2.Подражатель

Павлову Ирину Алексеевну нельзя было отнести к меломанам. Ее любовь к музыке исчерпывалась коллекцией компакт-дисков с несложными композициями и двухлетним опытом игры на фортепиано в школьном кружке. К сожалению, слишком часто звуки оказывались фальшивыми. После того как отец запретил ей играть где-либо, кроме как на семейных праздниках в очень узком кругу людей, а соседские собаки стали выть в знак протеста, она распрощалась с музыкальным инструментом до лучших времен. К тому же у нее хватило ума признать, что голого энтузиазма и длинных пальцев недостаточно, чтобы компенсировать отсутствие таланта. С тех пор музыка значила для нее чуть больше, чем ненавязчивые мелодии в лифте. В концертном зале на углу улицы Театральной она была всего дважды в своей жизни, и оба раза еще школьницей, когда их водили на репетиции Большого симфонического оркестра. В 2009 году к зданию пристроили новое крыло, и здесь ей еще не доводилось бывать. Когда они вошли сюда с Куликовым, она поразилась, насколько современно выглядит здание — совсем не то мрачное и массивное, каким она его помнила. Они показали «корочки» пожилому охраннику, который заметно распрямил свою сгорбленную спину, когда увидел, что посетители из отдела убийств. — Вы по поводу Гладилиных? — спросил он. — Да, — ответила Павлова. — Ужасно. Просто ужасно. Я видел их на прошлой неделе, сразу после их приезда в город. Они заехали, чтобы посмотреть зал. — Он покачал головой. — Такая красивая молодая пара. — Вы дежурили в тот вечер, когда они выступали? — Нет. Я работаю только днем. Мне нужно уходить в пять, чтобы сменить сиделку. Понимаете, моей жене требуется круглосуточный уход. Она может забыть выключить газ… — Он запнулся, покраснев. — Но я так понимаю, вас не это интересует. Вы, наверное, пришли к Эвелине? — Да. Как пройти в ее кабинет? — Ее там нет. Я видел, как несколько минут назад она прошла в концертный зал. — Там репетиция или что-то еще? — поинтересовалась Павлова. — Нет. У нас сейчас мертвый сезон. На лето оркестр выезжает в южные города страны. В это время года у нас только редкие гастролеры. — Так мы можем пройти прямо в зал? — Дорогая, у вас ведь удостоверение. А с ним, как мне кажется, можно пройти куда угодно. * * * Они не сразу заметили Эвелину Петросян. Оказавшись в полутемном зале, следователи увидели перед собой лишь ряды пустых кресел, слегка спускающиеся вниз, к освещенной сцене. Они двинулись по проходу на свет, и деревянный пол заскрипел у них под ногами словно палуба старого корабля. Уже почти возле самой сцены они услышали обращенный к ним вопрос: — Я могу вам чем-то помочь? Щурясь от яркого сценического света, Павлова развернулась к темному залу. — Эвелина Степановна Петросян? — Да. — Я старший следователь московского следственного управления Павлова Ирина Алексеевна. А это мой напарник, капитан Куликов Сергей Анатольевич. Мы можем поговорить с вами? — Я здесь. В последнем ряду. Они прошли к задним рядам. Эвелина не поднялась со своего кресла и так и сидела, словно прячась от света. Она уныло кивнула им. Следователи сели по бокам от нее. — Я уже разговаривала с кем-то из ваших вчера ночью, — сказала Эвелина. — Со следователем Сташевским? — Да. Кажется, именно такая у него фамилия. Пожилой такой мужчина, очень приятный. Я знаю, что мне следовало дождаться других, но я была вынуждена уйти. Просто я больше не могла оставаться в том доме… — Она устремила взгляд на сцену, словно загипнотизированная действием, которое видела только она. Даже в полумраке Павлова могла различить, что у женщины красивое лицо, ей около сорока, и в ее темных волосах пробивается ранняя седина. — У меня здесь много дел, — сказала Эвелина. — Вся эта кутерьма с возвратом билетов. Да и пресса понаехала. Мне нужно было вернуться и все уладить. — Она устало усмехнулась. — Как всегда, принять огонь на себя. Это моя работа. — Все-таки, в чем конкретно заключается ваша работа, Эвелина Степановна? — спросил Куликов. — Вы хотите знать, как официально называется моя должность? — Она пожала плечами. — Координатор программ гастролирующих артистов. То есть я должна сделать все, чтобы в Москве им было хорошо. Вы не поверите, насколько беспомощными бывают музыканты. Они проводят жизнь в репетиционных залах и студиях. Реальный мир для них загадка. Ну, начать с того, что я рекомендую им место жительства. Организую встречи-проводы в аэропорту. Вазу с фруктами в гостиничном номере. Короче, весь