Слабые стены

      —— Заключённый 4039, — крикнул староста нашего барака, стоя рядом с солдатом. — Отправляйся в медпункт. Пошевеливайся.       Я чувствовал, как взгляды многих заключённых направлены на меня.       — Прощай, друг, — донеслось откуда-то.       — Заткнулись все!       Дорога до медицинского блока очень быстро вылетела из головы, как и все дни, проведённые в этом концлагере. Может так мой организм пытается сберечь мою психику, только в этой гнетущей атмосфере всё кажется бессмысленным. И этот неожиданный вызов выбил почву из-под ног. С момента моего посещения медпункта прошло три дня и рана на ноге благополучно затягивается. Тогда по какой причине меня снова направили? Я где-то допустил ошибку?       Я прошёл в помещение и остановился на пороге.       — Здравствуйте, Герр оберштурмфюрер.       — Доброе утро, Сяо.       — Как... Вы?..       — Вы же поступили в концлагерь с документами. Так легче ориентироваться, иначе со временем глаза разбегаются от всех этих цифр.       — И Вы ко всем обращаетесь по имени? Разве мы достойны носить здесь имя?       — Не ко всем, конечно. Кто-то же приходит сюда без документов, тогда называю по номерам.       Осмелиться спросить про подробный разговор с заключёнными мне не хватает духу. Я и так не знаю, последний ли это раз, когда мне дают так разойтись в словах.       Проведя осмотр моей раны, врач указал на весы — стрелка указала цифру 30 и это при моём росте 166. Кажется, я стал ещё ниже... Или это выдумки?       — Присядь три раза, потом наклонись и коснись пальцами пола, а после вернись в исходное положение.       Я выполнил все требования, чувствуя напряжение в ногах и резкую слабость. Такая слабость преследует меня каждый день, когда мы возводим барак. Я выпрямился и в следующую секунду провалился в темноту, но сознание вернулось на удивление быстро. Врач нависал надо мной с флаконом какого-то лекарства.       — Истощение, вероятность осложнений оцениваю в 50%. Если так продолжится и дальше, я не смогу Вас вытянуть как это было в прошлый раз.       — Куда вытянуть?       — Руководство концлагеря не шибко ценит заключённых: умерли несколько, привезут новых. Печи работают чуть ли не круглосуточно. А Вас если не в крематорий, так на опыты пускать.       — Разве Вам не всё равно на это? Вы же часть этой системы.       Мужчина в ответ промолчал и только закрыл лекарство, возвращая его в шкаф. Я медленно поднялся, садясь на кушетке.       — Я теперь негоден для работ? — тихо спросил я.       — Да. Подойдите сюда.       Мужчина пододвинул к себе поднос, в котором, очевидно, находился его ужин. Я сел на указаное врачом место и замер, когда мне под нос сунули гороховый суп. Интересно, военным его ранга разрешено кушать на рабочем месте?       — Ты сбросил критически много килограмм — кушай.       Вид наваристого супа с сухарями вызвал спазматическое урчание в животе. Во рту сразу образовалась слюна, но я тут же её сглотнул. Ещё этого мне не хватало. Хочет меня умертвить цианидом в еде? Что может прийти в голову этому нацисту?!       — Ешь.       — Я не стану принимать подачки от немцев.       — Ты и так ешь то, что тебе дают немцы на работах. В очередь все встаёте, лишь бы кусок хлеба получить. Я предлагаю тебе приличную и достойную еду, что изменится сейчас?       — Я предам тех, кто переносит тяжёлую судьбу... — ответил я, но запах горячего супа был слишком навязчивым. Да, я хочу эту чёртову еду и возможно веду себя как последний идиот без чувства самосохранения. Какое мне достоинство?       — Давно ли азиату стали близки европейцы?       — Оставьте свои нацистские и расистские лозунги для Вашего фюрера, — прошипел я и вздрогнул, когда врач резко подался вперёд ко мне.       — Если ты сейчас не съешь этот чёртов суп, то завтра мне придётся определить тебя на эксперименты главному врачу концлагеря. Поверь мне, ты не хочешь знать, что тебя там ждёт.       Я нервно проследил за его рукой, которая взяла лежащий рядом нож.       — Уверен, твоя мама говорила какие красивые у тебя глаза, — остриё оказалось напротив моих глаз. — Волосы, хоть и скверного состояния, но имеют неплохой цвет. А в концлагере полно коллекционеров. Кому-то хоть кожу заключённых с татуировками подавай.       Нож резко вернулся на стол, а врач как ни в чём ни бывало продолжил кушать мясо.       — Всем здесь надо просто выжить, — неожиданно произнёс он. — Нужно просто уметь ждать нужного момента.       — Вы — слуга нацизма и не Вам меня учить.       — Всё же стоит чему-то поучиться. Любой бы на Вашем месте уже сожрал этот суп, не тратя время на глупые разговоры.       — Какое же ты... хамло, — чувствуя, как от гнева трясутся руки, я сжал их в кулаки, но накатившая слабость поубавила мой пыл. Мужчина в ответ лишь жёстко улыбнулся и отсалютовал мне чашкой с чаем.       Да будь же ты проклят, ты... Проглотив свою гордость, я взял ложку и зачерпнул суп. Ощутив приятный вкус, я не сдержался и зажмурился в удовольствии. Даже не хочу смотреть на этого гада — видеть его ухмыляющееся лицо. Нашёл очередной способ продемонстрировать своё превосходство и "благосклонность", только в гробу я видел такое.       В бараки я вернулся, когда староста уже объявил отбой. Заключённые смотрели на меня как на вернувшегося с того света. Может я в самом деле умер в том медблоке? Никто не сказал мне и слова, а я лишь забрался на верхние нары и отвернулся к стене, прикрыв глаза. От чего-то сейчас было мерзко и стыдно чувствовать ощущение сытости, когда рядом лежат истощённые тяжёлой работой и миской похлёбки, которую даже супом назвать язык не поворачивается.       Переживший столько потрясений за день, я чувствовал как стремительно проваливаюсь в сон и в голове эхом отдаются последнте фразы, которым мы перекинулись с оберштурмфюрером:       — Спасибо за поддержку, Герр...       — Лихтнер. Итэр Лихтнер.       На следующий день я отмахнулся от напарников сухими фразами и отговорками, что моё состояние ухудшилось и дали время прийти в себя, если не хочу отправиться следующей партией в газовую камеру.       "Всем здесь надо просто выжить"       Что ж, быть может, в твоих словах есть смысл, Итэр... Я выживу. Назло всей вашей дьявольской идеологии. И потом я посмотрю как вы все падёте на дно вместе со своим великим фюрером.

