Слабые стены

      После завтрака Итэр принял настоявшееся лекарство. Я сидел рядом с ним, когда в столовую зашёл Рудольф и положил на стол небольшую папку с каким-то мешком.       — Это Ваши временные удостоверения для безопасного передвижения по городу, — пояснил офицер. — Так у военных будет меньше вопросов.       — А это?.. — спросил я, указав на свёрток.       — Это? Твоя верхняя одежда. Когда я увидел, в чём ты приехал, меня самого пробрало до костей. Хорошо, с тобой рядом врач, иначе бы уже слёг давно и никуда бы вы сегодня не пошли.       — Мы куда-то сегодня идём? — опешил я и в недоумении уставился на Итэра. Немец сидел, подперев голову рукой и проверял наши удостоверения.       — Он потом тебе всё объяснит, — сказал Рудольф и покинул помещение. Я совсем ничего не понимал, но решил дождаться, когда мужчина соизволит уведомить меня.       Развернув мешок, я вытащил плотное зимнее пальто с подкладкой из овчинной шерсти. Даже боюсь прикидывать во что это обошлось офицеру... Или это его одежда?       — Выглядит тепло, — прокомментировал оберштурмфюрер. — Но я всё равно дам тебе надеть что-то под него.       — А куда мы, собственно, собираемся?       — Поедем в деревню Засоле. Рудольф сказал, там есть на что посмотреть.       Мы не стали терять времени и отправились на "экскурсию" через час. Итэр пожаловал мне тёплую гражданскую одежду, не забирая лагерный номер с моей робы. Не знаю, было ли это разрешено, но похоже, что факт отсутствия на мне обозначения статуса узника концлагеря вполне устраивал Лихтнера. Меня тоже, откровенно говоря.       Нас привезли к главной площади деревни, на которой стояла небольшая церковь. Людей вокруг было ничтожно мало, а стоило нам прийти, некоторые жители поспешили убраться подальше. Водитель по дороге сюда рассказал, что с приходом немецких войск, много жителей отсюда и из самого Освенцима выгнали. Тем не менее, кто-то всё же остался. Сам Освенцим оказался присоединён к Германии, отчего и объяснялось расположение здесь концлагеря. Евреев здешних, закономерно, первыми согнали в Аушвиц. Опустевшие, запрошенные снегом улицы с тёмными голыми деревьями выглядели очень удручающе. Я не люблю зиму, особенно теперь. Боюсь, этот сезон навсегда будет ассоциироваться со смертью, безысходностью и пустотой.       Выйдя из машины, мы направились к стоящей церкви, которую здесь называют Костёлом Святого Иосифа. Европейские религии интересны для изучения — во Франции я проводил много времени за прочтением литературы о католической и православной вероисповеданиях. Я посмотрел на Итэра и задумался, как существует церковь в Германии при нынешней власти? Разве она может одобрять ту идеологию, которой следуют граждане? И знают ли остальные немцы о том, что творится за пределами их страны?       — Скажи, — вдруг начал я, осматривая церковь. — Те, кто не приближён к партии, понимают, какому пути следует их государство?       — Сомневаюсь, — честно ответил Итэр. — Я ведь, как ты помнишь, первое время также не видел целой картины. Тогда что говорить о других? Евреев схватят и прикончат быстрее, прежде чем они расскажут кому-то о том, что делают с ними.       — А что же коммунисты?       — Их прижали даже быстрее с приходом фюрера, — усмехнулся немец. — Больше евреев нацисты не могут терпеть коммунистов и тех, кто связан с ними. Это же прямое влияние на политическое устройство. Хотя, что удивительно, Польшу Германия делила вместе с Советами. Иногда я не понимаю мотивов вышестоящих, да и не хочу понимать. Может, поэтому я так и не достиг чего-то большего в карьерном плане.       — Но ведь народ принял Гитлера.       — Также как, полагаю, в своё время русский народ принял и Ленина. Харизмы этим двоим не занимать. Я, конечно же, не помню этого — с восемнадцатого года всё шло довольно быстро, что даже взрослый человек не успел бы уследить.       Мы замолчали, не решаясь более поднимать такие острые темы. По-крайней мере, не на улице. Я посмотрел вдаль с досадой, понимая, что никакого морального подъёма и душевного спокойствия не могу достичь в такой атмосфере. Мороз кусает щёки, кажется, что даже волосы мёрзнут. Я подошёл ближе к церкви, поднимая взгляд на возвышающийся крест. Как некстати в мыслях всплыли непрошенные воспоминания прошедшей ночи. Я же не исповедую их веру, но сейчас отчего-то ощущаю стыд, словно сама мысль о нашей связи в данную секунду сродни богохульству.       