Комплекс провинциала и синдром самозванца

Громкая музыка на улице, которая играет каждый раз во время подъема всех отрядов, заставила проснуться. Глаза медленно открывались и Сайгику с трудом удавалось различить очертания комнаты: мир вокруг был размытым и неясным. Попытавшись встать, Дзёно слегка согнулся, чувствуя кружение головы и боль в мышцах. Он ощущал внутри себя некую разбитость, пытаясь приподняться и оглядеть комнату. На подоконнике, как ни в чем не бывало, сидел Тэтте, круча в руках сигарету. Его взгляд был ровный, а облако дыма медленно расползалось по комнате. Внутри сразу разрослась смутная растерянность и тревога. Он начал пытаться вспомнить что-либо со вчерашнего дня, боясь представить, что же могло произойти. Но память была словно стерта — перед глазами лишь туманные обрывки вчерашнего: какой-то шум, чужие движения, ощущение напряжения… Но поцелуев, прикосновений, всего того, что могло его смутить, в голове почти не осталось. Только пустота. Он с трудом поднялся с кровати, ощущая слабость, глаза слипались, а ноги неохотно слушались. – Слышь, – наконец выдохнул он, с явной агрессией и сжав кулаки, – че ты там вчера мутил? Услышав заспанный нервный голос с соседней койки, Тэтте коротко фыркнул и стряхнул пепел прямо на пол, не торопясь отвечать. На его лице не было следа вчерашней эйфории: глаза узкие, холодные, губы чуть треснуты, но всё такое же насмешливое выражение. Он чуть откинулся назад, вытянув ноги, и покосился на Дзёно. – «Мутил», – лениво повторил он, с насмешкой в голосе. – Звучишь так, будто я колоду карт крутил. Он сделал ещё одну затяжку, задержал дым и выпустил в сторону окна. Потом, не спеша, приподнял ворот футболки, обнажая шею. На коже – свежий, багровый след, вытянутый и неровный, с тонкой красной каймой. След зубов и губ, оставленный не так давно. Тэтте склонил голову чуть вбок, демонстрируя «украшение» яснее, и медленно усмехнулся, вцепившись взглядом в светловолосого. – Узнаёшь почерк? – его голос звучал тихо, почти лениво, но в каждом слове чувствовалась колючая насмешка. – Не переживай, это не от какой-нибудь бабы. Это твоё искусство. Дзёно резко выпрямился на кровати, в глазах отразилось напряжение – смесь злости и непонимания. Он будто хотел что-то выкрикнуть, но язык запутался в сухости. Тэтте продолжал спокойно, почти с удовольствием растягивая каждую фразу: – Ты, Сайгику, вчера у меня на шее болтался, как школьница. А потом решил, что поцелуев мало, – его усмешка стала шире, он чуть наклонился вперёд, щурясь. – И, самое вкусное, твой дружок это видел. Стоял в дверях, как столб, глаза в пол, будто его током ударило. Тэтте щёлкнул зажигалкой, огонёк на секунду высветил хищную складку на его губах. – Ты бы видел его рожу. Словно мир рухнул. А ты – на коленях, с руками у меня на шее, губы в кровь, – он произнёс это негромко, но каждое слово било чётко, как пощёчина. – Картина, блять, маслом. Он коротко усмехнулся, облокотившись локтем на подоконник, и затянулся глубже, чем следовало. – Так что не надо строить из себя невинного. Не помнишь? Твоя проблема. Я помню всё. Он откинул голову, выпустив дым к потолку, и добавил тише, с едва уловимым нажимом: – И не думай, что твой дружок это забудет. Такие сцены в башке намертво выжигаются. Сердце пропустило удар. Хотелось навсегда стереть из памяти этот багровый след. Внутри смешались тревога, злость на Тэтте и на самого же себя, смутное смущение, но всё это заглушала паника из-за понимания того, что сейчас его некогда высокая репутация, к которой он долго стремился, опустится ниже плинтуса. Сжав челюсть и