2.Подражатель

Павлова принесла домой пиццу, купленную в гастрономе за углом, извлекла из холодильника древний кочан салата. Ей пришлось долго обдирать бурые листья, чтобы добраться до съедобной сердцевины. Салат получился бледный и неаппетитный, и ела она его без удовольствия. Впрочем, на удовольствия у нее не было времени; ей просто нужно было подкрепиться на предстоящую ночь — ночь, которой она ждала тоже без удовольствия. Проглотив несколько кусков пиццы, она отставила тарелку и уставилась на кроваво-красные разводы томатного соуса. «Ночные кошмары не отпускают тебя, — думала она. — Ты считаешь себя сильной, невозмутимой, тебе кажется, что ты можешь жить с этим. Ты даже научилась играть свою роль. Но эти лица, они остаются с тобой. Глаза мертвых… от них не спрятаться». Неужели теперь к ним добавилась и Елена Лесина? Она посмотрела на свои ладони, где, словно следы от распятия, красовались шрамы. В сырую и холодную погоду руки начинали ныть, напоминая о том, что с ней сделал Неклюдов год назад. В тот день, когда он кромсал ее своим смертоносным лезвием, она мысленно прощалась с жизнью. Старые раны и сейчас болели, но она знала, что это не от погоды. Виной тому было увиденное сегодня в Ногинске: аккуратно сложенная ночная сорочка, брызги крови на стене… Ира ходила по комнате, воздух которой был пропитан ужасом, и ощущала незримое присутствие Неклюдова. Это невозможно. Неклюдов находится в тюрьме, где ему и место. И все равно она дрожала, вспоминая дом в Ногинске, пробудивший в ней давно забытый страх. Ей очень хотелось позвонить Пастухову, с которым они вместе работали по делу Потрошителя. Он не хуже нее знал, как цепко держит в своих тисках страх, насаждаемый Неклюдовым. Но с тех пор как Петя женился, их пути разошлись. Казалось, обретенное им счастье сделало их чужими. Счастливые люди живут в своем обособленном мирке; они как-будто дышат другим воздухом, подчиняются иным законам гравитации. Возможно, Пастухов и не догадывался о том, что в их отношениях произошли перемены, но Павлова чувствовала это и остро переживала потерю друга, хотя и корила себя за то, что завидует чужому счастью. Ей было стыдно и за чувство ревности, которое она испытывала к женщине,завладевшей сердцем Петра. На днях она получила открытку из Лондона, где Петя и Вера проводили отпуск. Всего несколько слов, нацарапанных на обороте сувенирной открытки с видом музея Скотланд-Ярда, — лишнее напоминание Павловой о том, что у молодых все хорошо. Вспоминая сейчас эту открытку, Ира понимала, что не вправе тревожить коллегу; и еще ей очень не хотелось, чтобы тень Неклюдова вновь нависла над ними. Она сидела, прислушиваясь к звукам улицы, что шумела внизу, и на этом фоне тишина в ее собственной квартире казалась оглушительной. Она окинула взглядом полупустую гостиную, белые стены, которые она так и не удосужилась оживить хотя бы одной картиной. Единственным украшением, если это можно было так назвать, служила карта города, прикрепленная над обеденным столом. Год назад она пестрела разноцветными булавками, которыми был отмечен кровавый след Потрошителя. Тогда она жаждала признания со стороны коллег, стремилась доказать, что она с ними одной крови, что так же, как и они, одержима охотой на злодея. Теперь булавки были сняты, но карта осталась, ожидая новых узоров, которые сплетет очередной преступник. Она вдруг подумала о том, какое жалкое впечатление производит со стороны, если даже после двух лет жизни в этой квартире единственным украшением интерьера служит карта Москвы. «Мой крест, — подвела она итог. — Мой мир». *** В резиденции Лесиных было темно, когда в начале десятого вечера Павлова подъехала к воротам. Она прибыла первой и, поскольку не имела доступа в дом, ожидала в машине, пока подъедут остальные. Дом стоял в тихом тупике, в окнах у соседей тоже было темно. Это облегчало задачу на сегодняшний вечер, поскольку внешний свет помешал бы поискам. Впрочем, сейчас, в одиночестве созерцая место, где произошло жуткое убийство, она бы предпочла яркое освещение и шумную компанию. Окна дома Лесиных уставились на нее словно остекленевшие глаза трупа. Тени вокруг