***

      Половина недели прошла однообразно за исключением того, что меня определили на железнодорожные работы и я приноровился к жизни в концлагере и определённым правилам, которые на удивление допускаются немецким руководством. Мы научились распределять запасы выдаваемого нам хлеба, среди заключённых выбрали главного, который справедливо определит нуждающихся. После встречи с Итэром я посчитал правильным отдать свою часть в начальную партию. Возможно, это не соответствует той политике выживания, о которой мне говорил оберштурмфюрер, но я ничего не мог поделать с чувством вины.       — Заключённый 4039, в медицинский блок, — оповестил староста.       — Господи, что эти звери с тобой там только делают?! Ты точно будешь в порядке?! — спросил один из работников.       — Каждый такой вызов я ни в чём не могу быть уверен...       Меня снова привели в кабинет к Герру Лихтенеру, но в этот раз я обнаружил его в компании с другим военным. Мужчина недоумённо оглядел меня и скосил взгляд на оберштурмфюрера.       — Не смотрите на меня так, Герр, я лишь следую совету, который Вы мне когда-то дали. Теперь я буду в состоянии увеличить и ускорить процесс бюрократии, который Вы на меня водрузили.       — Ты мог запросить кого-то из солдат, даже простых ефрейторов. А в итоге решил забрать какого-то заключённого, прекрасно зная, что сейчас мы терпим их нехватку?       — Не увлекались бы Вы так яро своими экспериментами и истреблением евреев, не возникло бы этих проблем. К тому же, наши солдаты в любой момент могут понадобиться на фронте, а мне нужен постоянный помощник.       — Во-первых, вот это вот — не помощник человеку твоего статуса; во-вторых, у него ведь даже нет навыка, чтобы ассистировать.       Я смотрел на какой-то неизвестный мне портрет, что висел на стене над немцами и сцепил зубы, упорно держа в себе всё, что я думаю о выражениях этого... Что у него там за звание?..       — Чтобы быть ассистентом простого врача для пленных, много ума не надо. Я же не Вы, в конце-концов. Будет помогать с архивом заключённых.       Солдаты завершили разговор и мужчина вышел из помещения. Итэр указал на кушетку и я в смятении послушался. Какой был смысл у этого разговора? Военный, который пришёл к оберштурмфюреру, очевидно, выше по рангу и очень хорошо знает его. Врач проводил осмотр молча, аккуратно касаясь травмированных участков. С работой на железнодорожных путях чуть ли не каждый день появляются новые раны. Благо, до переломов ещё не доходило, иначе точно не стали бы церемониться.       — Можно вопрос, Герр Лихтнер?       — Попробуй.       — Вы ко всем заключённым так бережно относитесь?       Оберштурмфюрер посмотрел мне в лицо и словно что-то нашёл на нём.       — А ты бы предпочёл, чтобы я тебе полевую медицину предоставил? В тридцать девятом году я какое-то время был на поле боя, латал немецких солдат, а там вообще нет времени на церемонии и аккуратность, не говоря о том, что материалов порой не хватало — настолько быстро к нам попадали раненые. Возможно, в других концлагерях такие деспоты остались, но я же должен поддерживать вас на ногах для работы. А если тебя мучает совесть, то я со всеми заключёнными обращаюсь аккуратно — я же врач, а не гестаповец. Да, возвращаясь к вопросу о работе... Ты согласен быть моим ассистентом?       — Я думал, Вы меня ставите перед фактом.       — В этом плане руководство на удивление лояльно. После смены будешь возвращаться в барак. Если согласен, приступишь к обязанностям уже завтра.