кулаки, Дзёно подошел ближе к парню, замахнувшись на того кулаком. Губы дрожали то ли от раздражения, то ли от страха. – Да что ты, блять, вообще несешь?! – голос звучал громче, чем он ожидал. От удара в лицо темноволосый пошатнулся, явно не ожидая подобного. Не дожидавшись его реакции, Сайгику издал раздраженный стон и вышел из комнаты как можно быстрее. Сейчас самое главное было наладить все у себя в комнате. Быстрым шагом он прошел весь коридор до последней комнаты, замедляясь на последних шагах. Дыхание было рваным, воздуха критически не хватало, чтобы представить, как и что он вообще будет говорить. У него было, на самом деле, не так много времени, поскольку все уже спешили на утреннюю зарядку. Времени на то, чтобы остановить своих «друзей» от распространения информации было предельно мало. Глубоко вдохнув и выдохнув, Дзёно наконец поднес трясущуюся руку к дверной ручке, проходя в комнату. Как и ожидалось, все сначала глазели на него с удивлением, а затем он заметил мерзкие ухмылки. – Выглядишь ужасно, чувак. – с насмешкой произнес один из его друзей. Тот, что увидел их. – Многого набрался с уроков от пидора Суэхиро, да? Поделишься с нами? Светловолосый услышал противный смех от других его «друзей», сопровождающийся поддерживающими возгласами, которые он с трудом мог различить. Но одно он понимал точно — сейчас никого нет на его стороне. Руки продолжали предательски трястись, но Сайгику сохранял безразличное лицо, пряча дрожащие руки в карманы его ветровки, будто действительно вчера ничего и не произошло. – Очень смешно, парни. Вы че, реально такого мнения обо мне? – сказал он, стараясь вести себя как обычно. С ноткой насмешки и недовольства. Он повернулся к источнику этих сплетен, который всё также стоял с самодовольной рожей. Пиздец друзья. – Не хочешь сейчас пойти на задний двор? Сегодня я угощаю. – довольно произнес Дзёно, доставая пачку сигарет из своего кармана и слегка потрусив ею. Парень заинтересованно глянул на него, согласившись, пока другие расходились на зарядку. Может быть, это не самый лучший его план с моральной точки зрения. Но другого выхода нет. Тэтте переживет. Ему ведь не впервые. Ему это не важно. А вот для Сайгику это значит больше, чем можно себе представить. Он не готов терять все то, что он строил годами, из-за какого-то наркоши. Ему больно для себя признавать, что, всё-таки, какие-то противоречивые чувства он у него вызывает. И то, что он бы с удовольствием ещё раз попробовал играть с Суэхиро на грани, ведь это приносило необъяснимое наслаждение, когда ему удавалось находить всё больше разных сторон его личности. Это захватывало. Но цена этому слишком велика. – Так… Ты говоришь, что он тебе подмешал какую-то хуйню? И… Воспользовался твоим состоянием? – повторил его друг, обрабатывая полученную информацию. – Именно. – сказал светловолосый, туша сигарету своей обувью. – Пиздец… Ну, оно и ожидаемо. Он ведь пидор. – ухмыльнулся парень, тоже туша свою сигарету. – Но не думал, что настолько ебанутый. – он положил свою руку на плечо Дзёно, похлопав. – Не парься, всё решим. Мы ведь друзья. «Друзья»… Конечно. Как же иначе. Сайгику едва не поморщился от этих слов, но сумел выдавить легкую улыбку, поблагодарив за понимание и похлопав того по плечу в ответ. Но фраза «всё решим» заставила слегка напрячься. Он быстро отогнал эти мысли. Какая ему вообще разница, что имелось ввиду под этим? Даже если это подразумевает под собой проблемы у Тэтте, так и что теперь? Они враги. А порошок с каждым делает чудеса. Вчерашнее было случайностью, это могло произойти с кем угодно. Сейчас самое