправляться на поиски. Где ты была?       - У меня есть новости, - перебила она его, чувствуя, как подкатывает комок к горлу от переполнявших её эмоций. Она сделала небольшую паузу, наблюдая за его реакцией, давая ему подготовиться.       - Я верну своих родителей, - наконец выпалила она, стараясь говорить максимально чётко и уверенно, хотя внутри всё сжималось от дикого волнения и страха, что что-то пойдёт не так. - Мы нашли способ. Способ обратить заклятие. Осталось только найти их самих. Думаю, скоро отправлюсь на поиски.       - Гермиона! - в его голосе прорвалось столько искренних, неподдельных эмоций - радости, облегчения, гордости за неё, - что он буквально подскочил с дивана и, не дав ей договорить, крепко, почти до хруста в костях, обнял её. - Это потрясающе! Это же невероятно! Я так за тебя рад!       Она почувствовала, как его руки дрожат от переизбытка чувств, и прижалась к его плечу, закрыв глаза. «Он действительно рад за меня. По-настоящему».       - Но... - он отстранился, держа её за плечи, и его лицо снова стало серьёзным. - Кто это «мы»?       Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с духом.       - Эм... Ты не поверишь, что сегодня произошло... - начала она, избегая его взгляда.       И она пошла ва-банк. Она начала рассказ. О кафе, о встрече с Драко, о том, как он извинился - по-настоящему извинился, о том, как он предложил помощь, о визите в поместье Малфоев, о Люциусе, который, вопреки всем законам логики и природы, не выгнал её и не наложил проклятие, а лишь холодно кивнул, и о сюрреалистичном приглашении на ужин от самой Нарциссы.       Гарри слушал, не перебивая, но с каждой минутой его лицо становилось всё более недоверчивым и мрачным. Его брови всё ниже опускались к переносице, а губы плотно сжались в тонкую белую полоску. Когда она закончила, он медленно, с недоверием, покачал головой, словно пытаясь стряхнуть с себя бредовый сон.       - Так, давай я просто повторю, чтобы убедиться, что я правильно всё понял, - его голос прозвучал неестественно ровно и тихо. - Сам Драко Малфой, наш личный школьный кошмар, извинился перед тобой, потом несколько часов добровольно помогал тебе искать информацию для спасения твоих родителей, и готов помочь с легилименцией, Люциус Малфой был не против твоего присутствия в его священном семейном логове, а Нарцисса Малфой лично пригласила тебя на семейный ужин? - он горько усмехнулся, но в его глазах не было и тени веселья, только нарастающая тревога. - Звучит как очень плохая шутка, Гермиона. Ты меня извини, конечно, но не попала ли ты случайно в какую-то параллельную, безумно вежливую вселенную за каких-то пару часов моего отсутствия? Я вчера, конечно, предположил, что ты можешь попросить у Малфоя помощи, но это была шутка.       Он попытался улыбнуться, чтобы снять напряжение, но получилось скорее болезненно и неестественно.       - Я сама не до конца понимаю, зачем это им, - честно призналась Гермиона, разводя руками. - Ладно, Малфой... он... изменился. Но его родители... - она покачала головой. - Я не знаю, Гарри. Я не знаю, что у них на уме. Но если это поможет мне вернуть маму и папу, я готова принять помощь, даже от них. Даже если это игра, я должна сделать эту ставку.       Гарри задумался, его пальцы нервно постукивали по колену. Он смотрел куда-то в пространство за её спиной, обдумывая её слова, взвешивая риски.       - Ты права, - наконец тяжело выдохнул он, поднимая на неё взгляд. - Родители важнее. Но завтра, - он ткнул пальцем в её сторону, - я иду с тобой. Своими глазами увижу этот... ваш параллельный вежливый мир Малфоев. Я буду твоим прикрытием.       Он снова усмехнулся, на этот раз с более привычной, хоть и усталой, решимостью в голосе.       - Гарри, нам нужно возвращаться в Нору, - мягко сказала она, - уже поздно, мы пропустили ужин.       Он лишь мрачно махнул рукой.       - Я не пойду, - его голос прозвучал приглушённо. - Но ты можешь вернуться. Скажи им... да что угодно.       Гермиона кивнула, понимая, что спорить бесполезно.       - Завтра утром я буду здесь, - пообещала она, отходя к выходу, но заколебалась. - Как ты думаешь... стоит ли мне рассказать Рону про... ну, про Малфоев? Про сегодня?       - Нет. Не сейчас, - он помолчал, обдумывая. - Хотя... чёрт, - его пальцы сжали переносицу. - Если у вас... то есть, если у тебя и Малфоя получится вернуть память твоим родителям, он всё равно узнает. И тогда будет в десять раз хуже, чем если ты скажешь ему всё сама, сразу и честно. Он ненавидит, когда от него что-то скрывают. Особенно я. А уж тем более... это.       Гермиона кивнула, чувствуя тяжесть этого решения. Правда могла взорвать и без того хрупкий мир между ними.       - Тогда так и сделаю. Скажу ему сразу, - решительно произнесла она, хотя внутри всё сжалось от страха. - Спокойной ночи, Гарри. Попробуй поспать.       - Спокойной, Гермиона.       ***       Перед входом в Нору Гермиона замерла, словно невидимая сила удерживала ее на пороге. Деревянная дверь казалась сейчас барьером, отделявшим ее от привычного мира, от людей, чье мнение для нее вдруг стало обузой. Ночь была тихой, лишь легкий ветер шелестел листьями старых деревьев, а бледная луна бросала холодные, неровные блики на облупленные стены дома, придавая ему зловещий, отчужденный вид.       «Мы ушли вчера, не попрощавшись. Это было грубо. Опрометчиво.»       