2.Подражатель

Небеса все-таки разверзлись, и капли дождя тысячей молоточков застучали по крыше автомобиля Лазарева. Щетки на ветровом стекле еле справлялись с потоком воды, позволяя разглядеть безнадежно застрявший в пробке транспорт и залитые улицы. — Хорошо, что вы не улетаете сегодня вечером, — сказал он. — В аэропорту, наверное, сейчас полная неразбериха. — В такую погоду лучше находиться на земле, вы правы. Он метнул в ее сторону насмешливый взгляд. — А я думал, вы бесстрашная. — С чего вы взяли? — Да глядя на вас. Вы так старательно работаете над этим имиджем. Всегда начеку. — Вы опять пытаетесь влезть ко мне в душу. Это ваше любимое занятие? — Просто привычка. Я занимался этим постоянно. Психологическая обработка противника. — Но я ведь не враг, кажется? — Ира, я никогда не считал вас врагом. Она посмотрела на него и в очередной раз залюбовалась идеальными линиями его профиля. — Но вы мне не доверяли. — Я вас плохо знал. — Выходит, вы изменили свое мнение? — А почему, как вы думаете, я пригласил вас сюда? — О, я не знаю, — усмехнулась Павлова. — Может, соскучились по мне и захотели увидеть? Его молчание повергло ее в смятение. Она пришла в ужас от своей тупости и наивности — качеств, которые она презирала в других женщинах. Она уставилась в окно, словно стараясь укрыться от его взгляда, его голоса, собственных глупых слов, до сих пор звучавших в ушах. Впереди наконец наметилось подобие движения, и автомобили зашуршали по лужам. — Если честно, — произнес Костя, — мне действительно хотелось вас увидеть. — Неужели? — небрежно бросила она. Уже однажды выставив себя на посмешище, она не собиралась повторять ошибку. — Я хотел принести свои извинения. За то, что сказал Хромову о вашем служебном несоответствии. Я был неправ. — И когда же вы это поняли? — Не могу сказать, что это случилось в какой-то определенный момент. Я просто… наблюдал за вашей работой день за днем. Видел, как вы сконцентрированы. Как нацелены на результат. — Он добавил, уже тихо: — А потом я понял, что вам приходилось преодолевать с прошлого лета. Раньше я даже не догадывался. — И наверняка подумали: «Тем не менее ей удается справляться с работой». — Вам кажется, что я вас жалею, — сказал он. — Знаете, не очень-то приятно слышать о себе: «Посмотрите, как многого ей удалось добиться, учитывая ее состояние». Что ж, тогда вручите мне олимпийскую медаль. Как самому психологически устойчивому следаку. Лазарев тяжело вздохнул. — Вы что, всегда ищете подтекст в каждом комплименте, в каждой похвале? Ира, иногда люди говорят то, что думают. — Уж вы-то можете понять, почему я скептически отношусь к вашим словам. — Вы до сих пор считаете, что я что-то недоговариваю? — Честно говоря, не знаю, что и думать. — Конечно, ведь вы ни в коем случае не заслуживаете искреннего комплимента от меня. — Я понимаю, о чем вы. — Может, и понимаете. Но все равно не верите. — Он затормозил на красный сигнал светофора и посмотрел на нее. — Откуда этот скепсис? Неужели так тяжело быть просто Ирой Павловой? Она устало усмехнулась. — Давайте не будем углубляться в эту тему, Кость. — Это что, проблема женщины-сдедователя? — Вот видите, сами все знаете. — Но ваши коллеги, кажется, уважают вас. — Есть весьма заметные исключения. — Ну, это как всегда. Светофор зажегся зеленым, и он опять сосредоточился на дороге. — Работа следователя, — начала она, — все-таки требует большого количества тестостерона. — Тогда почему вы выбрали ее? — Потому что плохо училась. Они оба рассмеялись. Это был их первый общий искренний смех. — По правде