главное было то, что всё стало на свои места. Дзёно шатался вместе со своей компанией, громко смеясь и привлекая внимание девушек. Всё как обычно. И, по идее, это не могло не радовать. Но, к своему ужасу, он заметил за собой, что взгляд слишком часто и долго задерживается на темноволосом парне, достаточно тому появиться в его поле зрения. Казалось бы, он смотрит на него лишь со злостью и отвращением. Но тогда почему взгляд так сложно оторвать? *** Жёлтый свет уличного фонаря мягко выхватывал из темноты пятна рыжей взъерошенной копны. Сложив руки на своих коленях, девушка медленно, с какой-то особой методичностью перебирала в руках клубок пушистых ниток, оставленных им сегодня на «мастер-классе» по вязанию. Людей в этом месте почти не бывало – маленькая, закрытая от лишних глаз, лестница на входе перед душем. Изуми рядом сидела близко, без стеснения прижимаясь плечом к Тэтте, и её волосы – рыжие, беспорядочные, будто искры – ловили свет и горели как пламя. Она мотала нитку на палец, распутывала её обратно, и всё это выглядело так, будто она тасует карты. Сосредоточенно, но с какой-то внутренней насмешкой. Тэтте щёлкнул зажигалкой, вдохнул дым и с ленивой привычкой закинул голову назад. В тишине огонёк был как маленький маяк. Заметив это, Изуми, не раздумывая, подняла взгляд выше. – Дай сюда, – сказала она, и не дожидаясь согласия, выхватила сигарету прямо у него из пальцев. Сжав её так уверенно, что Тэтте хмыкнул, она затянулась. – Ты как будто мужик, – заметил он, щурясь на неё. Изуми спокойно выдохнула дым вбок, в жёлтую тень. Губы тронула лёгкая ухмылка. – Ага. Мужик, который может вязать быстрее, чем ты ругнёшься. Представляешь? Тэтте фыркнул, проводя рукой по волосам. – Я вообще-то сегодня мастер-класс проводил. Народ в восторге был. – В восторге? – она прыснула, глядя на клубок ниток у себя в руках. – От того, как ты матом объяснял, что такое лицевая петля? Тэтте скривился, однако взгляд его предательски выдавал внутреннее веселье. – Главное – эффект. Изуми вытянула ноги вперёд, закинула одну на перила и снова затянулась. Сигарета в её руках выглядела как-то иначе: как зачарованный атрибут ведьминского шабаша. Она курила так же, как перебирала нитки – с особым чувством. – Ты скучный сегодня, – заметила Изуми, коснувшись плечом его плеча. – Обычно ты хотя бы язвишь. – А ты слишком весёлая, – буркнул в ответ Тэтте, но всё же скосил взгляд. В темноте её лицо выглядело мягким, даже нежным, но глаза блестели хитро, как у кошки, которая собирается что-то уронить. И действительно: Изуми вдруг встала, затушив сигарету об железную ступеньку, и потянулась. Клубок ниток она зажала в зубах, пока руки вытягивались вверх. Тэтте прищурился. – Ты чё, циркачка? Она сняла клубок и небрежно бросила ему на колени. – Ага. Хочешь, свяжу тебе шарф, чтобы спрятать твою вечно кривую рожу? Тэтте ухмыльнулся, перевернув клубок в пальцах. – Ты мне – шарф? Да он у тебя будет как петля. – Тебе же нравится, – подмигнула девушка и резко села обратно – почти рухнула рядом, так что их плечи снова соприкоснулись. От неё пахло сигаретным дымом и какой-то дешёвой сладкой жвачкой. Тэтте взглянул на Изуми краем глаза. В ней было что-то странное: лёгкость, с которой она вытворяла любую хрень, выглядела заразительной. С ней не нужно было изображать злость или холод – можно было просто сидеть и часами слушать, как она выдумывает глупости. Изуми вытянула руку и ткнула его пальцем в щёку. – Ты улыбаешься, – сказала она так, будто уличила парня в преступление. – Опасный прецедент. – Это просто нервный тик, – отмахнулся Тэтте, однако