семь дюймов пластинки о вересковом мёде

      

пастельный снег, б/у винил + гончие в поле

             Вместе с парами кокосового воска и тревожными пейзажами скал во сны к Марсу приходила Джемма: бесперебойно взъерошенная, омрачённая мыслями, — они лежали вдвоём на утёсе, заросшем побеговою зеленью, слушая, как поёт — плачет — пшеница. Плыли, плыли над обрывом хлопково-серые облака-киты, и плавники их пролегали линиями порезов на бритоголовых камнях, словно тени, оставшиеся после излучения ядерного взрыва. Терпко, смолисто, зверобойно пахло поздним летом десятого или одиннадцатого года. «Мы можем пропасть», — Джемма прошептала это случайно, пока до крови обкусывала кутикулы, её лицо перечеркнуло серповидною каракулей, похожей на запутавшуюся нитку — с сенсорной задержкой кончик двигался от глаза к глазу; неожиданно она поднималась и по примятой мяте шагала к самой границе утёса. В ткани сновидения тут же впутывалась кандалами метель и предрассветная подземельная темнота, уколотая хлопьями, начинала проступать за веками, и, обрываясь на кульминации, сон не заканчивался с пробуждением, остатки приходилось досматривать лёжа в жёсткой воде в горячей ванне. Вмешивались автомобильные симфонии, сигнал светофора, что, словно кузнечики, запрыгивали в раскалённую керамику. Марс медленно одевался, разыскивая вещи по рассеянным кучкам стянутых с мебели простыней. Рыбацкий свитер, годами назад стащенный у отца, кипельно-чёрной ангорой покалывал ключицы, и, свербя по стенкам грудной камеры, припекало изнутри нежное предчувствие встречи с Айрис. Закутанный в меховую куртку, он вывалился в зябкое, позднее зимнее утро: на улице распогодилось, стало ажурно после мороси и росисто, и при слабой облачности поверх кефирного, с налипшими кусочками дырявых крон и в рёве гидросамолётов, небосклона виднелась ириска убывающей луны, серебрилась-седела, обухом направленная на паперть, на табличку с цифрами «31». И шуршали, нарушая синкопированные ритмы сердцебиения, ставни вхолостую — прямо над темечком; это бился ровный пульс города, юный, здоровый. Айрис не виднелось ни у забора, ни на тропе. Марс закрывал калитку, вглядываясь, слегка подслеповато со сна, в скопьи следы на снегу. — Доброе утро! Он не подпрыгнул на месте лишь ввиду липкой заспанности, но вздрогнул и обернулся — со страхом, с расшатанным ожиданием, с радостью: в зефире горизонта проявилась Айрис. Наполовину растворяющаяся в свечении, словно сахар, она стояла с плетёной корзинкой, на этот раз прикрыв вкусное содержимое платком. Вороное шерстяное пальто с покатых плеч — будто платье, пуговицы — мерцающие и поблёскивающие ребристые звёздочки, сшитая из акрила сумочка-держатель для термоса растянулась и походила на подсолнух, — совсем фантом со спиритической фотографии из хиппи-шестидесятых. — Вы видели луну? — первым делом спросила она — сквозь кристально-очищенный воздух и правда можно было созерцать Луну на одной параллели с зыбковатым Солнцем. — А я, взгляните, испекла для ребят овсяного печенья с шоколадной крошкой. У нас есть ещё около полутора часов до начала. Хотите, проведу Вас до Уэстчестерской Лагуны? Сейчас там ледовый каток, можем ходить прямо по озеру и смотреть на птиц. Вдоль проезжей части, по которой они пошли, где плакучие ивы обволакивало тюлем сыри и по-белоснежному, пачкая бирюзу, дымились трубы, рассекалось две полосы фонарей; светлеть начинало всё раньше, но те не выключались вплоть до десятого часа. Болезненное электрическое освещение окропляло сугробы цветными кругами, мигало по животикам снеговиков, сбоями энергии тонуло в кисельно-бензиновых метках. Малоэтажные, очень бедные на вид домики почти воспламенялись от бликов в тесовых крышах, от церквушки сквозили вверх по аквамарину блестящие черепицы, от них — химиотрассы. Слышался затухающий отголосок январского муссона. Часть проспекта залилась синею тенью с освежающими кислинкою горно-долинными спусками прожелти. Все светофоры горели, не перегорая, зелёным. Людей в округе было уже немного, в основном подростки закупались чипсами перед уроками и пожилые леди открывали редкие лотки с морепродуктами, сувенирами или кофе. Потемневшая от влаги извёстка общественной прачечной «Цунами», возле которой они немного постояли, изучая график работы, кровоточила листовками спасательного отряда по поиску пропавших детей: Айрис рвано пробормотала что-то о волонтёрстве, а после того как выражение удручённости испарилось с её лица без остатков, воровато, скептически сощурила глаза. Чего-то не договаривала, как будто. — И что, часто теряются дети? — чувствуя её напряжение, Марс решил — немного бесстыдно — нарушить молчание. Айрис не ответила, не переспросила, взгляд некрасноречиво заблуждал по мрачным нишам проходов, по покалывающим крошевом льдинок когтям-проводам и изорванным металлическим сеткам и ушёл далеко к горам — в пропасти сингулярностей между скал, разморённые лазуритным солнцем. Она провела закованной в варежку ладонью по номеру телефона, напечатанному на одном из объявлений, спрятала руки в карманы и зашагала дальше по безлюдному тротуару, в шлейф готовящейся лапши с ресторанов, что по периметру испятнали площадь. Когда Марс догнал её, она лишь уточнила беззаботно: — Как это — «теряются»? — в райках, точно в двух радарах, обросших золотцем от смальты и кварца, медленно гасли отблески фонарей, переключаясь на уходящую вдаль восхода кладку. — Не знаю… — тем не менее не замолчал Марс. — Уходят и не возвращаются. — Город, как окна шторами, завешен камерами. Как это — уйти и не вернуться? Невозможно уйти в никуда. — Но ведь теряются всё равно. Айрис улыбнулась — коряво, по-птичьи, одним уголком губ, второй исказил бороздою лицо, тою же картой из трещин, что принадлежала однажды Джемме: — У меня сегодня была беспокойная ночь, Марс, — сказала она просто и мирно, взгляд её, направленный к верховьям леса, смягчился. — Видите ли, я всё думала о том, как покажу Вам город. Не могла уснуть из-за этого. Так хотелось Вам всё здесь показать. Как и Джемма, она, видно, избегала ответов на неудобные вопросы; как и с Джеммой, Марс решил больше их не задавать. Хотя ему — до бесстрашного отчаяния — хотелось. Джемма считала, что всегда лучше промолчать, нежели сказать нечто бесполезное и пустое. Лагуна, со слов Айрис в упор окованная проложенною прямо по берегу железной дорогой, лежала намного ниже их домов, — западнее горного пика, где среди предпортовых авеню уже не слонялось кислородное похолодание, зато было колоритно в архитектуре и сильно туманнее. Вынырнув из тупиковых кущ, они молчаливо двигались мимо коттеджей, по щуплой улочке, расшитой скверами в эвкалиптах и спилами спальных переулков. Выкупанное снегоуборочными машинами январское утро распушало ветви-крапивницы молодым тонким ёлочкам, над которыми высоко разбегалась диорама упругих кряжей Чугача, в безветрии заряженных перламутром. Оттуда, где подпирались дубовыми брёвнами окраинные домишки на сваях, прятавшаяся за боковыми улочками, выглядывала полувековая, потрёпанная вьюгами, дослепу забитая мансардами-пирогами застройка, а там, где небоскрёбы даунтауна вспарывали сетчатое чрево изгородей — застройка, сколоченная на скорую руку; в связи с устойчивостью и к климату, и к инфляции, по мере движения вглубь города, последней становилось апокалипсично много. С нею же мешались плавающие по воздуху трассы, обширные заправочные станции, столбы ЛЭП, зловещие сигнальные очаги — осторожно, осторожно, — указательные знаки и светящиеся нефритом вывески ресторанов фастфуда. Марсу снежно-деревянный лабиринт Анкориджа представился зубастее, чем привычный, провинциальный Джуно. В окнах подкошенных хибарок всюду висели звёздно-полосатые флаги, ящики с алиссумами, колотушки, обереги из перьев или костей и изувеченные тарелки связи обрамляли, будто гарпуны, пригоревшие метизы. На тротуары струилось слегка тревожным покоем, причём весьма нерушимым. Вот, подумал он мимоходом, почему сюда приезжают те, кому есть, от чего бежать. И вот почему уезжают все остальные. После привала возле засыпанной ванилью автокофейни Айрис принялась рассказывать