говоря, — сказала она, — я хотела работать в этой сфере уже с двенадцати лет. — Почему? — Я тогда наивно полагала, что все нас уважают. По крайней мере мне, ребенку, так казалось. Мне хотелось иметь удостоверение, оружие — все то, что заставляло бы окружающих вставать при моем появлении. Я не хотела прозябать в каком-нибудь офисе, где стала бы невидимкой. Мне не хотелось быть похороненной заживо, быть пустым местом. — Она облокотилась на дверцу и устроилась поудобней. — Но теперь мне кажется, что анонимность — это не так уж плохо. По крайней мере Потрошитель никогда бы не узнал моего имени. — Вы так говорите, словно жалеете, что выбрали эту работу. Она вспомнила долгие ночи, проведенные на ногах, с подкреплением в виде кофеина и адреналина. Ужас, который охватывал ее при виде самых низменных человеческих деяний. Вспомнила она и о погибшем из самолета, дело которого до сих пор лежало у нее на столе как напоминание о ее никчемности. И о никчемности самой жертвы. Она подумала о том, что мечты иногда уводят в совершенно непредсказуемые сферы. В подвал сельского дома, где воздух пропитан запахом крови. Или в свободное падение из самолета. Но это наши мечты, и мы слепо идем за ними. Наконец она произнесла: — Нет, я не жалею. Это моя работа. Это то, что меня волнует, что вызывает во мне злость. Знаете, я очень часто испытываю злость. Просто не могу спокойно смотреть на трупы невинных людей. В эти минуты я становлюсь их адвокатом, воспринимаю их смерть как вызов, брошенный лично мне. Наверное, когда я перестану злиться, пора будет уходить. — Не у каждого сотрудника такой огонек в душе. — Он посмотрел на нее. — Мне кажется, вы самый увлеченный человек из всех, кого я знаю. — Не так уж это хорошо, быть увлеченным. — Вы неправы. — А вы считаете, что это нормально, когда из-за собственной увлеченности ты готов сгореть на работе? — Вы это чувствуете? — Иногда. — Она уставилась на струи дождя, которые заливали ветровое стекло. — Наверное, лучше быть похожей на вас. Он не ответил, и Павлова подумала, не обидела ли она его, намекнув на холодность и бесстрастность. Но ведь и на самом деле он всегда производил на нее впечатление человека в сером. Он так долго оставался для нее загадкой, что сейчас ей захотелось спровоцировать его, заставить раскрыться, проявить хотя бы какие-то эмоции, пусть даже и не слишком приятные. Победить его неприступность. Но, именно штурмуя такие цели, женщины и выглядят полными дурами. Когда Лазарев наконец подъехал к отелю, она приготовилась сухо проститься с ним. — Спасибо за поездку, — сказала Павлова. — И за откровения. — Она открыла дверцу, впуская в салон теплый влажный воздух. — До встречи в Москве. — Ира! — Да? — Между нами больше нет недомолвок, договорились? Я говорю только то, что думаю. — Если вы так настаиваете… — Вы все-таки мне не верите? — А это имеет какое-то значение? — Да, — тихо произнес он. — Для меня это очень важно. Она сделала паузу, чувствуя, как сильно забилось сердце. И повернувшись, посмотрела ему в глаза. Они так привыкли не доверять друг другу, что попросту не умели читать правду по глазам. Сейчас был такой момент, когда важно было первое слово, первое движение. Но никто не осмеливался сделать его. Совершить первую ошибку. Над открытой дверью нависла чья-то тень. — Добро пожаловать в отель! Вам помочь с багажом? Павлова встрепенулась и удивилась, увидев улыбающееся лицо швейцара. Он заметил, что дверь машины открыта, и поспешил встретить гостью. — Спасибо, я уже зарегистрировалась, — сказала она и повернулась к Косте. Но