Но если бы они остались, все сложилось бы иначе. Рон наверняка заметил бы письмо Малфоя и устроил скандал, а она могла поддаться напору, и отказалась бы от встречи с ним.       Почему я вообще должна прислушиваться к его мнению? Рон всегда действовал импульсивно, особенно когда дело касалось тех, кого он ненавидел. А сейчас, когда боль от потерь все еще разъедала его изнутри, он тем более не смог бы взглянуть на ситуацию объективно. Для него Малфой - это навсегда враг. Стоит ли ему вообще знать, кто мне помогает?       С этими мыслями она наконец переступила порог.       В доме царила непривычная тишина. Кухня была пуста, но свет горел - видимо, все уже разошлись по комнатам. Остатки ужина стояли на столе, нетронутые. Гермиона почувствовала укол вины: они с Гарри вчера просто исчезли, не предупредив никого.       Поднявшись наверх, Гермиона услышала тихие, приглушенные всхлипывания, доносящиеся из-за двери комнаты Джинни. Ее сердце, еще не остывшее от адреналина постоянной бдительности, сжалось от знакомой, едкой тревоги. Рука сама потянулась к волшебной палочке.       «Что-то случилось. Снова.»       Мысль была острой и холодной. Она резко, почти бездумно, распахнула дверь, не стучась.       Комната была погружена в сумерки. Джинни лежала на кровати, отвернувшись к стене, ее рыжие волосы растрепанным веером рассыпались по подушке. Лицо было скрыто, а плечи мелко, по-детски подрагивали в такт беззвучным рыданиям.       - Джин? Что случилось? - голос Гермионы сорвался на высокую, испуганную ноту. Она бросилась к кровати, и ее собственные руки предательски тряслись. В голове пронеслись, как вспышки света от заклинаний, самые страшные догадки: «Неужели кто-то погиб? Опять? Или пришли Пожиратели? Нашли нас?»       Джинни вздрогнула и медленно перевернулась. Ее лицо было распухшим и красным от слез, веки припухли.       - Все в порядке, - прохрипела она, с трудом садясь и вытирая лицо краем простыни. - Никто не умер. Никто не напал. Это… это из-за Гарри.       Гермиона почти физически ощутила, как с ее плеч сваливается тяжелый, невидимый груз. Она выдохнула, но тревога, густая и липкая, не ушла, лишь сменила оттенок. Личная драма сейчас казалась почти роскошью, но оттого не менее болезненной.       - А что с Гарри? - спросила она, садясь на край кровати. Пружины жалобно скрипнули.       Джинни закрыла глаза, словно собираясь с мыслями, или пытаясь удержать новую волну слез.       - Я сама не понимаю, Герм. Я любила его, кажется, всю свою сознательную жизнь. Это было как закон природы: солнце встает на востоке, трава зеленая, а я люблю Гарри Поттера. Но сейчас… - ее голос сорвался, стал тише шепота. - Я ничего не чувствую. Вообще.       Гермиона осторожно положила руку на ее вздрагивающее плечо. Кожа была горячей через тонкую ткань ночной рубашки.       - После войны я будто опустошилась, - продолжила Джинни, глядя в пустоту перед собой. - Я не хочу его… как мужчину. Мне не нужны его прикосновения. Мне не нужен никто рядом. Мне нужно… просто дышать. Просто молчать. Просто жить, не чувствуя каждый день, будто по твоей душе прошелся отряд великанов.       Она замолчала, снова сжимая кулаки, впиваясь ногтями в ладони, будто проверяя, жива ли еще хоть какая-то боль.       - Я так долго ждала его. Так надеялась, что после всего этого… - она махнула рукой, указывая на весь мир за стенами дома. - Но теперь, когда он рядом, мне невыносимо тяжело. Он весь в своих демонах, в этой вине, в воспоминаниях, которые его съедают заживо. А я… я сама едва держусь. Я перегорела.       Слезы, молчаливые и безнадежные, снова потекли по ее бледным щекам.       - И теперь я плачу. Потому что не знаю, как выбраться из этого. Потому что мне кажется, что я его предаю. Предаю саму себя.       Гермиона обняла ее крепче, чувствуя, как хрупок ее стан. Она притянула голову подруги к своему плечу.       - Мне не знакомо это чувство, Джин. Но я рядом.       Она машинально поглаживала ее по спине, как когда-то мама гладила ее саму после ночных кошмаров.       - Скоро мы вернемся в Хогвартс. Там будет легче. Ты сможешь отдышаться. Мы все сможем.       Джинни слабо, безжизненно улыбнулась, уткнувшись мокрым лицом в ее плечо.       - Ты думаешь, это просто стресс? Что все еще наладится? Что это чувство ко мне вернется?       - Я не знаю, - честно ответила Гермиона. Ее ум, всегда требовавший точных ответов, сейчас беспомощно замер. - Но не стоит решать все сейчас. Дай себе время. Мы имеем на это право.       Джинни кивнула, и в этом жесте была такая усталая покорность, что у Гермионы снова сжалось сердце.       «Я думала, это только у меня».       Мысль пронеслась тихо и ясно. Она смотрела, как Джинни тихо всхлипывает у нее на плече, и вдруг осознала странную, почти пугающую вещь: ее собственные глаза были сухи. Не потому, что она была сильнее или лучше справлялась. А потому, что внутри была та же самая пустота. Глухая, выжженная равнина, где раньше бушевали эмоции.       Рон.       Его имя всплыло в сознании, отзвуком давнего заклинания. Но оно не вызвало ни тепла, ни бабочек. Ничего. Они целовались в пылающем сердце битвы, и тогда это казалось единственно правильным - будто в последний момент жизни нужно было ухватиться за что-то настоящее, за якорь. Но сейчас эта память была плоской, как картинка в книге. Без вкуса, без запаха, без чувства.       «Почему я не могу вспомнить, каково это - любить его? Что я тогда чувствовала?»       