про аэропорт, авиатранспорт, крейсеры и баржи, железную дорогу, про выталкиваемое циклонами отслоение шпал, что за воем автобусов убегало в пятнистые альпийские луга и было давно заброшенным: романтично, слегка дотошно, масляно улыбаясь. «По весне там бывает очень опасно», — неясно, чего в голосе её было больше — тоски или тактичного предупреждения. «Очень легко, как Вы выражаетесь, пропасть без следа». Она спешила — совершенно заколдована была идеей наконец показать, что это за лагуна, не соприкасающаяся с океаном. Марс слушал будто под гипнозом, прятался в укатанный капельками кокон из шерсти, вдруг озябший, пока, наконец, они не вышли к одному из огромных парков: коричнево-зелёный и пористый, тучный, полный озимей, тот простирался по обе стороны шоссе, окаймлённый розовою, как собачий язык, рукояткой моста. Хорошо, что у отца Марс выучился передвигаться по настам снега, а вот Айрис, изрядно запыхавшись, предложила поймать автобус. Вдоль пешеходной дорожки в сторону университета по одиночке тянулись заколдованные полусном студенты, они были склеенны разномастными снудами, авоськами, жестянками какао, камерами-мыльницами и фотоаппаратами-зеркалками, шуршащими на разный лад термоштанами — и исчезали в конце влекомых мерзлотою дюн, будто и не было. Пробегали с прутиками и ветками школьники-лозоходцы. Поодаль разъезжали, балансируя на полосках сыпучего песка и чавкая по рифам из брёвнышек со спёкшимися желудями, редкие, но чрезвычайно активные лыжники. В автобусе Марс жадно рассматривал каждый мелькающий нэйбохуд — бары крохотные и внушительные, компьютерные клубы, парикмахерские столбики над дверьми барбершопов, — бродил взглядом по закусочным, магазинчикам органики, паркоматам, кинотеатрам, табличкам с названиями трасс, пекарням с рогаликами над вывесками, комиссионным пунктам, закрытым теннисным кортам, пустошам кирпичных промзон, застревал с плохим зрением в витринах на претенциозных сувенирах в виде медведей и лосей, которыми торговали вперемешку с оружием; усыпительное тихоокеанское солнце, не взвешиваясь выше сорока градусов, уморяло стёкла своим тускловато-железным теплом, заставляло надписи выцветать. Урбанистические пейзажи оставили на лице мятнопряничные крошки, меж висками поселили цементную изрезанность и прохладу. «Ковид многое изменил», — Айрис, выпрыгивая из салона, с завидной образцовостью упаковывала сожаление в очередную улыбку-занозу. «И многое до сих пор не восстановилось. Хоть мэр и старается изо всех сил». Уэстчестерская Лагуна оказалась и впрямь одним космическим заиндевевшим озером со сплошным белым газоном, по которому гуляли синицы. Пахло древесиной, растёртым мускусом, мхом со жнивья. Пустырь, в одеждах щебета и шелеста, подавлял, от белизны ломило виски, но индустриальный шум здесь был далёким и тихим. Среди островков сугробов и зимовочных ям, под навесами блеющих клёнов вместе с лайками на поводках девочки в пластмассовых ушках эльфов таскали к бочкам-печкам вязанки дров. Блестяще-белёсый коралловый разлив, в акварельных, как на ледниках, сизых складках, подтаивал от температуры, создавая спящей воде мутный, корковатый доспех. Когда Марс расчистил корочку подошвой, он обнаружил, что вода внизу приобрела перчёно-чёрный оттенок. «Она просто грязная», — не очень уверенно объяснила Айрис, выпустив вместо выдоха облако пара; надо полагать, забеспокоилась. Её щёки, непокрытые, покраснели от ледяного ветра. Нечто киноварное, знобя в лучах, со стрёкотом пронеслось над тростинами камышей, и на чернилах расцвёл метеоритный дождик — лёд-тощак перекатился из астероидно-фиалкового в сапфир чрез серебристое созвездие. «Может, к осени очистится. А может, и нет».   Здание, в котором находился «Архив записей», горящее за перепаханным озером бисквитным фасадом, было начатым — и не законченным после эпидемии лофт-проектом. Задекорированное и разукрашенное, но всё ещё в монтажной пене, оно звалось в миру «Аврора-портом» и стояло в полумиле от Лагуны, с одной его стороны открывался вид на полосатые горы, а с другой — на рукав Турнагейн, зарубцевавшийся пикейными льдинками. Объеденные коробом трубы вокруг облюбовали зимородки со снегирями. На первом этаже располагались чайное кафе с причудливым названием «Чаайум Акинаа», некий концептуальный секонд-хенд, универмаг zero-waste продуктов, круглосуточный тату-салон… «Чаайум Акинаа», поведала Айрис, в переводе с алеутского означает «горячий чай», а точнее «горячесть чая», поскольку «так работает алеутский язык». Из чайной и внутрь неё группами курсировали цветные головы молодёжи. Обелиск в виде белой куропатки при входе многообещающе нарекал здание «культуро-деловым пространством». Вдвоём поднялись по изрисованным логогрифами ступенькам на менее красочный, глухо-бетонный второй этаж. Огороженную москитными сетками, смотровую площадку заколотили; ещё пара помещений пустовала за этикетками «АРЕНДА» и множественными препятствиями в виде ложных дверей, разбросанного стекла, арок, таинственных проходов; работали небольшой копи-центр, студия танцев и йоги и магазин пластинок; уныло, отнюдь не вдохновляюще, но куда деваться. «…интерьер винтажен, а пахнет как у нас в прозекторской: мышами, мокротой, металлом и особенно — путресцином…» — Марс услышал монотонный в своей резистентности, пьяный шёпот в отзвуках пульса между своими висками. Вдруг подумалось, что Джемма могла бы сказать такое; и что, наверное, она действительно говорила. Айрис завела его внутрь «Архива», цапнув прозрачную дверь в наклейках (Земля, пацифик, инопланетянин в цветочном венке) — нараспашку; и Марс услышал запах нагретых масляных растворителей, непрочитанных, неотфильтрованных аккордов, свистящих в зимнем сквозняке, услышал, что играет второй студийный альбом Radiohead. Увидел впереди, под известью океанских фресок, за кассой, Мейсона в сумеречно-клетчатой рубашке — сразу поняв, что это Мейсон: в сползшей на лоб под индейскими локонами шапочке бини, в костяшках (по кольцу на фаланге) с засечками озноба вызолоченный корешок книги, со спины очерчен шершаво-соломенным так, что, казалось, сейчас переломится в конечностях… В клокочущей картонными гнёздами глубине зала разбирала коробку с поставками высокая и худая девушка в кашемировом джемпере — с волною сколотых подвескою от очков, жидких, буйных нежно-розовых волос, — к которой Айрис тут же обратилась как к «Марианне». Обе они отреагировали друг на друга восторженно и радостно; Мари театрально раскатала шерстяные рукава, напоминавшие ночь — подвески скукожились, став хитросплетением жил в ловцах снов, которыми она казалась теперь увешанной; Айрис не менее счастливо, впопыхах представляла Марса всё то время, которое они крепко обнимались, бормоча лучисто что-то на доступном лишь им наречии, будто не виделись миллионы лет. Растерянно вникая в звонкий быстрый говор и стягивая с себя куртку, Марс смотрел — рассматривал — Мейсона, который, с прищуром, поблёкшим от очевидной бессонницы, отзеркаливая этот взгляд, чуть мрачно и сонливо, внимательно сцепляясь прямо по родинкам, долгое время даже не шевелился на месте. Перед ним на столешнице лежали две неоновые папки с диаграммами и открытая пачка бактерицидных пластырей. Вокруг были звуки: шорох ромашек-сухоцветов на бретельках гирлянд, позвякивания раковинок, бисера, бусин на ивовых амулетах, треск иглы проигрывателя, урчание спешно забившегося ягнячьего сердца… Марс понял, что это Мейсон, ещё до того, как увидел его во плоти, с лаково-смоляными, само крыло ворона, глазами, лишёнными завязки и не имевшими конца. Марс подумал, что, если поднапрячься, он сможет ощутить дыхание Джеммы — одурманенный упрямством, табаком остаточный зуд, пропущенный сквозь стетоскоп, — где-нибудь за своими лопатками. — Мы все так обрадовались, когда ты нам написал, — между ним и витражно-миражным солнцем возникло лицо Марианны. — Не могли дождаться, когда, наконец, познакомимся вживую. Её «дождаться» кисло вязало дёсны, когда Марс попробовал повторить про себя. — Изо всех сил, во что бы то ни стало старались не рассказывать мне — до последнего! — встряла Айрис, однако, без злобы. Они