момент был упущен. Швейцар как будто застыл возле машины, ожидая, пока она выйдет. Что она и сделала. Обмен взглядами через окно, взмах руки — таково было их прощание. Она направилась в вестибюль, остановившись лишь на мгновение, чтобы увидеть, как его машина отъехала от отеля и растворилась в дожде. В лифте она прижалась спиной к стене, закрыла глаза и мысленно отругала себя за каждую неутаенную эмоцию, за каждую произнесенную в машине глупость. К тому времени, когда она подошла к двери своего номера, ей больше всего хотелось собрать вещи и уехать в Москву. Наверняка был вечерний рейс, на который она могла бы успеть. Или поезд. Она всегда любила ездить в поезде. Одержимая идеей сбежать, оставить позади Санкт-Петербург и связанные с ним переживания, Ира открыла чемодан и начала собираться. Вещей было мало, и в считанные минуты она сняла с вешалки блузку и брюки, кинула их поверх кобуры с пистолетом, упаковала в косметичку зубную щетку и туалетные принадлежности. Она застегнула чемодан и повезла его к выходу, когда в дверь постучали. В коридоре стоял Лазарев, в забрызганном дождем костюме, с мокрыми и блестящими волосами. — Мне кажется, мы не договорили, — сказал он. — Вам есть что еще сказать мне? — Да, между прочим. — Он зашел в комнату и закрыл за собой дверь. Нахмурился, увидев ее упакованный чемодан. Господи, подумала она. Кто-то же должен проявить смелость. Схватить этого быка за рога. И, прежде чем было произнесено хотя бы одно слово, она притянула его к себе. И сразу же почувствовала, как его руки обвились вокруг ее талии. Когда их губы встретились, ни у кого из них уже не оставалось сомнений в том, что поцелуй был взаимным, что, если это и было ошибкой, то ошибкой общей. Она не знала о нем практически ничего, только то, что безумно хотела его, а со всем остальным она решила разобраться потом. Его лицо было мокрым от дождя, и одежда, сброшенная на пол, оставила на коже аромат влажной шерсти, который она тут же уловила, когда губы заскользили по его телу, опережая его попытки сделать то же самое. Она сгорала от желания, а потому не хотела тратить время на нежные ласки. Ей хотелось безумного и страстного секса. Она чувствовала, что он пытается придержать ее, восстановить контроль над ней. Но она не сдавалась, и ее тело дразнило его, увлекая вперед. В день их первой близости она была победительницей, а он побежденным. * * * Они дремали, пока послеполуденное солнце медленно покидало комнату. Когда она проснулась, лишь тонкая полоска лунного света освещала мужчину, лежавшего рядом. Мужчину, который даже сейчас оставался для нее загадкой. Она овладела его телом, так же как и он овладел ею, и, понимая, что должна испытывать чувство вины за полученное удовольствие, поймала себя на том, что испытывает лишь удовлетворение и приятную усталость. Да еще изумление. — Ты упаковала чемодан, — сказал он. — Я собиралась уехать домой сегодня вечером. — Почему? — Не видела смысла оставаться. — Она коснулась его лица, провела пальцами по грубоватой щетине. — Пока ты не возник на пороге. — Я колесил по округе. Решался. Она рассмеялась. — Ты как будто боишься меня. — Сказать тебе правду? Ты — особенная женщина. — В самом деле? — Ты сильная, страстная. Меня поражает, сколько в тебе огня. — Он погладил ее бедро, и прикосновение его пальцев отозвалось сладкой дрожью в ее теле. — В машине ты сказала, что хотела бы стать похожей на меня. Честно говоря, Ир, я бы предпочел быть таким, как ты. Мне не хватает твоей пылкости. Она положила руку ему на грудь. — Ты так говоришь, будто