набор услуг по райдеру. — Когда вы впервые встретились с Гладилиными? — спросила Павлова. — На следующий день после их приезда в город. Я поехала забрать их из дома. Они не могли взять такси, потому что у Александра громоздкий футляр с виолончелью. А у меня минивэн с раскладывающимся задним сиденьем. — Вы возили их по городу, пока они находились здесь? — Только из дома в концертный зал и обратно. Павлова заглянула в свой блокнот. — Насколько мне известно, дом на Балореченской принадлежит одному из худруков симфонического оркестра Иосифу Харламову. Он часто приглашает музыкантов останавливаться у него? — Да, на лето, пока он в Европе. Все-таки дом — это лучше, чем номер в гостинице. Харламов доверяет классическим музыкантам. Он знает, что они будут поддерживать в доме порядок. — А кто-нибудь из гостей Харламова жаловался когда-нибудь на проблемы в этом доме? — Проблемы? — Ну, скажем, воришки, окружение — все, что могло доставлять неудобство. Эвелина покачала головой. — Это Белореченская. Лучшее место для жизни трудно найти. Я знаю, что Гладилиным там очень нравилось. — Когда вы видели их в последний раз? Эвелина с трудом проглотила слюну и тихо произнесла: — Вчера вечером. Когда обнаружила Александра… — Я имела в виду живыми, Эвелина Степановна. — О! — Эвелина смущенно усмехнулась. — Разумеется. Извините, я как-то не подумала. Просто очень трудно сосредоточиться. — Она покачала головой. — Я даже не знаю, зачем вообще пришла сегодня на работу. Если бы не эти неотложные дела… — Так когда вы видели их в последний раз? — поторопила ее Ира. На этот раз Эвелина ответила уже более уверенным голосом: — Это было накануне вечером. После концерта я отвезла их обратно в дом. Примерно около одиннадцати. — Вы просто высадили их из машины? Или вместе с ними зашли в дом? — Я высадила их прямо перед домом. — Вы видели, что они зашли в дом? — Да. — Выходит, они не пригласили вас зайти? — Думаю, они здорово устали. И испытывали легкое разочарование. — Почему? — Понимаете, они так долго ждали гастролей в Москве, а народу в зале было немного. А ведь наш город называют столицей музыки. И если уж у нас такая малочисленная публика, на что они могли рассчитывать в Казани или Владивостоке? — Эвелина печально уставилась на сцену. — Мы динозавры. Так сказала Светлана, когда мы ехали в машине. Кто теперь слушает классическую музыку? Большинство молодых людей предпочитают видеоклипы и орущих в микрофоны певцов. В общем, один только секс, мишура и глупые костюмы. Разве это имеет какое-то отношение к музыке? — Абсолютно никакого, — согласился Куликов, охотно подхватывая тему. — Знаете, Эвелина Степановна, мы с женой на днях тоже об этом говорили. Оля любит классическую музыку. По-настоящему. Каждый год мы покупаем абонементы в концертный зал. Эвелина грустно улыбнулась. — Тогда, боюсь, и вы динозавр. Уже собираясь уходить, Павлова заметила глянцевую программку, лежавшую на сиденье впереди. Она нагнулась и взяла ее в руки. — Гладилины здесь есть? — спросила она. — Откройте страницу номер пять, — сказала Эвелина. — Там их рекламное фото. Это была фотография двух влюбленных. Светлана, изящная и элегантная в черном платье с открытым плечом, смотрела снизу вверх в улыбающиеся глаза мужа. Ее лицо светилось от счастья. Александр озорно улыбался ей, и светлый локон падал ему на глаза. — Они были красивы, не правда ли? — тихо произнесла Эвелина. — Знаете, это очень странно. У меня не было возможности посидеть и поговорить с ними по душам. Но я очень хорошо знаю их музыку. Я слушала их записи. Видела их на сцене. Многое можно сказать о человеке, если послушать его музыку. Я хорошо запомнила, с какой нежностью они играли. Да-да, именно этим словом можно описать их. Они были очень нежными людьми. Павлова посмотрела на сцену и представила себе Александра и Светлану в тот вечер, вечер их последнего выступления. Сияющие под лампами ее черные волосы, его виолончель. И их музыка, словно голоса влюбленных, поющие друг другу. — В тот вечер их последнего концерта, — произнес Куликов, — вы сказали, они были несколько расстроены. — Да. — А сколько народу было в зале? — Кажется, мы продали около четырехсот пятидесяти билетов. Четыреста пятьдесят пар глаз, устремленных на сцену, подумала Ира. На сцену, где признаются друг другу в любви двое музыкантов. Какие чувства пробуждали Гладилины у своих слушателей? Удовольствие от хорошей музыки? Радость созерцания влюбленных? А может, в