посмеялись. Марево хлорки над выгоревшей добела плиткой, мириады солнечных зайчиков на стрейч-плёнках, утопающих среди решётки кронштейна, и северный ветер, что сквозь щели принёс с собою едва уловимый сияж моря, растрепали волосы, протесались в горло, привели в чувства. Между тем сторона А поставленной пластинки оборвалась на потрескиваниях, мгновенно заполонивших воздух. Все обернулись; Мейсон же, точно готовился, поднялся с места совершенно вальяжно. Он взял пластинку за края держателем из ворса, аккуратно перевернул, рассыпая матовые блёстки, вынул из-под стола баночку с очистительным спреем и, распылив по поверхности, приложил щёточку, пока выцарапанные борозды крутились по опорному диску без звука, затем отрегулировал силу нажатия и неторопливо, чарующе, дёрнув тонарм, опустил стилус с иглою. На рабочем месте остались хрустящие, липнущие друг к другу от новизны страницы «Своей комнаты» Вирджинии Вулф, переплёт, сухощаво сморщенный касаниями, и явно подарочный. Ослепительно светились его накладные стереонаушники — на концах болтались два вязаных пухляша звёзд. Айрис связала? Почему-то подумалось, что да. Тот сдвинул их с ушей на воротник (звёздочки засыпали, как грибным дождём, обочины рубашки своею шерстью), помотал бойко освободившейся головою. Вывернулся из-за стойки, чёлку — распушившуюся — вздел к темени и, наконец, улыбнулся, ключицы нагишом, от яремной впадинки потягивался рубец-галактика; был рубец почти бесследным — и, уходя в вакуум, любовно огибал мышцу, подлезал под шов и искрил, выпучиваясь нитками-спиральками. Сеанс созерцания прервала Мари, которая чуть смешливо и пристально косилась в сторону Марса: — Так тебе всего-то восемнадцать сейчас, верно? — С хвостиком, — скромно, но настойчиво поправил он. — Тогда, держу пари, это первая в твоей жизни реальная работа, — Мари подмигнула: казалось, ей понравилось его смущение и даже воодушевило. Напитанная, поблёскивающая увлажнением миндальная кожа, изогнутые паучьею лапкой ресницы, графичные брови, венчающие их, глянцево-марсианский румянец на кончике греческого носа — всё в ней кричало о той «роскошной» красоте, что упорно стремится стать конвенциальной, а осадки подсветки придавали радужкам сходства с розоватою бархатной пеной в заливе, в водовороты какой можно было бросить экстратоксичные водоросли — приживутся на соляных пластах. Она не улыбалась: обрезы губ проваливались неизбежно. — Что ж, пройдёмся по нашим угодьям, дружище? Если можно тебя так называть. — Можно, — Марс не смог сдержать улыбки, заигрывающей. На манер сестры повесил её на мглу вспененных волн, покачивающихся у неподвижного Мейсона над теменем. Под вторую половину «The Bends» — а затем и под следующие альбомы — они проходили сквозь кластеры схваченных септиком полок, классифицированных с чрезвычайною хозяйственностью. Орды пёстрых, раскрашенных квадратиков лоу-фая и шугейза не давали себя рассмотреть: сохранялись сочно-яркими пару мгновений и тотчас темнели, выходя из поля зрения, — и догоняли их строгие чёрно-белые, и разбегались троицами угольков обложки-рисунки, и сумбурно побалтывались фотографии с профессиональных съёмок да диапозитивов, соседствуя с экспозициями, составленными нейросетями (среди новинок таких было особенно много). Застеклённая, чтобы обращать на себя внимание, гнездилась меж стеллажей консоль с бывшим в употреблении винилом — отсюда можно было, например, по огромной уценке утащить что-нибудь вечновостребованное и раритетное, зачастую с дефектами и отпечатками износа. Марс увидел «Nevermind» Нирваны, пару копий Led Zeppelin, очень много альбомов Мадонны по самой дешёвой цене, какую прилично было поставить. Говорила Марианна о работе: что всё должно стоять на своих местах, что по запросу нужно уметь за пару минут находить любое издание в любом разделе; что просьбы «посоветовать проигрыватель» будут звучать с чуть раздражающей частотностью, и с этим раздражением тоже нужно уметь функционировать. Варилась она в этой сфере независимых музыкальных магазинов и виниловой культуры не первый год. Постепенно училась определять, правильный ли внутренний конверт у конкретного экземпляра Scorpions и первый ли это тираж, второй или третий, и какие профили «пятака» выпускал каждый завод у первопрессов Blood of the Sun в девяносто шестом году. Влюблённо любуясь на сотни наименований, разволновавшийся от мыслей Марс без должной внимательности слушал наставления, — было прохладно, светло, уютно; аутентично. В глубине зала растапливался трескучий запах кондитерской выпечки — это с кафетерия долетал конденсат с частичками корицы и мака. Покидая раздел нойз-попа, Марианна выводила его к маленьким лабиринтным тумбам компакт-дисков и аудиокассет, оттуда к кейсам слэкер-рока, в послеполуденном тепле становилось душно, подвесные полки-зеркала отсвечивали взвесью типографских красок — портал в трещины между логотипами, — и Марс понемногу перестал вникать. Когда виниловый бульвар оборвался, из-за угла выплыла Айрис, — направилась, танцуя, туда, где тупик коридора упирался прямо в полусумрачную полосу ламинарного моря. — Смотрю на Вас, Марс, — пропела она, — и вспоминаю себя в первый день работы. Славное было время! Ходи себе да озирайся с открытым ртом! — …Из двух сменщиков за зал и коммуникацию отвечает тот, кто более системно разбирается в музыке: истории, теории, жанрах… — Марианна горячечно жестикулировала руками, будто облезлыми веточками ивы. Она подошла к креслу, обитому плюшем, потрепала подушку-планетку: — Нет, тесты на знание дискографий или слепые прослушивания мы не проводим. Мейсон изучал звукорежиссуру в университете, поэтому в вашу смену за это будет отвечать он. — История музыки — это чертовски удручающе, — встрял Мейсон, таинственное выражение его и тон, будто промокнутый оплакиванием, произвели не менее удручающее действие. Он вернулся за кассу, чихнул, сложив на груди скомканные рукава. — А за что буду отвечать я? — на опережение спросил Марс. Слишком неосторожно, шатаясь, пробрался к разделу с инди-исполнителями и всевозможной альтернативой, чтобы изучить ассортимент любимого ответвления, и запнулся о собственные ноги: колени издавали щелчки, будто потёртые диски. Так или иначе большая часть лонгплеев, выставленных на разлинеенных ящиках с поджанрами, была ему незнакома. — Принимать, распаковывать, раскладывать поставки, — рухнув в кресло, стала перечислять Мари. — Клеить стикеры, сортировать пластинки по алфавиту, понимаешь, оформлять витрину. Делать контент для соцсетей — про новые релизы — тоже можешь. Кроме того, на тебе будет ответственность за отправку заказов по почте в другие города. Ну и, разумеется, работа с кассой не помешает. Мейсон тебе всё покажет, это несложно. Мейсон громко хмыкнул, до этого скорбное красноватое лицо его расслабилось и вдруг померещилось простоватым от ухмылки, которую он сдерживал скулами, стиснув зубы, и гордость, возможно, самодовольство раздвигало морщинку меж его насупившихся бровей. В обязанности меломана-Мейсона входила, кроме прочего, подборка своего рода диджей-сетов на каждый рабочий день — музыки, которая служила бы саундтреком для посетителей, пока те, блуждая промеж полок, разыскивали нечто заветно-желанное. «Ты можешь помогать мне с этим», — нарочито лениво бросил он, махнув на раскрытую на экране ноутбука вешалку из треков, и, хотя Марс почувствовал, как азарт подогревает фундамент его хрусталиков, рисуя в глазницах красных гигантов, а в голове — всевозможные музыкальные концепты и подборки, обилие обязанностей слегка… устрашило. Но не оттолкнуло, о, нет. Айрис достала свежее, фигурное овсяное печенье, и компания тут же подтянулась. Мейсон позабыл, что читал, потянул за собою портативный обогреватель, а Мари сподручно отложила устные доклады. Поставился чайник, потихоньку заварилось какао. Волшебным образом Марс оказался в эпицентре сладкого завтрака; его сгребли на кресло, обложили солнечной системой подушек, кто-то вручил ему плитку мятного шоколада. — Ну, рассказывай, как тебе тут вообще, — попросила Марианна, костлявыми пальцами утаскивая пару печений. — В Анкоридже. Закат