здесь не бьется сердце. — Разве не об этом ты думала, когда смотрела на меня? Она помолчала. Мужчина в сером костюме. — Я угадал? — спросил он. — Я не знала, как к тебе подступиться, — призналась она. — Ты всегда казался таким высокомерным. Словно небожитель. — Просто оцепенел. — Он так тихо произнес эти слова, что она подумала, будто они не были предназначены для того, чтобы быть услышанными. Мысль, которую он прошептал себе под нос. — Мы реагируем по-разному. Я имею в виду, на то, с чем нам приходится иметь дело. Вот ты сказала, что испытываешь злость. — Чаще всего да. — И сразу бросаешься в бой. Ты играешь на всю катушку. Горишь на работе. — Он добавил с тихим смешком: — Отсюда дурной характер и все прочее. — Но как ты можешь не злиться? — Я просто себе этого не позволяю, вот и все. Делаю шаг назад, перевожу дыхание. Рассматриваю каждое дело как очередную головоломку. — Он посмотрел на нее. — Вот почему ты меня так заинтриговала. Твой темперамент, эмоции, которые ты вкладываешь во все, что делаешь. Но это… опасно. — Почему? — Я совсем не такой. — Ты боишься, что я приклеюсь к тебе. — Это все равно что приближаться к огню. Он влечет нас, хотя мы и знаем, что в нем можно сгореть. Павлова прижалась губами к его губам. — Немного опасности, — прошептала она, — очень возбуждает. Вечер плавно перешел в ночь. Они смыли с себя под душем следы любовной страсти, а потом стояли перед зеркалом и смеялись, разглядывая себя в одинаковых гостиничных халатах. Они заказали ужин в номер и пили вино в постели, перед телевизором, настроенным на комедийный канал. Сегодня, решили они, не будет новостных телеканалов. Сегодня ей хотелось быть как можно дальше от Неклюдова. Но даже расстояние и тепло мужских объятий не могли стереть Неклюдова из ее снов. Она лежала в испарине, но от страха, а не от страсти. Вслушиваясь в биение своего сердца, она различила звонок сотового телефона. Всего несколько секунд ей понадобилось, чтобы выпутаться из объятий Кости и дотянуться до тумбочки, где лежал мобильник. — Ир. Ее приветствовал голос Куликова: — Наверное, я разбудил тебя. Она покосилась на часы. — Пять утра? Да, ты прав. — Ты в порядке? — Да, все отлично. А почему ты спрашиваешь? — Слушай, я знаю, что ты прилетаешь сегодня. Но я подумал, что тебе захочется узнать это до того, как ты приедешь. — Что? Он ответил не сразу. В трубку она расслышала, что его отвлекли вопросом о том, куда складывать вещдоки, и поняла, что он звонит ей с места происшествия. Рядом зашевелился Лазарев, проснувшись от ее телодвижений. Он сел на кровати и включил свет. — В чем дело? — Ир! — снова послышался голос Сергея. — Где ты? — спросила она. — Меня вызвали на десять-шестьдесят четыре. Вот где я сейчас нахожусь… — Почему ты ездишь на вызовы по кражам? — Потому что это кража в твоей квартире. Она оцепенела. Прижав трубку к уху, она слышала только биение своего пульса. — Поскольку ты уехала из города, мы временно сняли наблюдение за твоим домом, — сказал Куликов. — Твоя соседка по этажу, из квартиры двести три, вызвала полицию. Как ее там… — Шпигель, — тихо произнесла она. — Дана. — Да. Девчонка шустрая. Говорит, что работает барменшей. Возвращалась с работы домой и заметила осколки стекла у пожарного выхода. Посмотрела наверх и увидела, что твое окно разбито. Она сразу же позвонила сто двенадцать. Офицер, первым прибывший на место происшествия, понял, что это твоя квартира. И позвонил мне. Лазарев коснулся ее руки, задавая молчаливый вопрос. Павлова проигнорировала его. Прокашлявшись, она все-таки сумела выдавить