Жду. Понимаешь? Жду.
***
Он был в квартире, которая пахла ею, духами, книжной пылью, жизнью. Его собственная жизнь осталась там, в Москве, а если копать глубже, в Ростове, но теперь и эти места казались чужими. Единственной реальностью была эта квартира, наполненная её призраком. Женино сознание, заточённое в черепной коробке, рвалось наружу. Оно прокручивало одну и ту же плёнку: найти, поймать, прикончить. Жестоко, медленно, чтобы мразь почувствовала всё. Мозг посылал ясные, чёткие импульсы: Двигайся. Действуй. Отомсти. Но тело не слушалось. Оно было ватным, тяжёлым, чужим. Попытки выйти из дома и начать работу превращались в пытку. Максимум, на что хватало — доползти до подъезда, чтобы покурить, стоя босиком на холодном бетоне. В квартире курить она бы не оценила. Эта мысль, абсолютно иррациональна сейчас, была последней нитью, связывающей Женю с Надиной волей. И он сидел. Переползал из комнаты в комнату и садился на пол. В прихожей, прислонившись к двери, в зале, у дивана, в ванной, на кафеле, где ещё висело её полотенце. Он склонял голову к коленям, образуя живой комок боли, и замирал, пытаясь загнать обратно дикое животное, рвущееся из груди наружу. Единственным, что заставляло его тело производить хоть какие-то осмысленные движения, была Маша. Она не просила играть. Ей нужно было видеть. Видеть, что он ещё здесь, что он не совсем превратился в каменное изваяние в углу. Взрослый, понимающий взгляд будил в Жене что-то древнее, первобытное. Инстинкт. Он вставал с пола, потому что ребёнку нужно было есть. Руки сами находили в холодильнике еду, разогревали её. Садился с ней за стол и смотрел, как она ест, простой ритуал хоть на минуту возвращал из небытия. Один раз Маруся смогла вытащить на улицу. Не до подъезда, а дальше, во двор. Сидели на лавочке, Боков, не говоря ни слова, смотрел перед собой, а девочка, прижавшись к его боку, просто дышала с ним в одном ритме.***
Возвращение в квартиру после кладбища было похоже на падение в беззвучный вакуум. Гул похоронной толпы, цоканье языками, слова соболезнований, всё это осталось за порогом, сменившись оглушительной, давящей тишиной. Маша, не проронившая ни звука за весь день, едва переступила порог, как тело внезапно обмякло. Она не пошла к дивану, не разделась, она просто опустилась на пол в прихожей, как подкошенная, и мгновенно провалилась в сон. Не обычный детский сон, а тотальное, почти коматозное отключение. Боков, еще в больнице заметил, что детская психика не выдерживает и пытается сбежать от невыносимой реальности. Это её единственный выход. Уйти в чёрный экран, где нет ни боли, ни этого леденящего ужаса. Где всё привычно, даже если это обман. Он не стал будить, переодевать. Он лишь поднял её с пола, отнёс в комнату и уложил, накрыв одеялом, которое ещё хранило слабый запах Нади. Потом скинул с себя пиджак, сбросил на пол грязную обувь и лёг рядом, повернувшись к ней лицом и заключив в кольцо из своих рук, создал живой барьер между ребёнком и всем миром. Между Марусей и тем, что могло прийти и забрать её, как забрало Надю.***
Сон был настолько ясным, что пахло ею.Он открыл дверь в её квартиру, и с порога окинул взглядом прихожую. Всё было на своих местах: её второе пальто на вешалке, разбросанная обувь, завешанное зеркало. И он помнил. Помнил всё — звонок, стадион, звук ножа, её пустые глаза. Но в этом сне знание было просто фактом, сухой справкой, без той свинцовой тяжести, что раздавливала грудь наяву.
Потом увидел её. Надя стояла в проёме гостиной, в том самом одеянии, и смотрела на него с лёгким удивлением, будто он пришёл, туда, где не должен был быть. Никакой боли. Никакой трагедии. Всё было нормально.
И его прорвало.
Боков сорвался с места и накинулся на неё. Не с поцелуями, а с таким отчаянным, животным объятием, будто хотел вдавить её в себя, сделать частью своей плоти, чтобы уже никогда не отпускать. Он вцепился в неё так сильно, как никогда ни в кого, зарылся лицом в её шею, в её волосы, по Жениному лицу текли слёзы, горячие, солёные, настоящие. Он плакал. Тихо, сдавленно, всем своим израненным существом.