раскровавился, потёк в зал, холод заставляя виться в скважинах. Марс рассеянно улыбнулся. Они с Джеммой родились на острове Дуглас, обтянутом утилитарной застройкой районе в южной части Джуно, недалеко от гавани и близко к лесам, — в семье, поколениями занимавшейся ездовым собаководством и разведением гончих, поэтому для них многолюдно-суетливый Анкоридж был территорией полумифической, почти недоступной. Отец, работяга, на выходных брал Марса с собою на рыбалку и даже на охоту, там они от папиных друзей время от времени слышали о городе, где бензиновая гарь затмевает запах природы. Жизнь в промежутке, прижатом холмами к морю, утекала размеренно, предсказуемо, гипнотично, в окружении самоедов и лаек, одних и тех же лиц по соседству, одних и тех же пейзажей изо дня в день. Менять её ни на что не хотелось — по крайней мере, Марсу. У Джеммы был удивительный подвижный ум, с которым все технические науки покорялись ею одинаково бойко, её жажда знаний задиристо выскакивала за пределы программы. При переходе в старшую школу она избрала областью своих интересов химию, а потом задумала поступать на фармакологию сразу в университет Анкориджа и, чтобы накопить на переезд, подрабатывала в комиссионке. Подолгу болтая с Марсом после совместных просмотров фильмов, уже глубоко ночью, излагала она частички своей большой мечты о большом городе, большой должности, большой жизни. Пульсирующий жизнью мегаполис из воображения поражал масштабами и динамикой: ледяные ветра укалывающих шприцом заполярья зим сменяются целебными лучами летнего солнца, шум улиц переплетается с зовом диких гусей над головою. Всё это казалось пленительно-иллюзорным — заочно. Вскоре она задумалась и о самой Калифорнии. С городами из пробок и новостроек, закрывающих небо, там, где зима не наступает никогда. Обогреватель мирно гудел, тепло впитывалось в стены. Марианна так и не стала есть печенья. От Марса не ускользнула незамеченной дружная игра в гляделки новоиспечённых коллег, и вдруг, робко, подумав немного и словно опасаясь быть неточной, Айрис объяснила: ему придётся сразу отматывать полную ставку, поскольку с Джеммой те делили её на двоих; его сестра училась днём и прибывала сюда к вечеру, прямо за кассой выполняла домашние задания и зубрила параграфы, а Айрис работала днём и вечер могла посвятить семье и дому. Её голос обрёл меланхоличное свойство на этом рассказе. Случайно вышло и то, что жили они по соседству, обе у чёрта на куличках, так что порою разделяли молчаливую дорогу домой в полупустом автобусе. Прямо Джемма не говорила, но по отёкам на лице и постоянным бесконтрольным мигреням, которые она заглатывала обезболивающим, становилось ясно, что учёба давалась ей тяжело; проблемы, которыми она, бывало, хоть и редко, делилась, касались и программы, и преподавателей, и однокурсников. Саморегуляции и режима — возможно, этого ей не хватало, но усердие её было вдохновляюще. В дневные будние часы покупателей не виднелось, Мейсон вернулся к чтению, размеренно разлепляя листки и шмыгая заложенным носом, Айрис крутилась у подоконников с суккулентами, время от времени перебирая шелестящие стопки классики, Мари возле обогревателя продолжала повествовать фоново, мельком отвлекаясь на перестановку в разделе нью-эйдж джаза и консультации случайно зашедшим. Впрочем, ничего не помешало поглядывать украдкою на составленный Мейсоном плейлист, аттестованный «01/13/25» и который, должно быть, они запустят после того, как доиграют Radiohead, а потом рассматривать и самого Мейсона, не переставая при этом — уже совершенно бессознательно — ожидать, что же можно получить в ответ. Плейлист открывался Принсем и там, до куда удавалось досмотреть, минуя Омара Аполло и Bee Gees, обрывался на Rainbow Kitten Surprise; у Мейсона был эклектичный вкус, никак, к слову, не коррелирующий с до эгоцентричного простым стрейтедж-образом. Марс проводил анализ альтернативной музыки в наличии, когда, подняв взгляд, застрял на незнакомой обложке, удостоившейся приватной полки перед входом в служебную комнату. Она была небольшой и делила место с мисочкою зелёных камней и круглым аквариумом (в нём не было рыб, только пара шариков, казалось, обросших мхом). — Что это за пластинка? — не выдержав напора любопытства, всё же спросил Марс. На вопрос обернулись и Мейсон, и Мари, и даже Айрис с противоположного конца зала. Марс шагнул к незнакомому изданию, казавшемуся ему, несмотря на тусклую, морозно-голубоватую гамму в эффекте виньетки, каким-то аскетично величественным. Обложка — пейзаж: тёмно-бирюзовое, с молочными провалами, бликующее просинью поле цветов стягивалось силуэтом, почти тенью, неопределённого человека. «Уличные ду́хи» — было подписано сверху; и чуть ниже: «Вдаль по вереску». — Это особая вещица, — едва только рядом очутился Мейсон, раздался его полушёпот над ухом, Марс почувствовал, как закипятилась кровь поближе к барабанным перепонкам. — Не для продажи. Для памяти. — Мейсон принял участие в создании этого гранда, — с другой стороны появилась Марианна. Положила руку с длинным желейным маникюром ему на плечо, слегка помяла пальцем костистую, с выпирающей ключицей кожу сквозь ангору и вздохнула. Поверх запаха чая — мятный дезодорант. — Он был и звукорежиссёром, и продюсером, и инженером сведения и мастеринга, и всё на безвозмездной основе. Мейсон засмеялся с какой-то встревоженною окраской, играя глазами, полными пара от солнца и заварок, блестящими диковато. — Он действительно умеет всё, — из-за спины раздался гремящий голос Айрис. — Мы даже не удивились, когда он рассказал нам об этом. — Точно, — Мари захихикала. — Он заявился после выходных, такой спокойный: «Как отпуск? Ничего особенного, на днях записал музыкальный альбом…» Это была интересная, очевидно, значимая для «Архива» история. Так вышло, рассказала Марианна, что у коллектива «Уличных духов» под рукою не оказалось профессиональной студии звукозаписи, зато попался путешествующий в отпуске Мейсон, который планировал всего на пару дней заглянуть в крошечный, сочащийся туристами Кетчикан — Мейсон, готовый на что угодно ради «того, чем является настоящая музыка». На несколько последующих дней вместе с «Духами» он обосновался в доме их улыбчивого клавишника. Они покрыли стены одной из спален подушками, поставили кинг-сайз матрас поперёк окна, взяли напрокат ударную установку; бэк-вокал, гитарные партии, акустическая гитара, бас-гитара, синтезатор и главная вокальная аудиодорожка записывались по отдельности в течение нескольких дней практически за один дубль. Мейсон редактировал и сводил треки самостоятельно, разрешая себе куцые передышки на сон в пять-шесть часов, — всё было искренне, раскрепощённо, местами пресновато и сыро, оттого честно: он ненавидел перепродюсированную музыку с её валом звуков, предпочитал работать с тем, что есть. Это, разумеется, был Extended Play, треклист содержал в себе четыре композиции общей длительностью порядка девятнадцати минут. Друг одного из участников группы отрисовал обложку и лейбл, и, продумав физический концепт, они отправили заявку в полиграфию, параллельно приступая к производству тиража способом горячей резки в частной компании недалеко от Анкориджа. Спустя пару месяцев тираж в два десятка экземпляров был готов — семидюймовую пластинку сюда вместе с автографами доставили по почте. Иначе говоря, её можно считать необыкновенной ценности подарком. Марс затаил дыхание, пока слушал, только отвернулся вытравить из себя всколыхнувшееся благоговение, уже одним своим зачатком электризующее разум, а потом заглянул за мглу на обложке — кровоточащий бесконтурный абрис вот-вот и покачнётся на воздухе: ультрамариновый, светло-серый, сиреневатый, за ним — чаща, чернолесье. Полынно-пыльный запах керосина. Силуэт будто был выведен рукою, которая достоверно не знала, что она выводила, — только поэтому Марс ничего не смог распознать. Он чувствовал, что с этого образа в его душу тоже нечто… заглядывает.  Мейсон молчал, сжимающий ворот рубашки кольцами на розоватых пальцах. Марс посмотрел на его лицо и понял, что лучше было не задавать подкатившегося вопроса.       

