Иной путь вперёд

* * * Вэй Усянь проснулся, будто всплывал со дна озера — медленно, с тяжестью в конечностях, головой, набитой шумом помех. Несколько мгновений он просто лежал, моргая в потолок, пытаясь понять: он просто измучен — или сломан уже навсегда. Его тело ныло так, что никакой сон не помогал. Усталость не от бессонницы — оттого, что кости, кажется, заменили мокрыми мешками с песком, пока он не смотрел. Но. В груди у него происходило нечто тёплое и глупое. И тогда он вспомнил. Голос Лань Чжаня — тихий, но уверенный. Прикосновение губ к его губам — снова и снова, каждое — будто заветное обещание. Взгляд в золотых глазах — прямой, полный несказанного. Стихотворение — нелепое и прекрасное — подложенное в книгу, как самый что ни на есть ланьский способ сказать: «Это — правда. И я намерен, чтобы так оно и продолжалось». Он шлёпнул ладонью по груди — просто чтоб убедиться, на месте ли листок. Он было там. Всё так же надёжно спрятан в складках одежды. Всё так же — прямо над сердцем, где и провёл всю ночь. Он ухмыльнулся. Затем — сразу уткнулся лицом в подушку: если бы кто-нибудь увидел его в этот миг — раскрасневшегося, сияющего, будто героиня трагической любовной пьесы, у которой из глаз льются сердечки — он бы этого не пережил. Особенно на глазах у Не Хуайсана. Он всё ещё улыбался, выходя десять минут спустя во двор, и вынужден был насильно сгладить выражение лица, прежде чем подойти к трапезному залу. Являться в ореоле поэтической романтики не входило в его план «быть незаметным, почтительным и определённо — не провоцировать скандал в Ордене». Взяв миску с кашей, он направился к столу Юньмэн Цзян. Цзян Чэн поднял на него взгляд, когда тот сел, — долго, оценивающе посмотрел — и закатил глаза. — Я же сказал, что буду вести себя прилично, — бодро произнёс Вэй Усянь. Цзян Чэн не ответил. Но и не оскорбил — что уже казалось шагом к миру. Вэй Усянь повернулся к своей каше — и тут же почувствовал это: знакомое покалывание, знак того, что за ним наблюдают. Он поднял взгляд. Лань Ванцзи, на другом конце зала, встретил его глазами. Взгляд задержался — неподвижный, нечитаемый, чуть дольше, чем следовало бы. Потом он медленно моргнул и вернулся к еде с такой интенсивностью, с какой обычно разбирал свитки Ордена или вёл переговоры с заложниками. Вэй Усянь покраснел и опустил глаза, будто его обожгло. «Незаметный». Он был незаметным. Он совершенно не собирался снова целовать второго молодого господина Ланя за деревом. Он точно не носил любовное стихотворение над сердцем, как трагическая героиня из пьесы. Он был абсолютно, совершенно, чрезвычайно — нормален во всём этом. Настолько нормален, что, когда Не Хуайсан прошептал у его уха: «Ты сегодня утром выглядишь куда лучше», — он подскочил и расплескал кашу. — Хуайсан! Я даже не заметил, как ты сел. — М-м, — протянул Не Хуайсан, лениво раскрывая веер. — Ты был слишком занят тем, чтобы краснеть над своей миской. Вэй Усянь кашлянул. — Это… мне просто стало жарко. — А, разумеется, — Не Хуайсан наклонил веер так, будто подчёркивал каждое слово. — Значит, наш разговор помог? Вэй Усянь улыбнулся — и на этот раз позволил улыбке расцвести. — Помог. Спасибо. Не Хуайсан слегка поклонился, выглядя самодовольно. — И, — добавил Вэй Усянь, ведь в нём было как минимум семнадцать долей позёра и три — безумца, — оказывается, Лань Чжань тайный грандиозный романтик. — Да? — произнёс Не Хуайсан тем осторожным тоном, что подсказывал: «я сейчас пожалею, что спросил». — Он написал мне стихотворение, — сияя, прошептал