Она механически, почти автоматически продолжала гладить Джинни по спине, словно эти успокаивающие движения могли заменить недостающие чувства, сымитировать участие, которое пока не приходило изнутри.       - Может, это защита, - тихо, больше для себя, чем для подруги, сказала Гермиона. - Наш разум… он не справляется с этим грузом. И он отключает то, что может сломать нас окончательно. Даже самое хорошее. Особенно самое хорошее. Чтобы мы просто… продолжали жить.       Гермиона сидела на кровати Джинни, еще не успев перевести дух после тяжелого разговора, когда дверь резко распахнулась. В проеме стоял Рон - его рыжие волосы торчали в разные стороны, а на лице читалась смесь беспокойства и раздражения.       - Гермиона? Ты когда вернулась? Почему сразу ко мне не пришла? - его голос звучал резко, заставляя Гермиону непроизвольно напрячься.       Вспомнились его ревнивые вспышки в прошлом, его вечное ощущение, что его оставляют за бортом самых важных дел. Этот разговор не сулил ничего хорошего.       - Я только вернулась, - ее голос прозвучал тише, чем ей хотелось бы. - Собиралась сейчас же зайти к тебе. Выйдем? Поговорим?       Рон молча кивнул, но его взгляд, пристально изучавший каждое ее движение, не сулил ничего хорошего. По дороге в его комнату Гермиона чувствовала, как его глаза буквально прожигают ей спину.       Едва они переступили порог, он снова набросился на нее, перекрывая путь к отступлению:       - Так где ты была? Целый день! Где Гарри? Почему я ничего не знал? - его голос снова сорвался на повышенные тона, в нем звенела паническая нота, которую он пытался скрыть за маской гнева.       Гермиона вздохнула и молча достала палочку, накладывая на комнату Заглушающее заклятие. Лучше перестраховаться...       - Можешь не поднимать на меня голос? - сказала она, стараясь говорить ровно. - Я искала возможность вернуть память своим родителям.       Лицо Рона исказилось, будто от физической боли. Все его черты застыли в гримасе разочарования и досады.       - Ты снова об этом? - выдохнул он. - Сколько раз мы все, я, Гарри, даже мама, должны тебе повторить, что это невозможно!       Он сделал резкий шаг вперед, и внезапно его голос сломался, стал тише, мягче, почти умоляющим.       - Гермиона, послушай меня. Мы с тобой... мы будем семьей. Мои родители... они уже любят тебя как дочь. Ты можешь называть мою маму - мамой. Что тебя не устраивает? Почему тебе всего этого мало?       «Он действительно не понимает...» - в голове Гермионы что-то надломилось. Это было не просто непонимание, это была пропасть между ними, глубокая и темная.       Она тяжело, будто на ее плечи взгромоздили невидимый груз, опустилась на край его неровно застеленной кровати.       - Ох, Рон, - ее голос дрогнул. - Я... так устала за этот день. Но я пришла к тебе с хорошими новостями, понимаешь? Хорошими! Я нашла способ. Настоящий, рабочий способ вернуть их. И я постараюсь сделать это в ближайшее время.       Она подняла на него глаза, ища в его взгляде хоть искру радости, облегчения, поддержки - чего угодно, что могло бы стать мостом через эту пропасть. Но вместо этого увидела, как Рон стоит, словно окаменев, его глаза расширились от шока и полного, абсолютного непонимания.       - Как? - наконец выдавил он, и это слово прозвучало глухо, будто вырвалось из зажатого горла.       - Применив контрзаклятие и вложив в их головы воспоминания, которыми я обладаю, - объяснила она, стараясь говорить четко и методично. - Нейронные связи должны закрепиться, и они восстановят свою память самостоятельно.       Она наблюдала, как его лицо, вместо того чтобы проясниться, становится все мрачнее и суровее. Словно ее слова не несли надежды, а были приговором.       - Вот как, - пробормотал он так глухо и безнадежно.       «Почему? Почему он расстроен? Почему не радуется за меня?» - вопросы вихрем пронеслись в голове Гермионы, сталкиваясь со стеной его непонятной реакции.       - Ты выглядишь так, будто я сообщила плохие новости, а не хорошие, - проговорила она, и в ее голосе впервые зазвучала обида. - В чем дело, Рональд?       – Нет, это хорошая новость, – задумчиво проговорил он. – Я просто не ожидал.       – Ты можешь порадоваться за меня, – предложила Гермиона.       – Теперь ты направишься в Австралию? – проигнорировал её Рон, словно и не услышал.       – Конечно, – кивнула она. – Как только найду способ обнаружить их, сразу же направлюсь.       Он нахмурился, его плечи слегка приподнялись, как будто он пытался сдержать раздражение.       – И как долго ты собираешься там оставаться?       – Столько, сколько потребуется, чтобы вернуть их, – ответила она твёрдо. – Я понимаю, что они будут напуганы. Что они могут возненавидеть меня. Я буду вымаливать их прощение столько, сколько потребуется.       – Понятно, – пробубнил он, но голос уже стал глухим, хриплым. – Значит, ты бросаешь меня?       – С чего ты взял? – Гермиона вспыхнула. – Я не говорила такого.       – Ты только что сказала, что собираешься остаться в Австралии, – он резко шагнул к ней, словно обвиняя.       – Да, пока мои родители меня не простят. Но при чём здесь ты? – она выпрямилась, глядя ему прямо в глаза.       – А как же наша свадьба? – его голос стал выше, на грани крика.       – Какая свадьба? – Гермиона отпрянула, как от пощёчины.       – В смысле какая, Гермиона? Наша свадьба, – его тон перешел на октаву выше. – Мы говорили об этом! Я ждал! Я думал, ты просто ждёшь момента! Я наконец-то встал на ноги, у меня есть деньги, есть возможность. Я думал – мы начнём нормальную жизнь. Дом, семья, ребёнок!       – Нормальную жизнь?! – её голос сорвался, и в нём было больше боли, чем гнева. – Ты называешь это нормальной жизнью – поставить печать, родить ребёнка, забыть о всём, что я делала и кем была? Я не могу. Я не готова!       – Конечно! – выкрикнул он, взмахнув руками. – Ты никогда не готова, Гермиона! Всё время что-то важнее! Гарри, карьера, теперь Австралия! Всегда что-то! А я? Где в твоём мире я?!       – Ты там, где всегда, – её голос стал ледяным, ровным. – Требуешь, чтобы я поступалась собой, своими принципами, своей жизнью – только ради твоего спокойствия.       – Это неправда! – Рон шагнул ближе, глаза горели. – Я просто хочу, чтобы ты была со мной. Чтобы я знал, что ты моя.       – Но я не твоя! – выкрикнула она. – Ты хоть что-то сделал, чтобы я стала твоей? Единственное, что я слышу – это планы. Свадьба, дом, семья. Но сейчас? Что происходит сейчас? Мне нужна твоя поддержка, твоё плечо рядом. Но я не получаю ничего из этого!       – Тогда давай сыграем свадьбу прямо сейчас, – вдруг выдохнул Рон, и голос его дрогнул, хотя звучал резко. – До твоего отъезда. Чтобы хотя бы это было.       Гермиона застыла, словно он ударил её чем-то невидимым.       – Что? – выдохнула она.       – Ну да! – Рон почти заорал, чувствуя, что тонет. – Мы можем. Ты вернёшься к родителям, а я… я останусь здесь. Но хотя бы мы будем мужем и женой! Ты не можешь просто уехать вот так, оставить всё в подвешенном состоянии!       Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, и в груди медленно расползалось ледяное осознание: он не слышит меня вовсе. Всё, что он видит - это пустота, которую он отчаянно пытается заполнить мной. Свадьбой. Ребёнком. Любым ярлыком, который сделает его мир устойчивым. Но в этом мире нет меня настоящей - со страхами, с болью, с мечтой вернуть родителей и построить свою жизнь. Для него я - только решение его проблем. Его якорь. Его спасение. Но кто спасёт меня?       – Нет, – твёрдо ответила она.       Это слово раскололо воздух между ними. Рон будто окаменел, а затем резко подался вперёд, его голос сорвался:       – Ты отказываешься выходить за меня?       – Отказываюсь, Рональд, – она сказала это без колебаний, и в её голосе звучала не ярость, а усталость, тяжелее любой ссоры. – С меня хватит.       Он дернулся, как от пощёчины. Гермиона продолжила, чувствуя, как слова сами вырываются наружу:       – Ты прекрасно знаешь, как гложет меня ситуация с родителями, но ни разу не предложил помощь. Ни одного слова поддержки, ни одного плана, ни одного «давай попробуем вместе». Ты только отговаривал. Каждый раз. Будто мне нужно забыть их и жить так, словно они не существуют.       Рон попытался вставить возражение, но она подняла руку, останавливая его.       – Я много раз говорила, что не готова пока к свадьбе. Не готова притворяться, что всё в порядке, когда внутри меня зияет дыра. Но ты не слышал. Ты слышишь только себя и свои страхи. Свою жажду безопасности, свое «хочу». А меня? Меня в твоих планах нет, Рон. Есть только роль, которую я должна сыграть.       Она перевела дыхание, почувствовав, как дрожат пальцы.       – Потому да, – её голос стал ниже, тверже, почти ледяным, – я отказываюсь, Рон.       В его глазах мелькнула смесь боли и ярости. Он сделал шаг к ней, губы дрогнули, но слова застряли. Казалось, он не знал, что сильнее - желание удержать её или желание обвинить.       - Я… я хочу, чтобы ты успокоилась и приняла взвешенное решение, - сказал он, стараясь говорить ровно. - Мое предложение… оно будет в силе. Я хочу этого брака. Я хочу построить с тобой семью.       Он сделал шаг назад к двери, отступая с поля боя, но пытаясь сохранить последние остатки достоинства.       - То, что ты сейчас наговорила… - он махнул рукой, - я забуду. Проглочу. Ты сейчас не в том состоянии, чтобы трезво мыслить.       Бросив на нее последний взгляд - смесь обиды, растерянности и упрямства, - он развернулся и вышел, оставив дверь в комнату распахнутой. В проеме повисла звенящая пустота.       Гермиона без сил опустилась на кровать. Слезы текли по ее щекам, но она даже не пыталась их остановить.       И внутри нее растекалась странная, почти неземная пустота. Как будто огромный, неподъемный груз, который она тащила на себе так долго, наконец растворился, и она могла просто... дышать.       "Все кончено", - пронеслось в ее голове, и как ни странно, это принесло не боль, а горькое, щемящее облегчение. Битва окончена. Она проиграла? Или все-таки выиграла? Она не знала. Она знала лишь, что может, наконец, перестать бороться с тем, кто должен был быть ее союзником.       Гермиона лежала на кровати, уставившись в потолок. Казалось, прошла целая вечность - но, когда она наконец взглянула на часы, оказалось, что с момента ухода Рона не прошло и часа. Время словно застыло, затянувшись в тягучую, болезненную паузу.       "Я не могу оставаться здесь...как я буду улыбаться завтра Молли и Артуру?" - эта мысль крутилась в голове, набирая силу с каждой минутой. Она медленно поднялась, ощущая, как голова раскалывается от напряжения.       Тихо, словно тень, она выскользнула из комнаты Рона. В коридоре было темно и тихо - только скрип половиц под ногами нарушал звенящую тишину. Дойдя до комнаты Джинни, Гермиона заколебалась, но все же постучала еле слышно.       - Джинни? - ее голос звучал хрипло от слез. Никакого ответа.       Осторожно приоткрыв дверь, она увидела, что подруга крепко спит - видимо, эмоциональное истощение взяло свое. Ее лицо было еще слегка опухшим от слез, но теперь выглядело спокойным.       "Пусть отдыхает... У нее и так достаточно своих переживаний."       Мысль о пустом, тихом доме на площади Гриммо казалась сейчас единственным спасением. Не раздумывая больше, она крутанулась на месте, ощущая знакомое сжатие аппарации.       Холодный, влажный ночной воздух Лондона встретил ее на пустынной площади. Дом №12 медленно, нехотя проявлялся из небытия, скрипя и потрескивая, словно старый костяк, приветствуя ее возвращение. Войдя внутрь, Гермиона сразу заметила призрачный, мерцающий свет в гостиной - и одинокий силуэт Гарри, сидящего в глубоком кресле у камина, в котором тлели угли. В его руке был бокал с огневиски, а взгляд был устремлен в никуда, в прошлое или будущее.       - Гарри? - она осторожно позвала, не желая напугать его, нарушить его уединение.       Он резко обернулся, его рука инстинктивно потянулась к палочке, лежавшей на ручке кресла, но тут же опустилась.       - О, Гермиона... Я не ожидал тебя снова увидеть сегодня. Думал, ты останешься в Норе, - его голос был тихим, хрипловатым.       Его взгляд скользнул по ее опухшему, заплаканному лицу, по ее взъерошенным волосам, по тому, как она бессознательно обнимала себя за плечи, и она видела, как в его глазах загорается мгновенное, острое понимание. Но он ничего не спросил, дав ей самой решить, говорить или нет. Эта тактичность была новой, взрослой чертой в нем.       - Да, я не планировала приходить. Прости, что врываюсь так поздно, - она беспомощно развела руками, чувствуя себя не в своей тарелке. - Просто мне сейчас некуда было идти. Кроме этого места.       Гарри тут же встал, жестом указывая на свободное кресло напротив.       - Ты знаешь, что тебе не нужно извиняться. Мы же договаривались, что ты переедешь вместе со мной. Этот дом слишком велик для одного, - его голос звучал тепло, искренне, но в глубине глаз, в опущенных уголках губ читалось собственное, глубоко запрятанное напряжение.       Гермиона присела на край кресла, сгорбившись, изучая его лицо при свете огня. Он выглядел еще более изможденным, чем днем. Темные круги под глазами казались еще глубже.       - Так почему ты не спишь? - мягко спросила она, хотя уже почти догадывалась о причине. Джинни.       Но ответ Гарри удивил ее.       - Рон, - просто сказал он. - Он прислал мне письмо, точнее записку, что он отказывается идти со мной на стажировку в Аврорат, - он выжидающе смотрел на нее, ища ответы на свои вопросы в ее взгляде. - Ты не подумай, я не удивлен, что он сделал выбор в пользу тебя, я не злюсь ни на него, ни на тебя.       - О чём ты говоришь, Гарри? - её голос прозвучал резче, чем она планировала. Она видела, как Гарри слегка морщится, но продолжала: - Я не понимаю, к чему ты ведёшь.       Гарри вздохнул, поставил бокал на столик и провёл рукой по лицу.       - Он написал, что отказывается от стажировки и едет с тобой в Австралию, - произнёс он чётко, словно давая ей время осознать сказанное.       Гермиона почувствовала, как в груди закипает что-то горячее и колючее.       - Куда он едет? - её голос дрогнул. - Гарри, мне ничего неизвестно об этом.       Гарри молча протянул ей смятый листок. Она резко выхватила его из его рук и пробежалась глазами по неровным строчкам.       - Гарри, - она говорила медленно, стараясь не сорваться на крик. - Я ему сегодня отказала в женитьбе. Он предложил мне расписаться перед поездкой на эмоциях. Но я так больше не могу.       Она отшвырнула записку.       – Я больше не готова ни к свадьбе, ни к тому, чтобы он вмешивался в мои отношения с родителями, – она глубоко вздохнула. – Он снова принял импульсивное решение. Он не хочет быть со мной в Австралии ради меня. Он хочет быть там, чтобы контролировать. Как будто я - его собственность, а не человек, у которого есть право на собственную боль, собственное прошлое и собственные решения.       Она откинула голову назад, уставившись в потолок, словно ища там ответы.       - Я долго чувствовала, будто меня сдавливают со всех сторон. Будто я в тисках, из которых не могу выбраться. Не могу вздохнуть. А теперь... у меня появилась крошечная надежда. Маленький, но такой желанный шанс все исправить.       Она опустила голову, и её глаза блестели в свете камина.       - Я думала, что наконец смогу закончить свою войну. Вернуть то, что отняла. Но нет - снова давление. Рон пытался продавить меня. Сначала - свадьбой. Теперь - вот этим, - она махнула рукой в сторону смятой записки, лежавшей на полу. - Не получилось жениться - значит, сам поедет присматривать за мной.       Гермиона встала, подошла к камину и сжала кулаки.       - Я не вещь, Гарри, - её голос дрогнул, но в нём была сталь. - Я не тот приз, за который нужно держаться изо всех сил. Я хочу, чтобы меня слышали. Чтобы уважали мой выбор. А Рон… он не умеет.       Гарри молчал несколько секунд, затем медленно кивнул.       - Ты права, - просто сказал он.       И в этих двух словах, в отсутствии попыток оправдать Рона, было больше понимания и поддержки, чем она могла ожидать.       - Знаешь что, - продолжила Гермиона, ее голос приобрел деловые, собранные нотки. - Напиши ему, пожалуйста. Просто что я уже улетела. Одна. И что мой отказ на его... предложение о свадьбе... остается в силе.       