♪

          Перед тем, как уйти на обеденный перерыв, Мейсон решил рассказать ему о взаимодействии с кассовым аппаратом. Он вытаскивал и закрывал отсек с купюрами и крутил рулон чековой ленты, иногда в нетерпении хлопая по корпусу, периодически потирая раздражённое горло. Из ниоткуда он сотворил очки, нацепил заколдованную дужку на переносицу, уставился в ноутбук, будто в перехватах сосредоточения напоролся на отвлекающий манёвр, ловушку, рефлекторно; тут запястье, размеченное, как разрубленное, копьями да мечами, пропахал уползающий к плечу ужик — Мейсон закатал рукава, когда стал набирать в поиске один из старых альбомов The Ink Spots. — Классная татуировка, — выдал Марс не особо глубокомысленно. Мейсон щёлкнул мышкой, и, тормозимая встроенными в ноутбук колонками, заиграла «The Best Things in Life Are Free». — Спасибо, — он выжал скучную улыбку, но улыбку тем не менее, и лишь после этого повернулся снизу вверх взглянуть на Марса с запаздывающим ожиданием. — Что, даже не будешь спрашивать, что она означает? — Если не хочешь рассказывать, не настаиваю, — с уместным жестом Марс не нашёлся — сквозь полотняный рисунок не пробраться было и самому прожорливому любопытству. Тот, продолжая сидеть на стуле, рука на мышке, по руке чертит расписные перехваты язвинка-змейка, — не шевелился. Из нутра треснувших зрачков выходил багрянец, будто из связки вишен. Внешность у него была, насколько Марс позволил себе расценить, иноземно-индейская, незнакомая, но всплывающая в пихтовым лесом мерцающей памяти, с ребристо-рельефными мышцами под денимом и опущенными уголками глаз, отчего те даже сквозь линзы излучали стойкую, исступленную, жутчайшую тоску. — У тебя очень грустные глаза, — вслух заметил Марс. — Совсем такие, как у Эдриана Броуди. — А у тебя добрые, как у Ника Менцы, — ответил Мейсон сразу. Тут же переключился на волны с тисами и папоротником, что залепили стену над Марсом, хотя тоска его, колючая, исступленная и жуткая, на свитере осталась вязко-млечными отсветами. — И бесцветные. Как у Джеммы. Марс пережил эту мысль с комом в горле, с голосом, умоляющим не спрашивать то, что  ему захотелось спросить… — Часто ты о ней вспоминаешь? Ком злокачественно распух и седьмым валом заплыл до обратной поверхности глазных яблок. Поджав губы — будто на всякий случай, — Мейсон было сник, нахмурился, помолчал, вытер рукавом нос, снял очки, потом повернулся к нему снова — рассеянный и валерьяново-бледный: — С чего это ты взял? — Мы с ней только глазами похожи, — торопливее ожидаемого объяснил Марс и сам из приличия стал глядеть на жгутики чёрного пигмента под кожей, избавленной от плена одежды, поправился: — Были. Сами по себе они, глаза, совершенно обыкновенные. Подумал о ней, когда увидел меня? Мейсон не отвечал; бровь вскинул, непроницаемо прожигая экран, в упор, не попытался даже улыбнуться, чтобы свести неловкость к шутке. Атмосфера накалилась — так осязаемо вскипело в нём и распространилось по воздуху неизвестное, сокрушительное чувство, одна минута, две, три — Мейсон наконец оторвался от брожения пикселей и повернул к служебной комнате — и… исчез. Отчуждённо бездельничала чернь дисплея покупателя; было тихо. Мари и Айрис миролюбиво болтали в зале над старичками-кактусами, за музыкой их было даже не слышно, так что Марс, стараясь не привлекать внимания, следом за Мейсоном шмыгнул в служебку. Сивый, сыроватый заряд тумана открыл вид на пару десятков квадратных ярдов, сверху донизу заставленных различным галантерейным хламом, на зрение быстро набросили вуаль света — Марс сощурился. Помимо зонтов, пуховиков, утлых ветровок, коробочек сублимированного кофе и салфеток на всевозможных поверхностях кудрявились книжки, наверняка таскаемые сюда Мейсоном; он всмотрелся, насколько позволял обзор, в их названия в засвеченности: цементный сад, что-то про холмы в дымке, что-то про Шиндлера, учебник созвездий… В углу царственно возвышался, весь в магнитиках, стикерах, чьих-то набросках и вырванных из журналов с рецептами листках, холодильник, на нём — замасленная микроволновка. А рядом, над дубовым столом, высыпая сухоцветы из дой-пака в заварочный чайник, нависал размытый, в разношенной причудливой рубашке Мейсон. Но более же всего поразила Марса пастораль, что разверзлась за неотремонтированными оконными рамами: ледяное, шершавое, с раскисшими складками дюн и суглинками, оглаженными пунцовым мхом, открытое зимнее море. Чахоточное от ламинарий, анемичное в вымоинах; вышитое на батисте; в ранних январских сумерках почти как небо — жидкое. Его, к северу посередине, грызла линялая остова острова Файер, с соляными лишаями и толстыми белыми турбинами ветряной электростанции, над которыми курсировали стайки моевок. — Так и будешь пялиться? — разрезал блаженство восхищения голос Мейсона, хрипловатый, немножко гнусавый, однако умиротворённый. — Или, быть может, поможешь? — Помогу, — Марс стушевался, подумав, как глупо, по обыкновению, выглядел. — Что мне сделать? — Шучу я, — Мейсон залил россыпь цветков в чайнике кипятком и второй рукою выдвинул стул. — Присаживайся. Места немного, но уж ты-то поместишься. Это чай из Кентукки, с золотарником, вручную собранным и здоровью помогающим. Моя гордость — одна из, точнее. Ни следа обиды, досады или злобы на лице его уже не осталось. Ловко он извлёк из сервизной груды две чашки — с китами в серебряной окантовке и с муми-троллем, — и стукнул ими по скатерти. Из-за заломов на джинсах он походил на какого-нибудь несподручного холостого домоседа, который не умеет погладить себе одежду, и столь неподдельная гордость за имение чая из Кентукки дополняли это впечатление прекрасно. За столом Марс наблюдал, как заполняют пастельно-зелёным травяным сбором его кружку. Витиеватый языкастый пар, оставив шлейф терпкости, прокочевал до потолочных балок. Захотелось, едва не до безнадёжного, извиниться: прости, что ничего не знаю, ничего не умею, что занимаю место, чужое место — её место… а язык не желал шевелиться. Опрятно поклеенные обои, местами в мумифицированных сахаринах и пляжных цветках, напоминали стены гостиной детства — узор из стрелок индейцев, покрытый желтизною после прорыва труб, — на которых они с Джеммой фиксировали взросление пометками о росте: пара имён в неизменной связке разными почерками и цветами, криво размеченные даты поперёк тетивы, прыгающие линии звёздочек, сердечек и восклицательных знаков — лет до пятнадцати каждый год прибавлял едва по паре дюймов, пока однажды Марс не перерос сестру на целую голову за одно лето. Он честно собирался даже не упоминать о Джемме, если об этом не заговорит Мейсон; но он также был убеждён, что его молчание раздражает. И непонятно зачем, позволив чаю обжечь спинку языка, сказал: — Я слышал про твою кошку. Мне очень жаль. Искрившиеся соком, рябовато-ягодные глаза Мейсона упирались в ножки стула с неподвижным и глубоко утаённым опасением, в безмолвной борьбе, он молчал, пар перекрывал дыхание, и Марс увидел перед собою сонливое, с накипью испуга, безгрешное лицо ребёнка, который даже не смог до конца осмыслить потерю. — Инфекционный перитонит, — продолжил, тем не менее, давить он, — это, должно быть, очень опасно. Заскрипело по паркету — Мейсон резко поднялся и с какой-то неуклюжею поспешностью принялся искать что-то среди чайниц на полках. По пути уцепив снежный, замысловатой модели шар, сметая слипшиеся чаинки и флаконы с витаминными