уголки его губ всё равно предательски дрогнули. Девушка вдруг подалась ближе, без церемоний коснувшись губами его щеки. Нежно, но быстро, будто проверяя чужую реакцию. – Видал, я тоже тик умею делать, – состроив серьёзное лицо, заявила она. Тэтте покачал головой и выдохнул дым ей прямо в волосы. – Ты ненормальная. – Ага, – легко согласилась Изуми и снова прижалась к нему, положив голову на его плечо. – Но зато со мной не скучно. Тэтте закатил глаза и уже хотел что-то ответить, как почувствовал чужую ладонь на своей шее. С удивлением покосившись на девушку, тот сразу понял, что она ткнула пальцем в чужой засос на его шее. – Да ну.. – присвистнула она и, не стесняясь, перекинула одну ногу через Тэтте, тем самым усевшись на его колени почти в пошлом виде. Оперевшись ладонями о стену позади, она заговорщически ухмыльнулась и нагнулась к его уху: – Это кто тебя так, м-м? Тэтте едва заметно вздрогнул, но тут же спрятал реакцию за привычной ухмылкой.Он резко затянулся сигаретой, будто хотел затянуть ею паузу, и выдохнул дым Изуми прямо в лицо. Та не моргнула. – Да хер его знает, – буркнул он, нарочито небрежно, хотя взгляд её цепких глаз прожигал насквозь. – Может, комар. Изуми фыркнула, её горячее дыхание обожгло его щёку. Она села поудобнее, устроившись на его коленях так, что между ними почти не осталось воздуха. Её рыжие волосы щекотали ему подбородок, и Тэтте чувствовал, как нитка жвачки и табачный запах с её губ мешаются с его собственным дымом. – Комар? – переспросила она, протягивая слово так, будто пробовала его на вкус. – Ну да, конечно. Такой жирный, наверное, что засос оставляет. Уникальная популяция. Она провела пальцем по следу на его шее, задержавшись чуть дольше, чем требовалось, взгляд её сверкнул. В этом не было осуждения или допроса – скорее, лёгкое издевательство, приправленное любопытством. – Ты прям краснеешь, – издевательски добавила она, хотя на самом деле краснел он не сильно – скорее злился на себя, что позволил ей так близко подобраться. Тэтте скривил губы в усмешке, щёлкнул зажигалкой в пустую ладонь – чисто чтобы занять руки. – А ты слишком много пиздишь. – Зато в точку, – парировала Изуми и прикусила клубок нитки, снова заняв пальцы. Сидя верхом, она мотала его по кругу, как будто вязала невидимый узор между ними. – Слушай, а если я свяжу тебе шарф – сможешь прятать все свои «комариные укусы»? Удобно же. Тэтте вскинул голову, прищурившись, и его улыбка стала чуть опаснее. – Если ты мне шарф свяжешь, я тебя им и задушу. Она прыснула со смеху, но не отстранилась. Напротив – подалась ещё ближе, так что её губы почти коснулись его уха. – Ты всё время угрожаешь, делаешь вид, что тебе это не нравится. Но знаешь, Тэтте… – она специально понизила голос, её слова прозвучали мягко, почти интимно. – Мне кажется, что тебе нравится, когда тебя жрут. Тэтте на миг замер. Зрачки сузились, дыхание сбилось, и он едва не раздавил сигарету в пальцах. На секунду всё, что он прятал в себе с утра – злость, похмелье, воспоминание о Дзёно – всё смешалось в ком, и рыжая, которая сидела у него на коленях, казалась опасно близкой к разгадке. Он коротко усмехнулся, но смех получился хриплым. – Ты реально ёбнутая. – Ага, – легко согласилась Изуми и ткнула его носом в щёку, как кошка. – Но зато я угадываю правильно. Она снова ткнула пальцем в его шею, прямо в красный след, и, не скрывая ухмылки, добавила: – И если ты думаешь, что я не узнаю, откуда это… то ты совсем дурак. Она посмотрела ему в глаза так близко, что Тэтте почувствовал, как всё напряжение внутри рвётся наружу. Щелчком откинув сигарету в