Она замолчала, обдумывая свои слова, и вдруг резко передумала.       - Хотя нет, - перебила она саму себя, встряхнув головой. - Я не буду прятаться за твоей спиной. Я сама ему напишу. Прямо сейчас. Чтобы не было никаких недопониманий.       Гарри поднял брови в немом удивлении, но не стал спорить. Он лишь снова уважительно кивнул, признавая ее право на этот шаг.       - Ты не против, если я поживу у тебя, пока не улечу? - спросила она, сжимая и разжимая пальцы. - Я не хочу возвращаться в Нору.       - Никаких проблем, - он улыбнулся ей слабой, но искренней улыбкой. - Ты же знаешь, что для меня это не вопрос. Вторая комната по коридору налево твоя.       Она кивнула с благодарностью, и ее взгляд упал на тот самый смятый листок, валявшийся на ковре.       - И еще... не сообщай пока Кингсли об отказе от стажировки, - сказала она, указывая на записку. - Пусть сначала остынет, придет в себя. Потом, с холодной головой, уже будет принимать решения о своей жизни. Не нужно рушить его карьеру.       Гарри снова кивнул, и в его взгляде читалось одобрение. Даже через боль и гнев она оставалась собой - справедливой и по-матерински заботливой. Даже к тому, кто ее ранил.       - Хорошо, - просто сказал он. - Как скажешь.       Гермиона медленно поднялась по скрипучей лестнице в свою комнату - ту самую, где она останавливалась раньше. Перед ней предстала знакомая обстановка: узкая кровать с темным балдахином, массивный письменный стол, заваленный книгами, призрачное отражение в черном стекле окна. Здесь пахло пылью, старой магией и одиночеством.       Она глубоко вздохнула, словно набираясь сил, и жестом призвала из своей неизменной волшебной сумочки лист плотного пергамента и… самую обычную магловскую шариковую ручку. В этот момент ей было необходимо чувствовать что-то простое, понятное, земное.       Она села за стол, отодвинув стопку фолиантов, и при свете одной свечи принялась писать. Ручка не скрипела, как перо, а скользила почти бесшумно, оставляя ровные, безэмоциональные строки.       "Рон,       Я улетаю в Австралию. Мне нужно сделать это одной.       Я искренне надеюсь, что твоя стажировка в Аврорате сложится прекрасно и откроет для тебя все двери. Ты заслуживаешь этого.       Желаю тебе всего наилучшего.       Г.Г."       Она аккуратно сложила пергамент, не стала запечатывать сургучом - пусть это останется просто письмом, а не официальным посланием. Потом подошла к окну, откинула тяжелую штору и выглянула в ночь. Где-то там, в темноте, летала сова, готовая доставить ее слова адресату. Но пока было тихо.       Она положила письмо на стол, чтобы отправить утром. А сама снова уставилась в темноту за стеклом, чувствуя, как по щеке скатывается одна-единственная предательская слеза - тихая дань тому, что они потеряли, так и не успев по-настоящему обрести.       Вдруг, словно от удара тока, она вспомнила. Малфой. Его письма.       С каким-то тревожным любопытством она поспешно призвала их из бездонной глубины своей сумочки. Ее пальцы скользнули по поверхности пергамента, и она едва слышно прошептала: «Ревелио Темпус».       Тонкие золотые нити магии выстроились в воздухе, указывая дату написания. Первая дата заставила ее сердце пропустить удар. Письмо было написано почти сразу после окончания их шестого курса. Июль 1997 года.       Она откинулась на спинку стула, пытаясь вспомнить, что могло бы сподвигнуть его написать ей - заклятой врагине, грязнокровке - в такое время? Но ничего, что могло бы связать его с ней, не приходило на ум.       С затаенным дыханием, с предчувствием, что сейчас прикоснется к чужой, запретной тайне, она развернула первый пожелтевший лист.       Почерк был уже знакомым - утонченным, с острыми засечками, но сейчас буквы были неровными, торопливыми, местами чернила были размазаны или легли кляксы, словно рука писавшего дрожала или его торопили.       "Грейнджер.       Я не знаю, зачем пишу это. Если это найдут, мне конец. Но после сегодняшней ночи молчать невозможно.       Ты не представляешь, что здесь творится. Особняк больше не наш дом. Это логово. Холодное, темное, пропитанное страхом и змеиным шипением.       Сегодня было собрание. Длинный стол. Он сидел во главе. Мы - по сторонам. Я пытался не смотреть ни на кого.       Потом я увидел ее. Профессор Бербидж. Та самая, что вела магловедение. Её натурально подвесили над столом, как люстру. Как трофей. Она плакала. Беззвучно.       И тогда Он... просто убил ее, но это еще не все.       Эта тварь... Нагайна... появилась из темноты. Показалась из-под его кресла. Медленная, огромная. Я чувствовал холод её чешуи, хотя она была далеко. Я слышал её шипение. Оно заполнило всю комнату.       Все молчали. Все смотрели.       Это было не мгновенно. Это было... медленно. Ужасающе. Звуки... я буду слышать их во сне.       А потом - тишина. И только довольное шипение.       И я сидел. Я не двинулся. Я не сказал ни слова. Я просто смотрел на пустое место над столом, где она только что была. И боялся, что меня сейчас вырвет прямо на полированный стол.       Я пишу тебе, потому что ты была единственной, для кого этот предмет что-то значил. Для кого её мир что-то значил. Ты слушала её. Ты защищала его.       А мы... мы просто позволили ей умереть. Я позволил.       Я не прошу прощения. Его не будет достаточно. Никогда.       Просто... знай. Кто мы на самом деле. Кто я.       Д.М."       