добавками кальция, наконец, отыскал баночку крем-мёда с малиной и вдруг стукнул ею о поверхность столешницы. — Я так и не понял, как моя малышка заразилась, — чётко, скороговоркой, выдохнул он, но голос на холоде прозвучал металлически и грузно. — На улице она не бывала, других животных у меня нет, и к нам никто не ходил. Ненавижу такие ситуации, — он замер, поглядел в потолок. — Когда ты беспомощен и ни у кого, ни у кого нет никаких ответов. Даже у чёртовых врачей. — Думаю, это наиболее сложный и неизбежный аспект заботы о ком-то, в целом, глобально, — отозвался Марс с таким же ледяным совладанием. — Рано или поздно вам приходится прощаться. То, как напряглась спина Мейсона, поясница под перекрестьями растянутой клетки, завораживало. Шарик с пряничной бревенчатой хижиной и лиственницами под колпаком медленно вращался в его синеющих венами ладонях. — Хотел бы я пожаловаться, что это несправедливо, но это… — Просто жизнь, — договорил за него Марс, и вновь увидел бесхитростный, травмированный, совсем мальчишеский взгляд. Они улыбнулись друг другу шире, чем следовало, одинаково чутко, так, чтобы первичная неприязнь зачахла в зародыше. Цыплячье-желтоватое освещение начинало контрастировать с унылыми пятичасовыми потёмками. Мейсон снова процарапал испробованную точильщиками бороздку в тёмной древесине, когда приземлился на стул. Некоторое время, в попытке залатать жгучую тишину, он напевал недавно отзвучавшую песню с таким видом, точно сооружал в сознании какие-нибудь умно-пытливые схемы; потом тоже замолчал. Остаточный закат кровью разбегался по комнате, дотягиваясь до майолики горшков и кашпо, в них — обливая алым с полдюжины молодых побегов. Баночек с удобрениями и грунтовых пакетов — сонм. — Что вы выращиваете? — поинтересовался Марс. — Микрозелень, фиалки, овощи, всё, что в наших краях днём с огнём не сыскать, — Мейсон пожал плечами и налил себе ещё чашку. От слов его повеяло свежестью, арктическими ветрами, промокшим палаточным брезентом, дымом костров, разведённых на краю земли, детством, а если принюхаться, можно было уловить отдушку только отловленной рыбы. — Можешь тоже что-нибудь посадить. Листовой салат был бы весьма к месту. Он повернул рождественский шар аккуратно, и белые хлопья попадали сквозь антифриз на прозрачное небо. — Вот у нас астрономическая карта, — с забавной солидностью указал на участок стены над дверью, где переливчатые созвездия полосовались вплоть до потолка. — Подарила девочка из студии йоги. Она классная, хоть и пугающая временами. Тоже, к слову говоря, познакомиться с тобой хотела. — Не думал, что стану популярным, ничего не совершив. — Старая приставка, — проигнорировав неудачную шутку, Мейсон продолжил, словно экскурсовод в музее, рассказывать про локальные артефакты. — Вроде рабочая, только зарядить надо. Картриджи, — кивнул на большущую запечатанную коробку возле стола. — Их принесла сюда Джемма. Никто доподлинно не знает, откуда, в общем-то. В душе у Марса зажглась — лишь на момент — прореха злости: на пережитое, хотя и краткое, замалчивание, на этот вышвырнутый некстати факт, на Мейсона, который, судя по всему, действительно был близок к Джемме, близок к той загадке, которую не смог разгадать, и его вид теперь показался точным факсимиле этой тайны, настолько он чудился похожим на Джемму и насколько же мало была похожа на него она, — и злость потухла, как спичка. — Не в её стиле, — прокомментировал. — Может, отдал кто. — Тоже предполагаю, — небрежно растягивая слоги. — Теперь уже не узнаешь. Да и нет, наверное, смысла. Будем ждать, когда она сюда вернётся, тогда, стало быть, и спросим. Морщинка пролегла у Мейсона меж бровей. Он продолжал крутить шар, под тёплыми подушечками пальцев скрипело стекло.  — Что ты имеешь в виду? — в высшей степени доброжелательно удивился Марс, чуть заинтригованный. — Как она… Как она сюда вернётся? — Ну, призраки часто возвращаются туда, где были счастливы при жизни, — объявил Мейсон, неосознанно повышая на октаву голос. — Думаю, она хотела бы посмотреть, как без неё всё меняется. Будет приводить нас в ужас хлопающими дверьми и падающими ложками. О, она повеселится вдоволь. — Что ж, надеюсь, она захватит с собой пиццу, — в такой сюрреалистичный перелом в беседе трудно оказалось избежать иронии: Мейсон был… серьёзен. Болтая о паранормальном и запивая реплики чаем. Наступила очередная пауза, а затем Марс услышал: — Ты пока не познакомился с местными полтергейстами, вот и смеёшься. Будешь видеть их так часто, что вскоре перестанешь обращать внимание; это со всеми происходит. Знаешь, нет ни одной культуры, где бы не существовало традиции общения живых с мёртвыми, — эта складка появилась вновь: та, что между его бровей. — В тайге, неподалёку от Солдотны, обитает один очень классный шаман. Он иногда наведывается в Анкоридж. И, поверь, после того, как ты с ним пообщаешься, у тебя не останется сомнений. Я вас как-нибудь обязательно познакомлю. Ужасно хотелось или вступить в спекулятивную дискуссию, или расхохотаться. Аргумент в пользу науки, которая, казалось, навсегда изгнала привидений с лица земли, был настолько примитивен, что Марс счёл неостроумным его привести. Он и сам замечал за собою рудименты веры в сверхъестественные явления; пережитки консервативного воспитания; непросвещённость; ситуационно, в зависимости. И взгляд Мейсона сохранял настороженную и словно превентивную серьёзность — в отражении зрачков исчезала за углом тень, раздавались шаги в пустой комнате, помехи поглощали телевизор. Марс посмотрел на пол и увидел фантом выученного наизусть узора на домашнем ковре. — Может, ты прав… — бессовестно отвертелся он. И добавил толику сглаживания: — Страшновато думать об этом, правда? — Ну, немного. Но есть в этом что-то загадочное и… — (Мейсон прикрыл рукою расплывающуюся улыбку) — успокаивающее. Как будто наша связь с ней не прервалась окончательно. Вдруг, с каким-то ребяческим, опрометчивым вызовом, украдкой Марс нацелился на него снизу и озвучил: — Мне разболтали, что ты был последним, кто с ней говорил. В тот день, когда она пропала. Снялась с дальнего окна парочка буревестников, закрыла на секунду облака в дымно-стеариновом кровоподтёке; громкая пауза замкнулась, в тишине было слышно, как и собственный нос предательски громко сопит. — Кто разболтал? — Не имеет значения. Подавленный гнев, обида колыхнулись в груди, потряслись, распалили бронхи, наконец и дышать стало трудно — плотным массивным пластом чувство затопило грудную полость. Мейсон заёрзал на стуле, пятернёй зачесал волосы, щурясь так, что в уголках губ чуть не угадывалась усмешка, и только потом, опустошив кружку, решительно поднял голову. — Следователи так считают, да. Опять же, мы никогда не узнаем правды. Но да, она приходила ко мне в то утро, хотя взяла отгул. Мы даже договорились поужинать после моей смены. Я не думал, что это будет последним разом, когда я её увижу, — не копаясь в памяти, признался он и перекрыл глаза ладонью. — Это… — Марс сглотнул, смягчаясь, — всегда неожиданно. Извини. — Не то чтобы это было слишком неожиданно. Это же Джемма, от неё можно ожидать чего угодно. Никто и не стал искать её в первые сутки. Первые сутки! — проснулось в нём вурдалачье озлобление, иголочками на дне радужек, с путаною яростью прорезая межресничку. — Это самое важное время, когда вероятность спасти человека ещё высока. Но поскольку это была Джемма… Он