принимали загадочные формы, все больше зловещие. Ира достала пистолет, сняла с предохранителя и положила на колени. Только тогда она немного успокоилась. В зеркале заднего вида отразились лучи фар. Обернувшись, она с облегчением увидела подъехавший полицейский фургон. Она убрала пистолет в сумку. Молодой широкоплечий мужчина вышел из фургона и направился к ее машине. Когда он нагнулся и заглянул к ней в окно, она заметила блеснувшую у него в ухе золотую серьгу. — Привет, Ирин, — поздоровался он. — Привет, Дим. Спасибо, что приехал. — Прелестное местечко. — Это ты еще дом не видел. В тупике блеснули фары автомобиля: приехал Кривицкий. — Все в сборе, — сказала она. — За работу? Кривицкий и Дима Ганиев не были знакомы. Павлова представила их друг другу и заметила, что Кривицкий, покосившись на серьгу в ухе криминалиста, не без колебаний пожал руку Дмитрия. Она даже представила себе, какие мысли крутятся в голове у Кривицкого. Серьга. Накачанный. Не иначе голубой. Ганиев начал выгружать оборудование. — Я захватил новый прибор «Мини-Краймскоуп 400». У него дуговая лампа в четыре сотни ватт. В три раза ярче, чем старая трехсотпятидесятка. Мы с таким интенсивным светом еще не работали. Эта штука даже ярче, чем ксеноновая лампа в пятьсот ватт, — Он бросил взгляд на Геннадия. — Не поможете мне донести? Прежде чем Кривицкий успел ответить, Дима всучил ему алюминиевый чемоданчик, а сам полез в фургон за остальным оборудованием. Кривицкий так и застыл на месте с выражением крайнего недоумения на лице. Потом все-таки направился к дому. К тому времени, как Павлова с Ганиевым, нагруженные сумками с инструментом, шнурами и защитными очками, добрались до входной двери, Кривицкий уже зажег в доме свет. Они надели бахилы и прошли внутрь. Так же, как утром Ира, Дмитрий замер в холле, устремив изумленный взгляд под сводчатую крышу. — Там, наверху, витражи, — сказала Павлова. — Ты бы видел, как играют они на солнце. Из гостиной донесся недовольный голос Гены: — Мы здесь по делу или как? Ганиев метнул на Павлову взгляд, в котором явственно читалось: «Что за придурок?», но она лишь пожала плечами. Они прошли в гостиную. — Вот эта комната, — деловито произнес Кривицкий. Сейчас на нем была другая рубашка, но и она уже успела пропитаться потом. Он стоял, широко расставив ноги, словно капитан на палубе своего корабля. — А вот участок пола, который нужно будет осмотреть. Вид крови по-прежнему вызывал содрогание. Пока Ганиев устанавливал аппаратуру, Павлова неотрывно смотрела на стену, думая о том, что, сколько бы ни скоблили эти пятна, все равно не удастся окончательно стереть следы зверства: молекулы крови намертво въелись в узорчатый рельеф штукатурки. Но сегодня они искали не кровь. То, что их интересовало, было гораздо труднее увидеть, вот почему понадобился сверхмощный источник света, который только и мог обнаружить след, не видимый обычному глазу. Павлова знала, что свет — это всего лишь электромагнитная энергия, которая движется волнами. Видимый свет, улавливаемый человеческим глазом, представляет собой волны длиной от четырехсот до семисот нанометров. Волны ультрафиолетового диапазона короче, а потому невидимы. Но, когда ультрафиолетовый свет падает на природные и искусственные субстанции, он возбуждает электроны и вызывает свечение, называемое флуоресценцией. Ультрафиолетовый свет может выявить органическую жидкость, фрагменты костей, волосы, волокна тканей. Вот почему она попросила доставить сюда «Мини-Краймскоуп». В лучах ультрафиолетовой лампы можно обнаружить целый арсенал новых улик. — У меня практически все готово, — сказал Дмитрий. — Теперь нужно сделать так, чтобы в комнате было максимально темно. — Он посмотрел на Кривицкого. — Может, начнете гасить лампы в холле, Геннадий Ильич? — Постойте. А как же защитные очки? — спросил Кривицкий. — Ведь ультрафиолет вреден для глаз, разве не так? — На тех волнах, что я использую, он не так уж и вреден. — Все равно, дайте мне очки. — Они в том чемоданчике. Достаньте для всех. — Я выключу свет в холле, — сказала Ира и, выйдя из гостиной, принялась щелкать выключателями. Когда она вернулась, Кривицкий и Ганиев