Гермиона сидела неподвижно, застывшая. Перед её глазами вставали кадры, которые она не видела, но которые теперь были выжжены в её воображении этим письмом. Мрачный зал. Длинный стол. Испуганное лицо профессора... и холодная, беспощадная реальность войны, увиденная глазами её бывшего врага.       Она не заметила, как по её щекам покатились слезы. Это письмо было не просто раскаянием. Это был крик души, тонущей в темноте. И оно стирало привычные границы между врагами и союзниками, оставляя после себя лишь леденящую душу пустоту и горькое понимание.       Пальцы Гермионы дрожали, когда она отбросила первое письмо.       Она почти механически, движимая нервным, почти болезненным импульсом, схватила следующий листок. Ей нужно было знать, что было дальше. Ревелио Темпус показал дату всего несколькими неделями позже. Все то же лето. Та же тьма.       Она развернула его, ожидая новых ужасающих откровений, новых признаний в соучастии, новых подробностей кошмара, в который он был погружен.       Но там было всего три слова. Три слова, написанные тем же почерком, но еще более неровно, торопливо, с сильным нажимом, будто перо вот-вот порвет бумагу. Словно они были вырваны из самой глубины души, выдавлены наружу мукой и стыдом, и на этом силы автора иссякли.       "Грейнджер,       Прости.       За все.       Д.М."       Больше ничего. Ни объяснений, ни оправданий, ни описаний. Только сокрушительная, всепоглощающая тяжесть этих двух слов: «За все».       Пальцы Гермионы, все еще влажные от слез, лихорадочно схватили следующий листок пергамента. Дата, проявившаяся в золотистых всполохах заклинания, заставила ее кровь похолодеть. Март 1998 года. Особняк Малфоев. Пленение. Тот самый ужасный вечер, от которого до сих пор сводило желудок и на который тело отзывалось фантомной болью от проклятия Круциатус.       Она почти не дышала, разворачивая письмо. Почерк здесь был совсем иным - не торопливым и дрожащим, как в первом, и не отчаянно-сжатым, как во втором. Буквы были выведены со странной, болезненной четкостью, будто автор выцарапывал их на камне, пытаясь сохранить рассудок через боль. Письмо было длинным.       "Грейнджер.       Я не спал три ночи. Каждый раз, когда я закрываю глаза, я вижу это. Слышу это. Я пишу это не для искупления - его не существует. Я пишу, потому что это последний невысказанный факт, мешающий двигаться дальше. И я обращаюсь к тебе, потому что именно ты стала той точкой, где всё сломалось.       Когда вас втолкнули в гостиную, я не увидел врагов. Я увидел конец. Не Поттера. Не твой. Мой. Тот финал, которого я боялся все эти месяцы, притворяясь, что играю в свою игру, пока играли со мной.       Я цеплялся за одну-единственную, жалкую надежду. Что как-нибудь. Что чудом. Этот кошмар просто испарится, и мы выживем. Я никогда не хотел его победы. Я хотел, чтобы моя мать перестала бояться. Это была сделка с Тьмой, и я думал, что мы как-то отыграемся.       А потом я увидел вас. И надежда умерла. Не потому, что вы были здесь, а потому, что это значило - Он будет здесь. И он убьет вас. На моем полу. На моих глазах. И последнее, что во мне еще напоминало человека, умрет вместе с вами.       Я не чувствовал ликования. Я чувствовал леденящую тошноту. Всё рухнуло. Вся ложь, за которую я цеплялся. Осталась одна мысль: сейчас начнется самое страшное. И я должен буду на это смотреть. Не как свидетель - как соучастник своим молчанием.       И оно началось.       Белла… была не человеком. Она была воплощением того монстра, которому мы сдали свои души. Ликующая, абсолютно безумная. И когда она начала, я не просто стоял. Я разлагался заживо. Каждый твой крик был кислотой, разъедающей то, что я считал своей личностью. Я был пустым сосудом, наполненным ужасом и самым жалким, всепоглощающим стыдом.       Я смотрел на тебя и думал: «Вот цена. Вот из чего сделано наше благополучие. Из этого». И я понял, что не хочу за него платить. Эта цена оказалась слишком высокой. Я отказался от этой сделки в тот момент, но было уже поздно.       Ты выжила. Ты оказалась сильнее всего этого ада. Сильнее её. Сильнее страха. Сильнее той системы, что создала таких, как я.       Я не прошу прощения. Эти слова ничего не стоят и ничего не меняют. Я пишу, чтобы констатировать факт. Для протокола.       Ты была не одна в том аду. Я был там с тобой. Я умер там в тот день вместе со старой версией себя. Разница в том, что ты поднялась. А я остался лежать на том полу. Всё, что было после - это просто другой человек, который выжил и теперь вынужден с этим жить.       Это не оправдание. Это - объяснение. Для меня. Передано тебе.       Малфой."       Пальцы Гермионы, онемевшие от ужаса и сострадания, с трудом разжались. Она почти не дышала, ее сердце колотилось где-то в горле. Она не знала, что еще можно сказать после такого. Что могло быть хуже?       Словно в трансе, она взяла последнее письмо. Самое свежее по дате. Май 1998 года. Накануне битвы.       Почерк был другим. Твердым. Решительным. Без дрожи, без клякс. Каждая буква была выведена с холодной, отчаянной четкостью.       "Грейнджер.       Если ты читаешь это, значит, я не отдал его тебе лично. Или значит, я уже мёртв.       Мы идём на Хогвартс.       Я пишу это не для оправданий. Их нет. Я пишу, потому что сегодня я, возможно, буду вынужден поднять на тебя палочку. Или на Поттера. Или на любого из тех, с кем я учился. И я хочу, чтобы ты знала: я не буду целиться.       