глубоко, немного задушенно вздохнул и уставился на Марса. Он ожидал поддержки — потянуло знакомым тошнотворным перегаром, а лицо его было онемевшее, экстатическое от вспышки гнева; оно и верно, с Джеммой всегда всё было неправильно, и нередко это ставило в тупик, впрыскивая недовольство в артерии. Марс отшатнулся: потопить взгляд в темноте над пучками водорослей, проглотить жестяную вязкость во рту, выиграть пару лишних мгновений. — Как она вела себя в то утро? — спросил он. — Как обычно, — нисколько не потухнув, царапая связки железками, не замедлил ответить Мейсон. — Улыбалась, выглядела уставшей. Я не заметил ничего странного. — Совсем ничего? — Совсем. Выстраивая многоступенчатое уравнение в голове, Марс и сам, ожесточаясь, когда поднял голову — собеседник продолжал наблюдение, искалывая пинцетами-зрачками, — спросил не так, как прежде, а кинул невпопад: — И что, не винишь себя за это? На одно крошащееся мгновение их взгляды встретились в плоскости, образуя отрезок. — Ты к нам психотерапевтом устраиваешься? — улыбнулся Мейсон так, будто не рассердился. — Или играешься в частного детектива? Или пытаешься придумать определённого виноватого, потому что так легче? — и взглянул с пятном боли. Марс не выдержал натиска, уязвлённый, опустил глаза. — Извини. Сил взглянуть ещё раз он в себе не нашёл; выветривающаяся пестрота проёмов расползлась на самых границах комнаты. В торговом зале, за вздутыми влагою чая полками, растекалась по окнам густая, порошково-синяя темнота с охристыми пятнами фонарей, что промёрзли до основания. Белый порт, окоченевший, сувенирный, переполненный ледовыми полями и моллюсками, лежал ниже и правее. Над портом кружили, барражировали, кувыркались моевки, вырисовывая вязи. Было ещё относительно рано, не успел, провожая подростка с парой пластинок The Beatles, отзвенеть тихий колокольчик над дверью, когда Марианна наказала Марсу собираться и уходить вместе с Айрис (уже замотавшейся звёздным пальто) — той нужно было забирать дочь из школы. Марианна, видимо, боялась, как бы Марс не заплутал в темноте обратной дороги или не пропустил автобус. Переживала. По-сестрински. Мейсон, лишь хмыкнув многозначительно, продолжал угрюмое чтение одной и той же страницы в книге, оглушившись полноформатными наушниками (несмотря на то, что магазин был залит музыкой). Мороз покрепчал, и несуразное здание выстудилось, в коридорах изо рта шёл пар. Открывшийся простор неба, только они вышли, окончательно инфицировался космической нефтью; огоньки елозили что по черноте наверху, что по впитывающему их свет городу, — там же они, щиплющие, дотлевали. Предвкушение наслаждения этой всепоглощающей тьмою перебил крик над головами: — Это что, новенький?! Марс вздрогнул и задрал голову: покрывающий даже автомобильный гул голос-звон принадлежал девушке, что — до тревожущего опасно — свешивалась из окна на втором этаже Авроры. Свежее каре с одного виска склёпывало пластиковое эльфийское ушко, второе такое же шлёпнулось с высоты в сугроб. Айрис рассмеялась и радостно замахала рукой, а незнакомка высунулась ещё больше с подоконника, чтобы рассмотреть Марса. Застигнутый врасплох неловкостью, он стал махать ей тоже. Вдруг она сбросила в снег рюкзак (из пасти которого тут же выпали подбитый экраном телефон, книжка в мягком переплёте и затасканная тетрадка и заскользили по горке), а затем, лавируя, вскочила на подоконник сама. И тут же прыгнула. Марс не успел среагировать, только зажмурился на всякий случай и, наверное, побледнел, а Айрис даже не шевельнулась. Всё вокруг, и без того заледеневшее, зависло в хлорной белизне обратной стороны век и поднявшемся лающем ветре. Когда приоткрыл глаза, он увидел, как Айрис помогает неизвестной подняться из пушистого снега, отряхивает, собирает рассыпанные вещи, примеряет уши эльфа, хохочет. Неизвестная — спело-изумрудная, веснушчатая, расшнурованная, с шевроном «Вандала» Бэнкси на пуховике «Патагонии», — в упор разглядывала Марса. Кристаллический янтарь окутывал ей щёки до обветренных скуловых яблок — тыквенным семечками, и тесно им было от того, как она улыбалась, и втискивались они в самые ложбинки, носило их, будто мёртвую листву по паслёновым высевам. — Как зовут-то тебя? — выдохнула она облачком пара, перескочила сугроб, бряцнула намагниченным шарфом, и что это — он заулыбался?.. — Марс, — несмотря на непрошедший испуг и едва слышимый фоново смех, первым вытянул руку. — А тебя? — Марс, значит, — с чувством, с впечатляющею деловитостью вздохнула девушка вместо ответа. Повременила с рукопожатием, но вдруг разглаживающим напряжение тоном, с виду отсрочивающим официозность, шевеля плечами в попытках уложить поудобнее куртку, заверещала: — Марсель. Марсель… Что-то я тебя совсем не таким представляла; какой-то ты маленький. Школу-то хоть окончил? Играешь на чём-нибудь? Ничего, рано или поздно заиграешь. С таким-то окружением! Меня Ева зовут, — она показала два сложенных в галочку пальца, словно благословляла, — выпускной курс астрономического, веду мягкую йогу три раза в неделю, прям рядышком с вами. Добро пожаловать в наше содружество, сотоварищество, альянс, нашу партию, выступающую против демонистической капиталистической идеологии, апроприирующей и продающей агрессивный патриархат, и за космополитизм! Тепловым ударом, который она генерировала, можно было бы растопить вечные льды на вершине Маркус-Бейкер. — Ева, милая, хватит, — смеялась Айрис, приобнимая подругу за плечи во всполохах энтузиазма. — Ты его напугаешь! Сверху обрушился снег: некто выглянул из того же окна. — Ну-ка стоять на месте, преступница! Это был Мейсон, жующий параллельно овсяное печенье; по виду его и осевшим на переносье совьим бровям можно было судить, что у него имеются приготовленные, не последней важности претензии. Свесившись вниз, с высоты второго этажа и своих ста восьмидесяти пяти, бросил он вдогонку: — Где моя таблетница, Форд? Со всеми моими запасами? Ты забрала её и пропала на все мои рабочие дни! Я жду свои противопростудные! Я, чёрт возьми, почти заболел! Снова! — точно подтверждая это, из него вырвался громкий чих. — Всего святого ради, такой ты пунктуальный, Маверик, — щёлкнула Ева языком, чуть глаза не закатила, и тихонько обернулась к Марсу: — Братишка, слепи, пожалуйста, потенциально смертельно опасный снежок, настолько травмаопасный, насколько возможно, — затем вытащила из кармана куртки таблетницу и стала лениво, беспечно подбрасывать в руках. — Что, на новые лекарства не хватает твоего труда, который машина государства конвертирует в деньги? — Я чихаю весь день! — затрещали сверху. — Весь грёбаный день! Не шути со мной свои политизированные шуточки! Порыв ветра ударил в затылок, и Марс почувствовал, как внутри взыгрывает подвешенный вверх тормашками, ребяческий, совсем школьнический, азарт. Он присел и наспех, непокрытыми руками скомкал шарик, получившийся нелепым вследствие сухости снега, но нетерпеливая Ева вырвала его и бросила в жертву вдогонку за таблетницей. Снежок пролетел быстрее, он попал Мейсону в нос — и трагично снёс с ног наливными комьями прежде, чем тот сориентировался поймать спасительные лекарства. Они, собственно, шлёпнулись следом. Ева развернулась на льду, одного её взгляда хватило, чтобы без команды, втроём все синхронно пустились в бегство. В присыпках, местами скользкая, мчалась дорога в неизвестность, небезопасно облизанную ельником — вплотную к голубенькой каёмке Эртквейка. Гремящая телеграфная крепь толклась, источая кислоты, по скованным пеплом полям справа; а ветра натаскали облаков, и снежинки обкладывали провода махрой, и переростки-столбы, зловещие, оледеневшие до самого сердца, покачивались над головами. Немного пугало, что вот-вот — и обвалятся. Электролинии совершали метаморфозы в швы, что шипят и расходятся под напряжением. Бежали — след в след — так, что обдавало долинным зовом, шпилям самолётов навстречу, мимо стонущего в пламени фар и подсветок железнодорожного переезда, словно обагренным кровью хлыстом из снега отпугивая собственные тени. Бежали под бессчётно раздробленными свечами звёзд, и когда звёзды падали на ресницы, это схватывалось почти поцелуями: фарфоровыми, беглыми, подростково-угловатыми, с укусом табачного смога. Розжигом свежего снега вымывало всё, даже уэстчестерскую черноту под ногами.  