ком-то из тех, кто был в зале, проснулись мрачные инстинкты? Голод. Зависть. Непреодолимое желание завладеть чужой собственностью. Она вновь перевела взгляд на фотографию Гладилиных. Что тебя так возбудило — ее красота? Или их любовь? * * * Она выпила черного кофе и уставилась на стопку досье, по-прежнему ожидавшую ее на рабочем столе. Игорь и Елена Лесины. Леди Рахит. Александр Гладилин. И человек из самолета, который, хотя больше и не считался жертвой убийства, все-таки не давал ей покоя. Как и все мертвые. Это был нескончаемый поток трупов, и каждый требовал ее внимания, у каждого была своя история, в которой Павловой приходилось копаться. Она так давно этим занималась, что ей уже казалось, будто все мертвецы перемешались словно скелеты в общей могиле. Когда в полдень на рабочий телефон пришло сообщение о том, что готов анализ ДНК, она испытала некоторое облегчение: представлялась возможность хотя бы ненадолго отвлечься от этой стопки с незавершенными делами. Она встала из-за стола и поспешила в южное крыло здания. Лаборатория по исследованию ДНК находилась в комнате под номером 253, а на телефон ей звонила криминалист Дубровская Нина, светловолосая, бледнолицая женщина с крупными чертами, как будто не от мира сего. Обычно она морщилась при виде Павловой, поскольку она приходила лишь затем, чтобы поторопить с анализами, но сегодня Дубровская встретила ее широкой улыбкой. — Я проявила авторад, — объявила она. — Вон висит, сохнет. Авторад, или авторадиограмма, представляла собой рентгеновский снимок фрагментов ДНК. Дубровская сняла снимок с веревки и поместила его на экран. Параллельные цепочки из темных пятен протянулись сверху вниз. — То, что вы здесь видите, — начала она, — есть краткое изложение парных повторений. Я извлекла ДНК из различных источников, которые вы мне предоставили, и выделила фрагменты с характерным рисунком. Это не гены как таковые, но участки ДНК, которые повторяются. Они могут служить хорошей сравнительной базой. — Ну и что это за цепочки? Чему они соответствуют? — Первые две — те, что слева, являются контрольными. Номер один — это стандартная ДНК, позволяющая оценивать все прочие образцы. Цепочка номер два — стандартная клеточная дорожка, тоже используемая как контрольная. Цепочки три, четыре и пять — это образцы, взятые из известных источников. — Каких источников? — Цепочка номер три — это подозреваемый Пирогов Николай. Номер четыре — Лесин Игорь. Номер пять — Лесина Елена. Взгляд Павловой уперся в цепочку номер пять. Ее разум отказывался постичь тот факт, что перед ней то самое пятнышко, из которого развилась Лесина. Ей казалось невероятным, что человеческое существо — от кончиков волос до интонаций голоса — может быть разложено на крохотные составляющие в виде этих цепочек из темных пятен. Она не видела ничего человеческого в этой радиограмме, не видела женщины, которая любила своего мужа и оплакивала мать. Неужели мы все такие? Цепочки химических соединений? Где же здесь место для души? Она перевела взгляд на крайние полосы справа. — А это что? — спросила она. — Эти образцы из неопознанного источника. Образец номер шесть — сперма, взятая с ковра в доме Лесиных. Образец номер семь — свежая сперма, изъятая из вагины Елены Лесиной. — Эти две последние очень похожи. — Совершенно верно. Оба неопознанных образца ДНК принадлежат одному и тому же мужчине. И, если вы заметили, это не доктор Лесин и не Пирогов. Так что Пирогова в качестве поставщика спермы можно исключить. Она уставилась на неопознанные полоски ДНК. Перед ней был генетический код чудовища. — Вот он, ваш неизвестный, — сказала Дубровская. — Вы уже передали это в ОБД? Может, мы уговорим их сделать сверку побыстрее? ОБД — общенациональная база данных ДНК, хранила генетические коды тысяч осужденных преступников, а также коды неопознанных образцов, изъятых на местах преступлений по всей стране. — Собственно говоря, я потому и позвонила вам. На прошлой неделе я послала им образец ДНК с пятна на ковре. Она вздохнула. — Это значит, что мы узнаем результаты через год. — Нет. Мне только что позвонил майор Лазарев. Так вот ДНК вашего неизвестного не значится в базе данных ОБД. Павлова удивленно посмотрела на него. — Это Лазарев сообщил вам? — Должно быть, он надавил на этих ребят или еще что. За все время, что я здесь работаю, никогда еще запрос в ОБД не обрабатывался так быстро. — Вы получили подтверждение напрямую от ОБД? — Вообще-то нет. Я так поняла, что