сторону, он, не задумываясь, ухватил Изуми за талию и прижался ближе к её губам. Поцелуй вышел глубокий, страстный, но слишком резкий – как драка, где никто не знает, кто кого первый ударит. Во рту вновь образовался неприятный металический привкус. Изуми тихо хмыкнула прямо ему в губы, но не отстранилась, наоборот, сжала пальцами его затылок, будто закрепляя победу. Её волосы лезли в глаза, щекотали, пахли дешёвым шампунем и дымом. Тэтте сжал её талию сильнее, чем собирался. Ладони дрожали от остаточного адреналина, от похмельной злости, от того, что этот день и так был в разнос. Вкус у неё на губах был сладкий, липкий – жвачка смешивалась с табаком и чем-то ещё, чужим, что заставляло его морщиться и снова втягиваться. Она первой прервала поцелуй – коротким смешком, тяжёлым выдохом. Губы её блестели, глаза сверкали кошачьим азартом. Она осталась сидеть верхом на нём, не двигаясь, и медленно провела пальцем по его щеке, к линии челюсти. – Горячо, да? – почти шепнула она, но без томности, а с той же насмешкой, которой до этого перебирала нитки. – Ты такой, будто тебя подпалили. Тэтте усмехнулся, резко, хрипло, и мотнул головой, словно хотел стряхнуть её слова. – Ты, блять, как спичка. Вечно чиркаешь, пока не загорится. Она качнулась ближе, коснувшись носом его носа. Её волосы щекотали ему губы. – Зато я горю красиво, – сказала она тихо. – А ты… ты весь такой прожжённый, как старый фильтр. Но, знаешь, Тэтте… – её пальцы вдруг скользнули ниже, на его шею, прямо на тот самый багровый след. – Не я первая тебя подпалила. Он замер, глаза его сузились. Рефлекторно он хотел оттолкнуть её руку, но не сделал этого. Она не отдёрнула пальцы, наоборот, чуть сильнее вжалась в него, будто намеренно давила на эту рану – не физическую, а ту, что жгла с утра. – Это же не мой засос, – прошептала она прямо в уголок его рта. – Но это чьё-то очень… вкусное клеймо. Тэтте стиснул зубы, затянулся воздухом, будто дымом. Секунду молчал, а потом с силой прижал её к себе и, усмехнувшись, выдохнул ей в волосы: – Хочешь ещё одно? Чтобы было чем хвастаться? Изуми рассмеялась ему прямо в шею. Смех был звонким, искристым, как её рыжая копна, и от этого у Тэтте внутри всё клокотало. Её лёгкость выбивала почву из-под ног, и он ненавидел это ощущение – и в то же время хватался за него, как за спасательный круг. Она снова подняла голову, их лица оказались в опасной близости. – Конечно хочу, – ответила она просто. – Только ты мне потом шарф свяжи. Красный. Чтобы всё спрятать. Изуми ткнулась лбом в его висок, и он почувствовал, как её плечи вздрагивают – то ли от смеха, то ли от того, что она, как и он, держит внутри что-то, что рвётся наружу. Неожиданно девушка спустилась ниже. Её взгляд из полуприкрытых ресниц потемнел, а ладони невольно сжались на плечах. Тэтте не сопротивлялся, когда её губы сомкнулись на его шее. Специально чуть ниже, заметнее, чем там, где прошлой ночью его целовал Дзёно. – Теперь у тебя два, – сказала она, отстраняясь и прикусывая уголок своей губы. Её глаза блестели хищно, но не с жёсткой злостью – скорее с азартом, как у ребёнка, который только что напортачил и ждёт, когда взрослые заметят. Тэтте хрипло выдохнул, потёр ладонью шею и ухмыльнулся сквозь зубы: – Чё, решила коллекцию на мне открыть? – Ага, – легко согласилась Изуми и подмигнула. – Будешь ходить, как ёлка с гирляндами. Все будут знать, что ты занят. Он закатил глаза, но губы предательски дрогнули. Похмельный тупняк внутри чуть разрядился – будто её смех прожёг в нём дыру, через которую вылилась часть яда. Она устроилась на нём удобнее, как на кресле, снова