по-прежнему стояли в разных углах комнаты, словно боялись подцепить друг от друга какую-нибудь заразу. — Ну, с чего начнем? — спросил Дима. — Давай с того угла, где был обнаружен труп, — предложила Павлова. — А оттуда двинемся уже по всей комнате. Дмитрий огляделся по сторонам. — Вон там лежит бежевый ковер. Он обязательно будет флуоресцировать. И тот белый диван тоже. Просто предупреждаю вас, что на тех предметах мы точно ничего не сможем обнаружить. — Он взглянул на Кривицкого, который уже нацепил очки и выглядел молодящимся модником. — Погасите свет, — попросил криминалист. — Проверим, насколько здесь темно. Кривицкий щелкнул выключателем, и комната погрузилась в темноту. В огромные незашторенные окна заглядывали звезды, но луны на небе не было, а густые заросли деревьев загораживали свет из окон соседских домов. — Неплохо, — сказал Ганиев. — Можно работать. А то бывает, что приходится накрываться одеялом, чтобы хоть что-нибудь увидеть. Знаете, сейчас разрабатывают такие системы, которые функционируют и при дневном свете. Придет время, когда нам не придется спотыкаться впотьмах. — Может, хватит болтать, начнем работать? — огрызнулся Геннадий Ильич. — Я просто подумал, что вам интересны некоторые технические подробности. — Как-нибудь в другой раз, ладно? — Как скажете, — невозмутимо произнес Дима. Павлова надела темные очки, как только заструился голубоватый свет прибора. Причудливые флуоресцирующие тени казались привидениями, а ковер и диван, как и предсказывал Дима, отражали свет и выделялись яркими пятнами. Голубой свет упал на то место, где еще недавно сидел доктор Лесин, и на стене искорками вспыхнули тончайшие полоски. — Красиво, правда? — сказал Ганиев. — Что это? — спросил Кривицкий. — Волоски, присохшие к крови. — Да. Действительно, красиво. — Посвети-ка на пол, — попросила Павлова. — Это должно быть там. Криминалист направил пучок света вниз, и на полу обозначилась целая вселенная из микроскопических волосков и волокон. Улики, ускользнувшие от невооруженного глаза криминалиста при первоначальном осмотре. — Чем мощнее источник света, тем интенсивнее флуоресценция, — объяснял Дмитрий, осматривая пол. — Вот чем замечательна эта установка. При четырех сотнях ватт можно рассмотреть что угодно. ФСБ закупила семьдесят одну штуку. Эта малышка такая компактная, что ее можно возить с собой в самолете как ручную кладь. — Вы что, помешаны на технике? — спросил Кривицуий. — Обожаю всякие прибамбасы. Я ведь инженер по профессии. — В самом деле? — А что вас так удивляет? — Мне казалось, что такие, как вы, не по этой части. — Такие, как я? — Ну, я имею в виду серьгу в ухе и все такое. Сами знаете. — Дашь палец, откусит руку, — вздохнула Павлова. — Что? — возмутился Кривицкий. — Я вовсе не хочу никого обидеть. Просто я замечал, что такие ребята не идут в инженеры. Их больше тянет в театральную среду, в искусство. Я хочу сказать, что это же хорошо. Нам нужны люди творческие. — Вообще-то я окончил университет. — Дима явно не желал сдаваться. Продолжая дискуссию, он не отвлекался от осмотра пола. — По специальности инженер-электрик. — Послушайте, ведь электрики хорошие деньги заколачивают. — Ну, это где-нибудь в другом месте. Они продолжали описывать крути по полу, и ультрафиолетовый луч выхватывал все новые волоски, волокна и другие неопознанные частицы. Внезапно они ступили в особенно яркий круг света. — Ковер, — сказал Ганиев. — Не знаю, из каких волокон его делают, но они флуоресцируют как бешеные. На таком фоне вряд ли что разглядишь. — Все равно посвети, — попросила Ира. — У меня на пути кофейный столик. Можете его отодвинуть? Павлова потянулась к тени, которая выделялась правильной геометрической формой на ослепительно-белом фоне. — Геннадий Ильич, беритесь с другого конца, — сказала она. Когда кофейный столик отодвинули, площадь, которую занимал ковер, предстала овальным бассейном голубовато-белого свечения. — Разве мы здесь что-нибудь увидим? — спросил Кривицкий. — Это все равно что пытаться разглядеть плавающее в воде стекло. — Стекло не плавает, — парировал Дима. — Ах да, совсем забыл, вы же инженер. — Давайте осматривать