Я не знаю, что буду делать. Возможно, меня убьют свои же за предательство. Но я не смогу. Я больше не могу. Я так хочу жить, Грейнджер. Как же я хочу жить.       Тот вечер в гостиной… Твоё лицо… Этот звук… Они свели меня с ума. И единственное, что осталось в этом безумии - это понимание того, кто прав. Кто всегда был прав.       Я не прошу тебя о пощаде. Я не прошу тебя что-то сказать Поттеру. Я не перехожу на вашу сторону. Моя война - это война бездействия. Война неудачного выстрела и вовремя не произнесённого заклинания.       Я просто хочу, чтобы ты знала: сегодня в рядах ваших врагов будет один человек, который надеется на вашу победу.       Если вы победите… и если я выживу… я уйду. Я не буду просить прощения. Я не буду искать оправданий. Я просто исчезну. Это единственное, что я могу сделать правильно.       Удачи, Грейнджер.       И... выживи.       Прошу тебя.       После всего, что я видел... после той тьмы... мир не может потерять такой свет, как ты. Твое упрямство. Твой гнев. Твою ярость против несправедливости. Твой ум, который видит то, что другие отказываются замечать.       Выживи, Грейнджер. Радуй этот мир. Будь громкой. Будь надоедливой. Будь правой. Живи так яростно, как только можешь - за себя, и за всех, кто не смог.       Пусть этот ужас останется позади тебя. Пусть твоя жизнь будет долгой, счастливой и такой яркой, что она ослепит тех, кто все еще прячется во тьме.       Это единственная моя просьба.       Живи.       Д.М."       Гермиона не сдерживала слез. Они текли по ее лицу тихими, горячими ручьями, падая на пергамент и слегка размывая последние строки, стирая границу между чернилами и ее болью. Она сжала письмо в руках, прижимая его к груди, как что-то хрупкое и бесконечно ценное, как последнее доказательство того, что даже в самом темном месте может тлеть искра человечности.       Это была не просьба. Это было заклинание. Благословение. Последняя воля человека, готовящегося к смерти, но который отчаянно хочет жить.       В тот момент что-то окончательно перещелкнулось внутри нее. Лабиринт из обид, злобы и школьных унижений, который она годами выстраивала вокруг имени Драко Малфоя, рухнул, рассыпался в прах под тяжестью этой беспощадной откровенности. Она увидела не заносчивого мальчишку-задиру, а изломанную, отчаявшуюся душу в золотой клетке. И она была бесконечно, до слез рада, что вчера, на суде, ее внутреннее чувство справедливости пересилило старую ненависть. Что ее голос прозвучал в его защиту. Это был не акт милосердия к нему. Это был акт веры в саму себя, в свою способность видеть дальше ярлыков и прошлых обид. И теперь эти письма подтвердили, что ее вера была не напрасна.       Тихо, стараясь не задеть ни одну скрипучую ступеньку, она спустилась по лестнице. Воздух внизу был прохладнее, пах дымом и старой древесиной. Она замерла в дверном проеме гостиной, заглядывая внутрь.       Гарри сидел в своем кресле у камина, откинув голову на высокую спинку. Его лицо в полумраке казалось удивительно молодым и беззащитным - морщинки напряжения вокруг глаз сгладились, губы были слегка приоткрыты в глубоком, тяжелом сне. Он выглядел истощенным, но на мгновение - просто мальчиком.       Сердце Гермионы сжалось от острой жалости. Она огляделась и заметила сложенный плед на сундуке у стены. Осторожно, движением, отточенным за годы заботы о непослушных друзьях, она взяла его, приблизилась и накрыла Гарри, стараясь не издать ни звука. Ткань, мягкая и немного пыльная, уютно укрыла его плечи. Он глубже вздохнул во сне, но не проснулся.       Сама же она опустилась в кресло напротив, подтянув ноги и обхватив их руками. Теперь ее взгляд был прикован не к спящему другу, а к огню в камине. Языки пламя танцевали свой вечный, гипнотический танец - то взмывая вверх яркими всполохами, то тлея угольками, отбрасывая на стены причудливые, пляшущие тени. И в этом движении огня перед ее внутренним взором снова оживали строки из писем Малфоя.       «Он хранил их», - пронеслось у нее в голове. Это был безумный, смертельный риск. Найти эти письма означало для него верную смерть. Значит, они были чем-то большим, чем просто криком в пустоту. Они были его завещанием. Сознанием того, что он, возможно, не доживет до рассвета, но хочет, чтобы кто-то знал: в самом сердце тьмы оставалась искра, которая отказывалась гаснуть. Он писал, чтобы остался след от человека, которым он мог бы стать, если бы мир был иным.       Она переваривала их, пропускала через себя, пытаясь осмыслить ту пропасть боли, что открылась перед ней. Образ заносчивого соперника рассыпался, и на его месте оставался... человек. Сломленный, запутавшийся, совершавший ужасные ошибки, но все же способный на раскаяние. На тихое, отчаянное мужество просьбы: «Выживи».       Постепенно усталость - не просто физическая, а глубинная, душевная, после всего пережитого за этот бесконечный день - взяла свое. Напряжение начало покидать ее тело, плечи расслабились, дыхание стало ровнее и глубже. Гермиона почувствовала, как веки становятся тяжелыми, словно их отлили из свинца. Повинуясь инстинкту, она свернулась калачиком в глубоком кресле, подложив согретую огнем руку под щеку.       Последнее, что она увидела перед тем, как волны сна окончательно сомкнули ее глаза - это силуэт Гарри, все так же сидящего неподвижно перед камином, окутанный пледом и таинственным светом пламени. Он был якорем. Ее якорем.