перематывая нитку между пальцами. Её рыжие волосы падали на его плечо, щекотали щёку, пахли дешевым шампунем и дымом. – Слушай, – сказала она вдруг серьёзнее, хотя голос оставался игривым. – Ты с утра ходил такой, будто сам себя похоронил. Я даже подумала, что ты, может, язык проглотил. Она ткнула пальцем ему в грудь: – А теперь смотри на себя: сидишь, улыбаешься, куришь. Чудеса, да? Тэтте сжал сигарету зубами, прищурился и протянул: – Ты просто заёбываешь хуже, чем похмелье. – Вот! – она хлопнула ладонью ему по плечу и снова прыснула со смеху. – Значит, я полезная. Он хотел было оттолкнуть её, но пальцы всё равно остались у неё на талии, прижимая сильнее, чем требовалось. И этот контакт почему-то оказался крепче слов. Изуми чуть склонила голову, глядя на него сбоку, и протянула уже тише, с хитрой усмешкой: – А знаешь… мне кажется, тебе реально нравится, когда тебя кусают. Тэтте резко повернулся к ней, встретив взгляд в упор. Внутри у него всё снова ёкнуло – перед глазами промелькнула ночь, Дзёно, его губы на коже. Секунда – и он снова почти в том же ощущении. Только теперь – рыжая, которая сидела верхом и ухмылялась. – Ты, блять, слишком много видишь, – процедил он, щёлкнув зажигалкой, но даже не пытаясь прикурить. – Конечно, – беззаботно отозвалась Изуми. – Иначе с тобой скучно было бы. Она снова наклонилась, не давая ему пространства, и на этот раз коснулась его губ легко, едва-едва, как будто пробуя, насколько он готов. Тэтте дернулся, но не оттолкнул. Его ладони уже держали её так, что она бы не выбралась, даже если бы захотела. Поцелуй был мягче, чем минуту назад – но от этого только хуже. Внутри всё кипело, а снаружи – тянуло в эту липкую лёгкость, как в болото. Она отстранилась первой, оставив на его губах привкус жвачки и табака, и хмыкнула: – Видишь? Не так уж плохо, да? Тэтте выдохнул в сторону, глухо рассмеялся и сжал её бёдра пальцами. – Ты ёбнутая, Изуми. – Зато я делаю тебя живым, – спокойно ответила она, ткнув ему ниткой в нос. – И не вздумай спорить. *** Ночь накрыла лагерь густым бархатным покрывалом. Задний двор дышал влажным холодом – трава ещё не высохла после вечерней росы, асфальт блестел тёмными пятнами под редкими фонарями. Где-то вдалеке доносился смех и музыка, но здесь всё казалось отрезанным от живого, словно это был отдельный остров. Тэтте сидел на бетонном бордюре, втянув колени и закурив очередную. Дым стлался медленно, лениво, а глаза его смотрели сквозь. Никакой порошок, никакой алкоголь – просто пустота и табак. В голове звенело странное ощущение, что эта тишина ненадолго. Он услышал шаги. Сначала один – осторожный, будто кто-то специально старался идти тише. Потом сразу несколько. Тяжёлые, сбивчивые. И в груди закололо узнавание. «Ага. Пришли». Пятеро. Чёрные силуэты нарисовались из темноты. Их лица Тэтте видел не сразу – свет фонаря падал косо, обнажая то ухмылку, то блеск глаз. Один из них жевал жвачку так громко, что скрип стоял даже в ночи. – Ну и чё, пидр Суэхиро, – протянул первый, высокий, с рваным капюшоном на голове. – Говорят, ты решил нашего пацана, Дзёно, под себя подгрести? Хохот. Глухой, мерзкий, перекатывался по асфальту. Тэтте спокойно затянулся, выдохнул дым в сторону. – Пиздец, какие вы оригинальные, – он лениво стряхнул пепел. – Сначала бабы такие слухи разносят, теперь вы. – Хули ты сказал? – один из них, широкий в плечах, шагнул ближе. Тэтте поднялся. Медленно, будто растягивал момент. Сигарета всё ещё тлела в зубах. – Я сказал: вы ведёте себя как базарные сучки. Хотите пизды? Так и скажите. И тишина взорвалась. Первый удар прилетел