Лазарев… — нахмурилась Дубровская. — Пожалуйста, позвоните им. Я хочу, чтобы результат подтвердили официально. — У вас есть какие-то… мм… сомнения в надежности Лазарева? — Давайте спросим просто на всякий случай, договорились? — Она опять взглянула на снимки, развешанные на экране. — Если наш мальчик действительно не значится в ОБД… — Значит, у вас новичок, Ирина Алексеевна. Или кто-то, кому удалось не засветиться в системе. В раздражении она уставилась на загадочные цепочки из пятен. У нас есть его ДНК, подумала она. И генетический портрет. Но его имени мы до сих пор не знаем. * * * Павлова вставила компакт-диск в проигрыватель и села на диван, попутно вытирая полотенцем мокрые волосы. Из колонок полились густые звуки виолончели. Не будучи поклонницей классической музыки, она все-таки купила в сувенирном киоске концертного зала диск с ранними записями Гладилина. Если уж ей предстояло подробно изучить обстоятельства его смерти, то нелишне было бы побольше узнать и о его жизни. Большую часть которой составляла музыка. Смычок Гладилина скользил по струнам, словно по океанским волнам, рождая мощную мелодию сюиты Баха № 1 соль мажор. Эта запись была сделана, когда ему было всего восемнадцать. Он сидел в студии, и его теплые пальцы перебирали струны, уверенно сжимая смычок. Теперь эти же пальцы — белые и неподвижные — стыли в холодильнике морга, и его музыка навеки умолкла. Сегодня утром Павлова присутствовала на вскрытии и обратила внимание на длинные тонкие пальцы музыканта, представила, как они порхали над струнами виолончели. Эти пальцы смогли заставить неодушевленный предмет издавать такие волшебные звуки! Она взяла в руки обложку компакт-диска и вгляделась в его фотографию, сделанную, когда он был еще мальчиком. Взгляд опущен, левая рука обвивает инструмент, прижимаяего к телу, — так в один прекрасный день он обнимет свою жену, Светлану. Ира очень хотела купить диск с записями их совместных концертов, но, к сожалению, все уже были распроданы. На прилавке оставался лишь диск Александра. Одинокая виолончель, тоскующая по своей подруге. И где она теперь, эта подруга? Жива и корчится в муках перед лицом неизбежной смерти? А может, боль уже в прошлом, и тело ее на ранней стадии разложения? Зазвонил телефон. Павлова приглушила звук проигрывателя и схватила трубку. — Вы дома? — удивился Кривицкий. — Я заехала принять душ. — Я звонил несколько минут назад, вы не отвечали. — Наверное, не слышала. Что случилось? — Это я хочу знать, что случилось. — Если у меня будут новости, я вам первому сообщу. — Да? Как уже было сегодня? Про ДНК Пирогова я почему-то узнаю от лаборанта. — Я просто не успела вам позвонить. Моталась как сумасшедшая. — Помните, я первый привлек вас к этому делу. — Я не забыла. — Знаете, — сказал Геннадий Ильич, — уже пятьдесят часов прошло, как он ее похитил. Вероятно, Светлана Гладилина мертва уже двое суток, подумала Павлова. Но смерть не отпугнет убийцу. Она только усилит аппетит. Он посмотрит на труп и увидит в нем объект желания. Объект для обладания. Она не может сопротивляться. Она холодна, пассивна, смирится с любыми надругательствами. Она — идеальная любовница. Мелодия звучала еле слышно, и виолончель Александра, казалось, оплакивала кого-то. Ира знала, к чему клонит Кривицкий, догадывалась, чего он хочет. Только вот не знала, как успокоить его. Она поднялась с дивана и выключила проигрыватель. Даже в наступившей тишине ей мерещились звуки виолончели. — Если все будет как в прошлый раз, он привезет ее в лес сегодня вечером, — сказал Гена. — Мы готовы взять его. — Так я член команды или нет? — Но у нас есть группа наблюдения. — Там нет меня. Разве вам не нужна лишняя пара глаз? — У нас расписаны все обязанности. Послушайте, я позвоню вам, как только… — Хватит кормить меня обещаниями, понятно? Так я и буду сидеть у телефона, как клуша. Я знаю этого негодяя дольше, чем вы, дольше, чем кто-либо. Как бы вы себя почувствовали, если бы кто-то вклинился в вашу игру? Вывел бы вас из дела? Подумайте сами. Она понимала его состояние. Понимала как никто другой, поскольку с ней это уже было. Однажды ее тоже отодвинули в сторонку, в то время как другие устремились вперед,к победе. Она взглянула на часы. — Я выхожу прямо сейчас. Если вы хотите присоединиться ко мне, тогда встречаемся на месте. — А где ваше место наблюдения? — уточнил Кривицкий. — Зона парка вдоль дороги. Мы можем встретиться у муниципального поля. — Я буду.