И тем не менее, я понимал, что другого момента обсудить это может не представиться.       — Но ты же понимаешь, что то, что мы делаем — опасно в первую очередь для тебя? — тихо начал я. Я услышал хруст снега под подошвами — немец подошёл ближе.       — Тебя это тяготит?       — Не это. Я хочу...быть с тобой, но мы рискуем. И ладно я могу вернуться на нары из-за одного неправильно брошенного взгляда, но ты...       — А что "я"? Разве ты не должен думать о себе в первую очередь? У тебя тоже есть сестра и она наверняка верит, что ты смог спастись. Где твоя воля к жизни?       — Возможно, моя депрессия ещё не до конца прошла.       Итэр аккуратно взял меня за предплечье и развернул к себе. Он медленно окинул меня взглядом, а я просто молчал и ждал, что он скажет.       — Твои предложения? — наконец спросил он.       — Пока это всё не переросло во что-то катастрофическое, ещё есть возможность уехать.       — В Америку? Туда сейчас все дороги ведут, так что мы в любом случае будем как на ладони.       — Но другого варианта нет, — я пожал плечами. — В Европе небезопасно, в Азии тем более. Ни сегодня-завтра вашему руководству придёт в голову напасть даже на Советский Союз.       — Мы подписали пакт, так что ближайшие десять лет этого не будет.       — Ай, Итэр! — я махнул рукой. — Ты же немецкий военный, старше меня, но почему-то оказывается, что я вижу общую картину лучше.       — Почему бы не остаться в Германии?       — А?       — Уплыв в Америку мы только настроим нацистов против себя: до наших отношений они конечно не додумаются, но будут уверены в том, что мы можем гипотетически сотрудничать с теми же коммунистами. Тогда за нашими головами точно отправят кого-то. И моя семья с Рудольфом, который уже оказался ненадёжен в глазах Рейха, попадёт под следствие. Поверь, у них много времени и ресурсов, чтобы заняться чисткой "предателей" в стране. К тому же, в Америке мы можем поставить под удар ещё и твою сестру. Сам же сказал, сейчас всё только начинается.       Я отвёл взгляд и снова уставился на унылый пейзаж. Сегодня похоже всё настроено довести меня до апатии... По что я завёл этот разговор?! Но в словах Итэра есть смысл, только как заставить себя решиться? Если это плата за то, чтобы стать свободнее хотя бы на какое-то время, то почему бы ей не воспользоваться?       Похоже, что моё выражение лица говорило всё за меня, поскольку Итэр решил закончить этот разговор, предложив прогуляться дальше. Остаток этой поездки мы практически не разговаривали. Мне хотелось поскорее оказаться в тепле и сделать Лихтнеру лекарство, пока тот снова осматривал Рудольфа. Перед сном я заварил две чашки и также принял. Утомившись за этот день, я уснул слишком быстро, уже не слыша, что мне там говорил оберштурмфюрер.       На следующий день я всё-таки немного приболел, и даже радиатор в ногах не исправил положения. Впрочем, это был вопрос времени, главное, чтобы не дошло до осложнений. Итэр же напротив, чувствовал себя хорошо и был в приподнятом настроении. Мне даже стало завидно. Пока у нас ещё было время до отъезда, немец предложил мне остаться в кровати, если я чувствую вялость. Я уже хотел было последовать этому совету, но в нашу компанию ураганом ворвался Рудольф. Итэр от испуга даже закашлялся.       — Иди ты к чёрту, зять... Я теперь уже всем вам нужен?!       — Не всем, но местным не помешал бы, — ответил офицер, опуская извинения. — У девушки роды начались, а врачей всех отослали к немецким солдатам.       — Что, совсем никого нет? — удивился Итэр и неуверенно пожал плечами. — Я акушерство знаю только на уровне теории.       — Там будет осведомлённая женщина из местных, просто роженице будет спокойнее, если рядом кто-то из настоящих врачей присутствует. Они подскажут тебе. К тому же, девушка захворала, так что в любом случае нужен специалист.       — Ну и денёк, однако, — фыркнул немец и встал из-за стола.       — Итэр, я могу помочь? — спросил я.       — Да, было бы неплохо, но ты на ногах стоять-то сможешь?       — Вполне.       — Тогда пошли.       Мы накинули верхнюю одежду и вышли на крыльцо, где нас ожидало две женщины. Пока мы шли, они пытались нам что-то объяснить, но с нами не было переводчика с польского, который помог бы нам.       В доме нас сразу провели в нужную комнату, где окна были открыты нараспашку. Молодая девушка лежала на кровати, хныча от боли. Неподалёку располагалась печь, от которой до сих пор отдавало жаром. Повитуха, как оказалось, владела французским языком, так что я помогал оберштурмфюреру, переводя её указания. Похоже, что после этой вылазки я точно слягу. Я подавал мужчине нужные лекарства, но Лихтнер на всякий случай проверял, что я ему даю, очевидно видя моё состояние.       Спустя два с половиной часа мы освободились. Немец дал указания и рекомендации повитухе, а также расписал нужный рецепт, чтобы мать не захворала сильнее. Я сидел на лавке, закрыв глаза. Полы моего пальто были распахнуты, только меня это несильно волновало. В глубине души затаилось эгоистичное желание заболеть и приковать внимание Итэра к себе как можно дольше.       Из дома доносился плачь новорожденного и я задумался — где же отец мальчика? Знает ли этот мужчина, что у него появился сын? Может быть он воюет или же его увезли на принудительные работы? А может быть он сотрудничает с немецкими солдатами, поэтому им разрешили остаться здесь?       Услышав шаги, я плотно запахнул пальто и спрятал руки в карманах. Итэр медленно вышел из дома и остановился на лестнице. Он не скрывал своей усталости и как-будто бы даже не заметил меня. Я молча наблюдал за тем, как он задрал голову к небу и прикрыл глаза. Солнечные лучи падали на его спутавшиеся светлые волосы, на лице был лучше виден румянец.       — Впервые за все эти годы мне захотелось курить, — неожиданно признался немец.       — Тебе нельзя, — участливо напомнил я.       — Тогда мы выпьем, — Итэр посмотрел на меня и кивнул на лестницу. — Идём. Нам ещё собираться к возвращению.       — Честно, не горю желанием.       — Я понимаю. Но у меня уже было предложение.       — Ты про поездку в Германию? — я встал со скамьи и остановился рядом.       — Угу.       Я перевёл взгляд на подъезжающую машину, — похоже, мы и вправду задержались — а после снова прикинул в голове возможные риски и последствия.       Зимняя тишина неожиданно оказалась разбита оглушительным выстрелом. Я не успел даже осознать, что произошло, когда увидел Итэра лежащим на окровавленном снегу. В глазах на мгновение потемнело от спавшего адреналина и я, держась за перила, спустился к раненому мужчине. Из машины выскочил водитель, крикнув кому-то какие-то команды. До этого момента я даже и не заметил, что возле дома ожидали солдаты.       Я неуверено опустился на землю... Нет, даже не опустился — я свалился на землю рядом с бессознательным немцем и осторожно перевернул его на спину, отмечая ранение на лбу. Задело по касательной, тем не менее, шрам точно останется.       Я вместе с водителем перенёс Итэра на заднее сиденье и сел следом. К тому моменту оберштурмфюрер пришёл в себя и просто смотрел на меня. Я открыл медицинскую сумку и достал кусок плотной ткани, чтобы врач не истёк кровью. Зашивать придётся.       До дома Рудольфа мы добрались быстро. Итэр успокоил меня и остальных, что может дойти до комнаты самостоятельно.       — Мне понадобится только мой ассистент, Рудольф, — отрезал Лихтнер. — Нечего кружить вокруг меня.       Я прошёл в комнату вместе с сумкой и поставил её на стол возле сидящего на кровати мужчины. На него было страшно смотреть — всё лицо в крови.       — Ну, мсье Ли, — Итэр лёг на кровать, предварительно убрав подушку. — Теперь Ваша очередь меня латать.       — Только предупреждай, если будет больно, — нервно пробормотал я, доставая необходимые инструменты.       — Мне больно, — отозвался Итэр. Я повернулся и заметил на его лице слабую улыбку. — Прости, ты же сам попросил. Выглядишь слишком напряжённым — как будешь наносить мне швы?       — Я смогу. Только сначала надо продезинфицировать рану после пули.       — Тогда дерзай.       Я не знаю, сколько ушло времени на наложение швов, но в дверь успели постучаться уже три раза и все три раза Итэр давал отрицательный ответ. Он слишком переживает о моём удобстве — может быть, это что-то срочное...       Спустя ещё какое-то время Лихтнер наконец дал добро и в комнату вошёл Рудольф. Судя по выражению его лица, всё это время он разбирался в произошедшем. Офицер сел на стул напротив нас и внимательно посмотрел сначала на меня, потом на оберштурмфюрера.       — Для кого ты вот эту драматичную паузу выдерживаешь? — наконец спросил Итэр, проверяя, правильно ли я наложил бинт.       — Солдатам удалось поймать твоего неудавшегося убийцу, — сказал мужчина. — Это был польский партизан. Сейчас его допрашивают.       — Отчаянный человек, — кивнул немец. — Не успел, правда, скрыться — теперь из него душу вытряхнут.       — Его судьба уже решена, — объявил офицер. — Повесят на главной площади города для устрашения.       Ну хоть не в концлагерь. Похоже, что зять Итэра выбрал наиболее гуманный в данном случае способ казни. А ведь мог отправить на долгие мучения. Только выбрал этот партизан далеко не ту цель. Ей мог стать Рудольф, старосты, что сотрудничали с немцами, солдаты. Но Итэр был всего лишь военнообязанным врачом в форме офицера СС. Он спасал жизни, а не отбирал их.       — Ты, я так полагаю, уже написал об этом моей семье, — констатировал Лихтнер.       — Решил, что это не стоит скрывать, — кивнул офицер. — К тому же, солдаты докладывали, что вы долго не давали им ответа. Я не знал полной картины, решил перестраховаться.       — Спасибо тебе за бдительность, — наконец кивнул Итэр. — Я ещё свяжусь с ними. Рудольф распорядился, чтобы обед нам принесли в комнату. До возвращения в концлагерь оставалось полтора часа, так что мы кушали не торопясь. Немец успел утром сложить свои вещи, не тратя время на разговоры со мной.       — Как твоё самочувствие? — спросил немец.       — Кажется, я даже забыл про свою простуду, — признался я, беря в руки подушку.       — Я же видел, что ты сидел на улице с распахнутым пальто — жди ухудшения состояния завтра.       — Обещаю соблюдать все Ваши предписания, Герр оберштурмфюрер. Только и Вы не забывайте, когда нужно будет снимать швы и менять повязку.       Машина привезла нас в Аушвиц ближе к ночи. Я сидел рядом с Итэром и всю поездку пытался не клевать носом, но тем не менее, я всё равно уснул.       У подъезда к главным воротам немец растормошил меня и мы вышли из машины. Нас встретил заместитель коменданта и справился о состоянии оберштурмфюрера. В целом, у Итэра уже было всё в порядке: никаких головных болей или травмирования черепа. Наверное, если бы я попал под огонь, то не смог бы сейчас так уверенно стоять на ногах, а Лихтнер в конце концов обладает определённой выдержкой.       Отчитавшись о поездке, врач приказал мне следовать за ним. Проходя через ворота, я чувствовал как на меня снова падает бетонная плита, полная отчаяния, боли и смерти. Боль и смерть, всё же, не всегда идут рука об руку. Можно умереть быстро и даже не успеть ощутить что либо...       Осторожное прикосновение к моей щеке вывело из тревожных мыслей. Я повернулся и столкнулся с уставшим взглядом янтарных глаз. Когда дверь кабинета закрылась за нами, я ощутил, что напряжение враз лопнуло, словно мыльный пузырь. Сначала я подумал, что могут подумать его сослуживцы, увидев странную картину, а потом списал это на проверку моей температуры.       — Возможно, следовало это всё закончить раньше, — вдруг сказал Итэр и кивнул в сторону своей комнаты. Я послушно пошёл следом и встал на пороге. Мы оба сейчас были не расположены к разговорам, но похоже, что для немца было важно сказать именно сейчас. Он расстелил кровать и сел на неё, ладонью прося присоединиться. Не зная в каком русле пойдёт разговор, я сел рядом и продолжал молчать, ожидая вердикта оберштурмфюрера.       — Я хочу, чтобы ты понимал, что сейчас я осознаю всё сказанное, — продолжил Лихтнер.       — Но всё это будет бесполезно, если ты мне не веришь.       — Я верю.       — Мы уедем в Берлин.