сбоку, в скулу. Мир качнулся, в зубах скрежетнул металл. Но Тэтте уже привычно шагнул вперёд, врезал кулаком прямо под челюсть ближайшему. Тот отшатнулся, кровь брызнула на асфальт. Второй удар – в живот. Воздух вышибло, но он выгнулся, врезал коленом в пах другому. Всё происходило рывками, кусками. Он бил, кусался, плевался кровью. С каждым ударом всё сильнее понимал: один против пятерых долго не протянет. – Держи его, блять! – выкрикнул кто-то. Руки вцепились в ветровку, в волосы. Его согнули пополам, ударили коленом в лицо. В глазах вспыхнул белый свет. Чужой ботинок со всей силы врезался в рёбра. Хруст. Он зашипел, но вместо крика рассмеялся – хрипло, дико. – Ха! – Тэтте выдохнул сквозь кровь. – Слабо одному? В ответ кулак рассёк губу. Кровь потекла по подбородку, обожгла горло. Он ударил обратно – локтем, по рёбрам, почувствовав под пальцами, как хрустнула кость чужого носа. Тот заорал, но на его место встали двое других. Пять на одного. Никакой романтики, никакой красивой драки. Это было истинное насилие. Его держали за руки, били в живот, по лицу, пинали ногами, когда он падал. Он пытался встать – снова валился, но каждый раз успевал врезать хоть кому-то. Его ботинки скользили в крови и грязи, кулаки скользили по чужим щекам, зубам, он плевался своей же кровью на их руки. – Сука! – заорал один, отскакивая, держась за нос. – Он мне зуб выбил! – Дави его нахуй! – орал другой. Ботинок врезался в лицо. Щёлкнул нос. Мир расплылся, но Тэтте всё ещё хрипел. Смех рвался из горла, даже когда кровь залила рот. – Смешные, блять, – прохрипел он. – Всей толпой, а всё равно боитесь. Асфальт был холодным, однако Тэтте чувствовал только жар. Горячую, густую кровь, которая липла к волосам, к щеке, к воротнику ветровки. Вкус железа распирал рот, будто он жевал ржавый гвоздь. Каждый новый удар смешивался с предыдущим в кашу боли, где уже нельзя было отличить, что трещит: зубы, кости или сама реальность. Тэтте смеялся. Смех выходил рваными, сиплыми кусками, перемешанными с кровавыми бульканьями. Ему казалось, что этот звук раздражает их сильнее, чем его удары. И это было приятно. До последнего, пока ботинки вжимали его в асфальт, он чувствовал, что всё ещё контролирует хоть что-то. Хоть смех. Но силы уходили. Каждый раз, когда он пытался поднять голову, перед глазами взрывались белые искры, а фонарь над ним плавился в мутное пятно. Его руки были мокрые – не то от пота, не то от крови, и пальцы больше не слушались.Его держали за волосы, били, а он уже даже не понимал, где чьё тело, где его собственное. Он ненавидел это чувство – слабость. Не боль, не кровь, а именно слабость. Ненавидел себя за то, что дыхание сбивалось, что глаза закрывались, что ноги не поднимали его, как прежде. И в этот момент в голове мелькнуло лицо. Дзёно. Ненавистное. Не потому что «кинул». Да что там – Тэтте никогда и не верил, что на него можно положиться. Не потому что разнёс слухи – это было ожидаемо. А потому что он слабый. Такой же, как все. Кривые ухмылки, дешёвая бравада, громкий голос в компании. И пустота внутри. Тэтте ненавидел его именно за это – за то, что у него хватало наглости называться его врагом, но не хватало духу быть настоящим. «Гнилая сучка», – пронеслось в голове. Мысль была последней чёткой. Удар каблуком по виску всё оборвал. Весь мир сложился в тонкую линию света – как игла, как сигарета в темноте. И погас. Асфальт принял его тело. Кровь продолжала течь, заливая камни, пока над ним раздавался тупой, звериный смех пятерых. Тэтте уже не слышал. Тишина внутри была абсолютной – той самой, которой он всегда искал.