Она сначала попыталась оттолкнуть. Руки упёрлись в грудь, но в усилии не было её воли, будто кто-то другой заставлял это делать, какая-то невидимая сила, требующая отпустить. Она боролась с этой силой, пальцы сжали ткань его футболки.
— Жень... ну что ты... — голос прозвучал сдавленно, почти беззвучно.
А потом она увидела слёзы. Увидела, как он, этот всегда несгибаемый Боков, дрожит в её объятиях, как ребёнок. Сопротивление сломалось. Она обняла в ответ, прижала к себе, ладонь легла на его затылок, гладя короткие, жёсткие волосы.
Он не отпускал её несколько минут. Просто держал, прижимал, дышал её запахом, пока рыдания не стихли, сменившись тихой, бесконечной усталостью. Он отлип от неё, будто сдирая с кожи часть себя, и позволил отвести себя в зал, как ведут маленького, обессилевшего ребёнка.
Надя усадила на диван, присела перед ним, взяла его лицо в свои ладони. Глаза почему-то были печальными и бездонными.
— Жень, — сказала она тихо и очень чётко. — Подожди меня тут. Я скоро вернусь, правда. Подожди тут чуть-чуть.
Она поцеловала его в лоб, встала и ушла. Не на кухню, не в спальню. Она просто растворилась в тени коридора, и щелчок входной двери прозвучал приговором.
А Женя остался сидеть на диване. Знал. Он знал с самого начала этого сна, что она не вернётся. Но сидел. Смотрел на дверь. И ждал. Потому что в этом сне, полном жестокой иллюзии, у него не было другого выбора, кроме как ждать её вечность.
***
Выстраданная тишина, густая и почти осязаемая, разорвалась оглушительным звонком в дверь. Женя вырвался из сна как утопающий с судорожным вздохом, с физической болью в груди. Он не просто спал. Он ждал. Сидел на том самом диване из сна и ждал, впиваясь взглядом в дверь, потому что она же сказала: «Я скоро». И вот-вот, ещё секунда, и щёлкнет замок, и она вернётся, и всё это будет просто страшным сном. Звонок выдернул из этого хрупкого параллельного мира и швырнул обратно в реальность. В ту, где её нет. Маша на кровати дёрнулась, глаза распахнулись в немом ужасе. Боков машинально бросил — Спи. Но его самого било мелкой дрожью. Не от страха, а от яростного, животного возмущения. Его оттуда выдернули. Не дали дождаться. Женя подошёл к двери, не спрашивая «кто там», рывком открыл её, словно хотел увидеть за ней того, кто посмел сорвать с того поста, с того дивана, где он нёс свою единственно важную вахту. На пороге пацан. Лет девятнадцати. Одет прилично, но вся его выправка кричала об уличной выучке. — От Батька, — бросил он коротко. — Дело это... оно левое. Нам такой геморрой не нужен. Он тебе не кореш, понятное дело, но и не враг. Женя молчал, но молчание его было свинцовым и густым. Не слышал слов. Видел перед собой лишь причину, по которой его не будет там, на том диване, когда она призрачная, обещанная вернётся. — Ты кто вообще, сопляк? — голос прорвался наружу хриплым рыком, но в нём была не столько злоба, сколько отчаянная обида срывающегося с цепи. — Чтобы так шпынять меня в моей хате? В такое время? — Батя наш хочет потолковать, — пацан не дрогнул. — Сегодня. В одиннадцать. Место скажут. Будь на связи. Он уже разворачивался уходить, но Женя, всё ещё находясь в плену искажённой ярости, бросил ему вслед. —Скажи своему Батьке... — он задыхался, слово «скажи» прозвучало как плевок, — ...что я занят. Жду. Понимаешь? Жду. Он не объяснил, кого и где. Он захлопнул дверь, отшатнулся от неё и снова провёл рукой по лицу. Ядовитая искра ярости была горькой и бесполезной. Знал, что не вернётся в тот сон. Не сможет. Потому что её «скоро» в том мире уже наступило, а его там не оказалось на посту. И теперь ему оставался только этот холодный, пустой вечер, пахнущий чужими словами и собственной прерванной вахтой.
Пока нет отзывов.