диван, — прервала их перепалку Ира. Дмитрий изменил направление линз. Обивка дивана тоже вспыхнула белым свечением, но более мягким, как если бы снег светился под луной. Медленно луч скользил сначала по подлокотникам, потом по подушкам, но ничего подозрительного не обнаружилось, разве что длинные светлые волосы и частички пыли. — А здесь чистюли жили, — заметил Ганиев. — Никаких тебе пятен, даже пыли мало. Держу пари, этот диван совсем новый, последняя модель. Кривицкий хмыкнул: — Красиво жили. Я последний раз покупал диван, когда женился. — Смотрите, за диваном еще есть свободное пространство. Надо заглянуть туда. Павлова почувствовала, как на нее наткнулся Кривицкий, и в нос ей ударил острый запах пота. Дышал он тяжело и шумно, словно у него были проблемы с носоглоткой. Она в раздражении отпрянула от него и ударилась голенью о кофейный столик. — Черт! — Эй, смотрите под ноги, — сказал Гена. Ира с трудом подавила в себе желание огрызнуться; обстановка в комнате и без того была напряженной. Она наклонилась, чтобы растереть ушибленное место. Темнота и резкий наклон вызвали приступ головокружения. Ей пришлось присесть на корточки, чтобы не упасть. Она надеялась только, что Кривицкий не споткнется и не завалится, иначе такая туша могла бы запросто расплющить ее. Было слышно, что мужчины топчутся где-то рядом. — Шнур запутался, — произнес Ганиев. Пока он возился с аппаратом, луч света сместился в сторону и упал на ковер, как раз туда, где сидела на корточках Павлова. Она напряглась. Обрамленное флуоресцирующим контуром коврового ворса, прямо перед ней темнело пятнышко неопределенной формы. — Дим! — позвала она. — Ты не могла бы приподнять тот угол столика? Мне кажется, шнур зацепился за ножку. — Дима! — Что? — Неси аппарат сюда. Возьми в фокус ковер. То место, где я сижу. Ганиев подошел к ней, Кривицкий тоже; она слышала, как приближалось его затрудненное дыхание. — Следи за моей рукой, — сказала она. — Я буду указывать пальцем на пятно. Голубоватый свет лег на ковер, и черный силуэт ее руки выделился на флуоресцирующем фоне. — Вот, — указала она. — Что это? Дима присел на корточки рядом. — Какое-то пятно. Мне нужно его сфотографировать. — Но это темное пятно, — сказал Кривицкий. — Я думал, мы ищем то, что будет светиться. — На сильно флуоресцирующем фоне — вот как эти волокна ковра — объекты могут выглядеть темными, поскольку они светятся не так ярко. Это пятно может быть чем угодно. Во всяком случае лабораторный анализ даст нам ответ. — И что же, прикажете вырезать кусок этого роскошного ковра, поскольку на нем обнаружилось пятнышко кофе или что-то в этом роде? Ганиев сделал паузу. — Можно попробовать сделать по-другому. — Как? — Я изменю длину волн на приборе. Сокращу до ультрафиолета. — Ну и что это нам даст? — Если только мне удастся, это будет фантастика. Дима отрегулировал линзы и направил луч света на поверхность ковра, где темнело пятно. — Смотрите, — сказал он и щелкнул аппаратом. Комната утонула во мраке. Лишь ярко светилось пятнышко у их ног. — И что это, черт возьми? — воскликнул Геннадий Ильич. У Павловой возникло ощущение, будто начались галлюцинации. Она уставилась на загадочное пятно, которое вдруг, как ей показалось, вспыхнуло ярко-зеленым огнем. И постепенно стало бледнеть. Уже через несколько секунд они оказались в кромешной темноте. — Фосфоресценция, — объяснил Дмитрий. — Это, как бы вам сказать, запаздывающее свечение. Оно происходит, когда ультрафиолетовый свет приводит в движение электроны в определенных субстанциях. Электронам требуется дополнительное время, чтобы вернуться в свое первоначальное энергетическое состояние. В этот промежуток времени они и высвобождают фотоны света. Именно это явление мы сейчас наблюдали. Под ультрафиолетовым лучом наше пятно фосфоресцирует ярко-зеленым светом. Тут есть над чем подумать. — Он поднялся и включил в комнате свет. В ярком свете ламп ковер, который только что вызывал у них такое изумление, выглядел совершенно обычным. Но Ира все равно не могла смотреть на него без содрогания, поскольку уже знала, что здесь произошло: бежевые волокна хранили следы страшного испытания, которое