Рослая зелень пихт, туй, ситхинских елей, насквозь дегтярная от созвездий и инея, проникавших в неё, рощи кипарисовиков круг за кругом — составляли по прибрежному району рыхловатый волокнистый, почти потусторонний навес, тщательно прибранный из уважения. В былых деревянных жилищах не горело света, на верандах рябили пустые стулья, окрашенные ночною синевой, были даже видны дрожащие, как при землетрясении, нездоровые тополя на фундаментах когда-то жилых развалин. Бывалый в зимних походах, тренированный, виртуозный в снегах, а дыхание Марс сбил быстро — и до мерцания в зрачках крепко; это хмельно мигали за стужею огни аэропорта Теда Стивенса. Он осторожно замедлился, чтобы не поскользнуться на примороженной к земле хляби и не расколоть носа; впереди хохотала трижды едва не упавшая Ева, она была без шапки, но журавлино-жёлтые искусанные постромки шарфа волочились от неё к самому лицу Марса и щекотали пазухи запахом черничной жвачки. Хохотала она до тошноты. За нею, заснеженною, на милю — тишь белой проруби. Бухта. Или, как называли её промышленные рабочие, дыра: давно не асептически чистая или герметичная, а разжижженная, тоже как лагуна, чуть загрязнённая дымным наркозом, полная зёрнышек-следков, которые никуда не ведут, ощерилась она, только Марс поднял голову. Много было заломов, загустевших волн и промоин на южной её пойме.  Бродок цыплячьих искорок от шарфа Евы обрывался у створок, будто отрезало — девочки остановились подле огороженного забором участка чьей-то частной территории, зависли, выискивая нечто по ту сторону кольев. Прячась от завихряющегося крошева, Марс вклинился между ними и тоже заглянул чрез изгородь: впереди находилась огромная тренировочная площадка для полевой дрессировки собак. Он знал, потому что бок о бок провёл свою жизнь с точно такою же в Джуно. Рампа, разноуровневый трамплин, балансир (один край поглощён синеватыми льдами), стойка с покрышкой и несколько барьеров по периметру… — Это мой любимый двор в городе, — Ева перекрикивала свист ветров; разгульный, но недостаточно, чтобы это казалось зловещим. — Здесь живут мистер и миссис Донахью. Двор, помимо зоны для собак, пребывал в недвусмысленном упадке: посевы на обширных посадочных участках и яблони гибли, одноэтажная кабина, которая и являлась жильём, была завалена мешками, крыша сарая провалилась, на стенах теплицы паразитировала плесень в заделанных мхом щелях. Донахью — чего нельзя было сказать о семьях в огромных зажиточных домах по соседству, — проживали кризис. — Выглядит… нетипично. — Ещё как! — подхватила Ева. — Словно историческое развитие обошло этот квартальчик стороной, а хозяева едва концы с концами сводят на охоте и собирательстве! Антикапиталистические иконы! — она показала пальцами в перчатках символ мира, подмигивая и кривясь веснушками. Айрис отстранилась от забора и поглядела Марсу в глаза настойчиво степенно. — В окрестностях появилась куча дешёвой жилплощади во время строительного краха, — пояснила она низким голосом. Её частично укрыло темнотой. — Но даже такие дома по-прежнему малодоступны. — То есть это — форма протеста? Она немного выждала, затем улыбнулась, деликатно отводя взгляд: — Можно и так сказать. — Вокруг Анкориджа очень много бездомных, — видимо, в тоне её проступила беспомощность, призвавшая Еву, — они сейчас появляются всё дальше и дальше на юг. Знаешь, перекантовываются в лагерях, выпрашивают деньги. Ç'est la vie! Это вовсе не локальная проблема, совсем нет, и мэр изо всех сил старается хоть что-то исправить. Но если бы на его месте была какая-нибудь образованная, эрудированная, интеллигентная, опытная, а главное — эмоционально зрелая женщина… Ух! Двинулось бы дело с мёртвой точки! Жаль, что у меня четвёртая чакра заблокирована, а резюме слишком подозрительно выглядит для бумеров. «Не тот профиль» — вот, что они мне отвечают. Будто у кого-то действительно умного есть время получать нужное образование! В нашей синаптической массе, если вернуть ей пластичность, должно быть достаточно места для конвергенции лишь после многих миллионов шагов… «Вот она, достойная соперница Джеммы в её пространных речах», — опомнился Марс, хотя часть терминов растекающегося монолога зажёвывало воем. Еву волновала ситуация в мире; экономика, капиталистическая эксплуатация, имущественное неравенство, её интересовала политика в Анкоридже, да скорее — немощность себя как единицы. Марс не соскакивал с крючка виляющей мысли, устроив рукавицы на жердях, щеку на ворсинках, и его улыбка, должно быть, была заразительна, потому что Айрис тоже начала (слегка смущённо) улыбаться. — Собаки! — вдруг, подпрыгнув, горячо воскликнула Ева. Марс сморгнул снежинки и вдруг увидел — да, оврагами площадки несутся целых пять лаек — в безумной радости скачут они с волчьими рёвами с кочки на кочку. Обычно сохраняющая умиротворение Айрис чуть не упала, вспрыгивая самозабвенно на забор, а Ева вцепилась в деревянные колья с навинченной хлебками холода мощью, сама будто нетерпеливая гончая, смеялась: «Сюда, сюда!» Всмотрелся, через раз, в ритм звёзд, вдыхая, и Марс в кутерьму бело-чёрных пушистых духов: те, возбуждённо скуля и виляя хвостами, разлетелись стремглав по полю разинутыми пастями, побеленной выветренной шерстью, рысцой между столбиками. В этом наплыве лая, трепета, смеха, в витальности сливочного света зимней луны безмерность и одиночество белого, обеззаразившись, ссачивались прочь; эмоции в изобилии посылали тепло — сладость гречихи — по телу, чужеродное в царящем кругом, выдохшемся морозе, точно зажглась печь. Только снегопад становился всё нетерпимее, кристаллики уже не могли отражать ни хвои, ни трещащих стволов, лайки и полуживые постройки насовсем, как в марганцовке, растворились в гиблом снегу, рассосался аэропорт, и его разноцветные залпы потерялись где-то в урагане безвозвратно — и были таковы. Марс поднял глаза к небу, устланному павшей листвою звёзд в промежутках меж облаками. Они переливались, мглисто сияли, даже пролетали мимо. «Пусть всё останется простым», — не попросил он, ни слова не произнёс, а только сжал деревяшки. Пергаментное свечение пролегало вдоль ограждений, скрип — высокий перезвон в отслаивающейся широте, что слезилась, полуночного свода; секунда, две, три — две, три, четыре и море — тихий шелест ставен, эхо голосов, бритоголовых камней чешуя поблёскивала на утёсе. Отдаляющийся, приближающийся лай. Едкие полынные фонарики далёкого материка отразились в воде с той стороны неба, что первой зацветала от снега.