из себя: — Он что-нибудь взял? — Она уже употребляла слово «он». Не называя имени, они оба знали, чьих это рук дело. — А это ты нам скажешь, когда вернешься, — сказал Куликов. — Ты сейчас там? — Стою в твоей гостиной. Она закрыла глаза, закипая от ярости. Чужие люди вторглись в ее жилище. Открывали ее шкафы, касались ее одежды, шарили в нижнем белье. — Похоже, ничего не тронуто, — сообщил Сергей. — Телевизор и проигрыватель на месте. Большая банка с мелочью так и стоит на кухне. Есть еще что-то, что могло бы их заинтересовать? Мое душевное равновесие. Мой рассудок. — Ир! — Я не могу сообразить. Последовала пауза. Потом он произнес, осторожно: — Я вместе с тобой обследую каждый сантиметр квартиры. Когда ты вернешься, мы это сделаем. Мы уже забили окно фанерой, чтобы дождь не замочил. Если тебе захочется пожить пока у меня, ты знаешь, Оля будет только рада. У нас есть свободная комната… — Я в порядке, — сказала она. — Да нет проблем… — Я в порядке. В ее голосе были и злость, и гордость. Прежде всего гордость. Куликов знал, когда следует отступить. Невозмутимым голосом он произнес: — Позвони мне, как только приедешь. Лазарев все это время наблюдал за ней. Ей вдруг стало невмоготу, что он смотрит на нее, голую и испуганную. Что она перед ним такая слабая и беззащитная. Она выбралась из постели, прошла в ванную и закрыла за собой дверь. Через мгновение он постучал. — Ир! — Я хочу принять душ. — Не закрывайся от меня. — Он снова постучал. — Выйди, поговори со мной. — Когда закончу. — Она повернула кран, зашла в душ, но не потому, что нужно было помыться; просто вода была шумовой завесой, и можно было укрыться. Она стояла, склонив голову, упершись руками в кафельную стену, пытаясь побороть страх. Она представляла себе, что вода смывает его словно грязь, слой за слоем. Когда она наконец выключила воду, ей стало легче. Как будто она очистилась. Она вытерлась полотенцем, и в затуманенном зеркале увидела свое лицо, но уже не бледное, а порозовевшее от жары. С таким лицом можно было вновь играть роль Ирины Павловой. Она вышла из ванной. Лазарев сидел в кресле у окна. Он ничего не сказал, просто смотрел, как она одевается, подбирая с пола одежду, смятые простыни, которые только что были доказательством их страсти. Один телефонный звонок разом покончил с чувствами, и теперь она двигалась по комнате с выражением твердой решимости на лице, застегивая пуговицы на кофте, молнию на брюках. За окном было еще темно, но для нее ночь уже закончилась. — Ты мне так ничего и не скажешь? — спросил Костя. — Неклюдов побывал в моей квартире. — Они уверены, что это был он? Она повернулась к нему. — А кто же еще? Слова прозвучали резче, чем она рассчитывала. Вспыхнув, Павлова полезла под кровать за туфлями. — Я должна ехать домой. — Сейчас пять утра. Твой самолет в половине десятого. — Ты всерьез полагаешь, что я могу лечь и заснуть? После всего этого? — Ты приедешь в Москву измученной. — Я не устала. — Сейчас ты держишься на адреналине. Она втиснула ноги в туфли. — Прекрати, Кость. — Прекратить что? — Попытки заботиться обо мне. Воцарилось молчание. Потом он произнес с оттенком сарказма: — Извини. Я все время забываю, что ты сама можешь прекрасно о себе позаботиться. Она замерла, стоя к нему спиной и уже жалея о том, что сказала. Впервые испытывая желание, чтобы он позаботился о ней, чтобы обнял ее и уговорил лечь обратно в постель, чтобы они спали, держа друг друга в объятиях, пока не придет бы время отъезда. Но когда она повернулась, то увидела, что он уже встал с кресла и начал одеваться.