Ты — моя слабость.

***

Ночь окутала особняк Ульяны густым, бархатным мраком, нарушаемым лишь мерным шумом дождя за окнами. В доме было тихо — настолько тихо, что слышно было, как где-то тикают часы, да скрипнут половицы, остывая после дня. Ульяна уже давно легла, но сон не шёл. Она ворочалась, пытаясь прогнать навязчивые мысли о той, что спала этажом ниже. «Зачем я её приютила? Что во мне вдруг сломалось?» — эти вопросы крутились в голове, не давая покоя. Вдруг сквозь шум дождя до неё донесётся другой звук — тихий, прерывистый, похожий на всхлипы. Ульяна нахмурилась, прислушалась. «Показалось?» — но нет, звук повторился. Шёпот? Плач? Он шёл из комнаты Евы. Ульяна резко села на кровати. «В чём дело? Она плачет? Из-за чего? Из-за того, что я её устроила в самую маленькую комнату? Или из-за того, что я с ней холодна?» — но нет, Ева не из тех, кто плачет из-за такого. В её глазах Ульяна видела не мягкость, а упрямую выносливость. Всхлипы стали громче, переходя в сдавленные стоны. Ульяна не выдержала — спустилась вниз, не зажигая света, и приоткрыла дверь в комнату Евы. Та металась во сне, лицо её было искажено гримасой боли, по щекам текли слёзы. Она что-то бормотала сквозь сон: — Мама, пожалуйста, не надо… я всё уберу, всё сделаю… только не бей… прошу… Ульяна замерла в дверях. «Бьёт? Её били?» — что-то холодное и тяжёлое сжалось у неё внутри. Она никогда не сталкивалась с жестокостью так близко — её мир был стерилен, как операционная. — Нет! Отстань! — вдруг вскрикнула Ева во сне и резко села на кровати, глаза её были широко раскрыты, полные ужаса. Она дрожала, как в лихорадке, обнимая себя за плечи. Ульяна невольно сделала шаг вперёд. — Что с тобой? — голос её прозвучал резче, чем она планировала. Ева вздрогнула и уставилась на неё, всё ещё не до конца придя в себя. — Ульяна? Я… мне приснилось… — она сглотнула, пытаясь отдышаться. — Приснилось? — Ульяна скрестила руки на груди, стараясь сохранить холодную маску. — Ты орала так, будто тебя режут. — Извини… я не хотела тебя беспокоить, — Ева опустила голову, снова становясь той незаметной, затравленной девочкой. Ульяна молча наблюдала за ней. Впервые она видела Еву такой — беззащитной, раненой. И это вызывало в ней не презрение, а что-то другое… что-то странное и непривычное. — Что приснилось? — вдруг спросила она, сама удивляясь своему любопытству. Ева посмотрела на неё с недоверием. — Неважно… просто старые воспоминания. — Воспоминания о чём? — Ульяна не отступала. — О матери… она... — Ева вдруг замолчала, снова обнимая себя, как будто пытаясь защититься от невидимых ударов. — Не думаю, что это важно. Ульяна молчала. Она поняла, что у Крошкиной были плохие отношения с матерью. Что можно сказать на это? «Жаль»? Но жалеть — значит унижать. А она вдруг поняла, что не хочет унижать Еву. Явно не сейчас. — Ложись спать, — наконец сказала она более мягко. Но на лице была всё таже холодная маска. — Завтра тебе надо в школу. — Да… конечно, — Ева медленно легла, всё ещё дрожа. Ульяна повернулась, чтобы уйти, но вдруг заметила на столе рядом с кроватью потрёпанный блокнот. Он был открыт, и на странице виднелись строки, написанные аккуратным почерком. — Что это? — она не удержалась и спросила. — Просто… стихи, — Ева смутилась. — Я иногда пишу. Ульяна взяла блокнот и пробежалась глазами по странице. «Боль, как ржавый гвоздь в груди, Тихо точит изнутри. А за окном — чужие сны, И нет нигде моей вины…» Она замерла. Это было… сильно. Глубоко. Не по-детски. Она посмотрела на Еву, которая с тревогой следила за её реакцией. — Понятно. — голос Ульяны звучал приглушённо. Ева лишь промолчала, ожидая, что Ульяна обесценит ее мысли. Скажет, что это чушь и чтоб девушка больше не писала. — Неплохо. — неожиданно резко сказала Ульяна. Она положила блокнот на место и, не говоря больше ни слова, вышла из комнаты, закрыв за собой дверь. Вернувшись к себе, она долго стояла у окна, глядя на дождь. В голове звучали строки из блокнота Евы. «Боль, как ржавый гвоздь в груди…» — кто мог написать такое? Девушка, которую все считали серой, незаметной? Ульяна чувствовала, как в её идеально выстроенном мире появляется трещина. И эта трещина была в форме Евы Крошкиной — тихой, испуганной, но такой… сильной внутри. А внизу Ева, наконец успокоившись, засыпала с мыслью, что, возможно, Ульяна не такая холодная, как кажется. А Ульяна тем временем уже строила планы. «Нужно узнать о ней больше. Нужно понять, что ещё скрывается за этой маской тихости». Впервые за долгое время ей было действительно интересно.