пришлось пережить Елене Лесиной. — Это сперма, — сказала она. — Вполне возможно, — согласился Дмитрий и, установив камеру на штатив, приготовился к ультрафиолетовой съемке. — Как только я сделаю снимок, мы вырежем этот кусок ковра и передадим в лабораторию для окончательного анализа. Но Павловой и без того все было предельно ясно. Она повернулась к забрызганной кровью стене. Она хорошо помнила положение тела Игоря Лесина, помнила чашку, которая упала с его колена и разбилась о деревянный пол. Фосфоресцирующее зеленое пятнышко на ковре подтвердило ее худшие опасения. Перед глазами со всей отчетливостью встала жуткая сцена, разыгравшаяся здесь совсем недавно. Ты выволок их из спальни в эту комнату, на деревянный пол. Связал доктора за запястья и щиколотки, заклеил ему рот скотчем, чтобы он не отвлекал тебя своим криком. Ты посадил его здесь, прислонив к стене, превратив в немого зрителя твоего спектакля. Игорь, еще живой, прекрасно сознает, что ты намерен делать. Но он не может помешать тебе. Не может защитить свою жену. И ты намеренно ставишь ему на колени чашку и молочник, чтобы вовремя услышать, не шевельнулся ли он. Посуда непременно разобьется об пол, стоит доктору попытаться встать на ноги. Предаваясь своим грязным утехам, ты не можешь одновременно следить за доктором, но и не хочешь, чтобы он тебе мешал. Тебе нужно, чтобы он только наблюдал. Она уставилась на пятно, которое только что полыхало ярко-зеленым светом. Если бы они не отодвинули кофейный столик в поисках специфических улик, это пятно так и осталось бы незамеченным. Ты насиловал ее здесь, на этом ковре. Овладел ею на глазах у мужа, который был бессилен спасти не только ее, но и самого себя. И когда все было кончено, когда ты утолилсвой голод, одна капля спермы упала на ковер, обернувшись невидимой пленкой. Было ли убийство мужа частью наслаждения? Склонился ли он над своей жертвой, сжав нож, смакуя удовольствие момента? Чувствовал ли он что-то, хватая Лесина за волосы, или равнодушно полоснул по горлу лезвием? Свет в комнате погасили. Камера Ганиева защелкала, выхватывая из темноты фосфоресцирующее пятно. И когда задача выполнена и кровь доктора Лесина стекает по стене, ты исполняешь ритуал, позаимствованный у другого убийцы. Ты аккуратно складываешь на стуле забрызганную кровью ночную сорочку Елены — точно так же, как это когда-то делал Неклюдов. Но это еще не все. Это был только первый акт. Ты — в предвкушении новых удовольствий, еще более страшных. И для этого ты забираешь женщину. В гостиной зажегся свет, и его яркая вспышка отозвалась резью в глазах. Ошеломленная, дрожащая от ужаса, Павлова чувствовала, что к ней возвращается давно забытый страх. И унизительно было сознавать, что двое мужчин видят это по ее белому как полотно лицу, трясущимся рукам. Ей вдруг стало трудно дышать. Она вышла из комнаты, потом из дома. И уже на улице стала жадно глотать воздух. Она слышала, что за ней тянутся чьи-то шаги, но не обернулась посмотреть, кто это. Только когда за спиной раздался мужской голос, она поняла, что за ней шел Кривицкий. — Вы в порядке, Ирина Алексеевна? — Да, в полном. — Глядя на вас, этого не скажешь. — Просто у меня немного закружилась голова. — Вспомнилось дело Неклюдова, не так ли? Представляю, какое это потрясение для вас. — Откуда вам знать? Последовала пауза. После чего он буркнул: — Да, вы правы. Откуда мне знать? — И направился обратно в дом. Она обернулась и окликнула его: — Геннадий Ильич! — Что? На мгновение они уставились друг на друга. Ночной воздух, пропитанный запахом травы, приятно освежал. И все равно ужас, сковавший ее, вызывал тошноту. — Я знаю, каково ей сейчас, — тихо произнесла она. — Знаю, что она чувствует. — Лесина? — Вы должны найти ее. Сделать все возможное. — Ее лицо мелькает во всех выпусках новостей. Мы отслеживаем каждый звонок, каждый сигнал. — Кривицкий вздохнул и покачал головой. — Но, знаете, лично у меня сейчас большие сомнения в том, что он оставил ее в живых. — Оставил. Я знаю. — Откуда у вас такая уверенность? Она обхватила себя руками, пытаясь унять дрожь, и бросила взгляд на дом. — Так поступил бы Неклюдов.