Вэй Усянь, — собранное из правил Ордена Гусу Лань. Не Хуайсан замер. Потом — очень медленно — опустил веер и уставился на Вэй Усяня долгим, глубоко не впечатлённым взглядом. — Стихотворение, — сказал он. — Да! — Собранное из правил Ордена Гусу Лань. — Да! Не Хуайсан посмотрел ещё миг — и медленно покачал головой, возвращаясь к завтраку. Вэй Усянь сиял над своей кашей, как влюблённый катастрофический неудачник, коим он, несомненно, и был. * * * В библиотеке царила тишина — переходы отдавались благоговейной пустотой позднего утра. Вэй Усянь переступил порог, Лань Ванцзи шёл рядом — ровный, собранный, — и Вэй Усянь изо всех сил старался не ухмыляться, как человек, окончивший вчерашний день вихрем поцелуев и признаний на уединённой тропе, и проснувшийся со стихотворением, спрятанным над сердцем. Ему не удалось почти сразу. Особенно когда Лань Ванцзи поймал его взгляд — и медленно, с нежностью моргнул, прежде чем повести их к привычному столу. — Осторожнее, — прошептал Вэй Усянь, пока они шли, голос тихий, играющий. — Продолжишь так смотреть — и кто-нибудь решит, что я тебе нравлюсь. Лань Ванцзи молчал. Но поставил чернильницу точно между ними — и подвинул свежую кисть, кончиками пальцев задев его руку: лёгкое, намеренное касание. Всё тело Вэй Усяня замерло на полвздоха. Уши горели. Рука чуть дрожала. Он надеялся, что Лань Ванцзи не заметил — и отчасти молил, чтоб заметил. Некое время они писали в молчании. Во всяком случае, руки двигались в тишине — а мысли Вэй Усяня бушевали. Стихотворение пульсировало у груди, спрятанное в складках мантии, будто талисман: почерк Лань Чжаня, слова Лань Чжаня. Он перечитывал его перед сном. Утром. И почти был уверен — оно перепаяло что-то фундаментальное в его разуме: ту часть, что держала его на ногах, дышащим, способным к здравым мыслям, пока Лань Чжань рядом. Он поднял глаза — и обнаружил: Лань Ванцзи уже смотрел на него. — Что? — он притворился невинным. — Опять размазал? — Ты ухмыляешься, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь осклабился. — Что ж, Ханьгуан-цзюнь, — протянул он, растягивая титул, как ласку, — может быть, я просто в особо прекрасном расположении духа. Кто-то ведь подсунул мне нелепое любовное стихотворение в «Трактат о Сдержанности» — и мой мозг с тех пор превратился в кашу. Лань Ванцзи не отвёл взгляда. Его глаза задержались — тёплые, нечитаемые, лишь чуть неуверенные. — Оно не было нелепым. Вэй Усянь моргнул. Дыхание спёрло — на миг, будто что-то внутри сдвинулось с места. Насмешка в нём на мгновение утихла. Сердце билось так, что слов не хватало. Потом улыбка вернулась — мягкая, чуть кривоватая по краям. — Нет, — сказал он. — Оно было… идеальным. Он снова склонился над свитком, пальцы рассеянно вертели кисть — и позволил руке чуть сместиться влево. Лань Ванцзи не шелохнулся, но линия его плеч чуть изменилась, почти незаметно, когда его собственная рука подалась на полпальца ближе. Их руки не коснулись. Но были достаточно близко, чтобы чувствовать призрак тепла в промежутке. Дыхание Вэй Усяня прервалось — и отказалось начаться заново. На миг он был уверен: кисть застыла, потому что сердце тоже остановилось. Пальцы защипало. В голове зашипело. Он рискнул взглянуть снова — и поймал слабую дрожь улыбки в уголке рта Лань Ванцзи. И не выдержал. — Ты ведь не собираешься наказывать меня за чрезмерную улыбчивость? — прошептал он. — Нет, — без колебаний ответил Лань Ванцзи. — Только за плохую работу кистью. Вэй Усянь ахнул, оскорблённый. — Моя работа кистью — восхитительна! Вдохновляющая. Даже достойна ответного стихотворения. При этих словах Лань Ванцзи улыбнулся. Едва. Но этого хватило, чтобы озарить всё его лицо — мимолётно, редко, ослепительно, как солнечный луч, пойманный сквозь тучу. Вэй Усянь сглотнул. Вновь обмакнул кисть. И начал писать. Потом, через некоторое время, он потянулся за чистым листом. Не для исправления. А для ответа. Последовавшее стихотворение не было идеальным. Не было аккуратным, не было незаметным, не было написано в одобренной форме. Но оно было — искренним. Строка за строкой оно повторяло ритм ланьской строгости, но с поддразнивающей нежностью, с тоскующим нарушением устава. Он писал медленно. Тщательно. Не торопя ни единого слова. «Возражение на «Трактат о Сдержанности» (с комментариями) «Говори лишь по необходимости». Я никогда этого не делаю. Но тебе всё равно нравится. (Видел, как дергается твой рот. Не ври). «Обуздывай эмоциональные порывы». Прошлой ночью ты смотрел на меня так, будто все правила уже сгорели. «Сохраняй духовную сосредоточенность». Я притворялся, будто медитирую. А ты коснулся моего рукава. Это ловушка, Лань Чжань. «Избегай излишней привязанности». Слишком поздно. Ты впустил меня в цзинши. (К тому же держал так, будто это важно. Мне кажется — это значимо). «Содержи одеяния в порядке» Это было личное оскорбление. (Ты мог бы поправить их для меня, знаешь ли). «Вставай рано. Дыши глубоко. Сноси тяготы без жалоб». Ты глубоко дышишь, когда я касаюсь твоей руки. «Ничего не желай» Я желаю многого. Что-то даже… уместно. (Но не большая часть). «Оберегай свои мысли». Или… позволь кому-то оберегать их вместе с тобой. Тебе. Я имею в виду — тебя. Сноска 1: Если я снова заставлю тебя улыбнуться — ты должен сказать мне. Или написать ещё одно стихотворение. Или поцеловать меня. Сноска 2: Ты очень плохо показываешь чувства. Но очень хорошо о них пишешь. Сноска 3 Я тоже тебя люблю * * * Когда их долгие, тихие часы в библиотеки наконец подошли к концу, Вэй Усянь ничего не сказал — лишь взял «Обряды и Ритуалы. Том второй», перелистал несколько страниц, будто проверяя их на износ, — и вложил стихотворение внутрь, с той небрежной точностью человека, который очень надеется, что его найдут. Затем захлопнул том, чуть не ухмыльнулся — и встал. Лань Ванцзи поднялся вслед за ним. Их взгляды встретились. Слов не потребовалось. Губы Вэй Усяня изогнулись в самой лёгкой, самой тёплой улыбке — а в глазах Лань Ванцзи, всегда строгих и сдержанных, вспыхнуло нечто такое, отчего сердце Вэй Усяня ёкнуло, будто пропустило целый такт. Они вышли вместе — в сумерки, где воздух уже пах прохладой и далёким дымом костров. Никаких прикосновений, никаких крадущихся взглядов — не здесь, где могли увидеть. Но шаги их почти мгновенно легли в один ритм: тихий, бессловесный консенсус, рождённый из привычки — и из чего-то большего. Несоприкасающиеся. Но шагающие достаточно близко, чтобы чувствовать тепло друг друга в промежутке. Они выбрали длинный путь — тот, что огибал дальнюю сторону горы, где каменная кладка трескалась, поросла мхом, и где, кроме птиц, редко кто бывал. Вэй Усянь не мог точно сказать, кто первым свернул с главной тропы. Знал лишь, что в один миг они шли молча, плечом к плечу, — а в следующий Лань Ванцзи посмотрел на него — по-настоящему, открыто, без прикрас, — и что-то в этом взгляде вновь заставило сердце биться так, будто оно пыталось вырваться. Они оказались в изгибе каменного выступа — наполовину скрытые густым плющом. Место не уединённое — но казалось таковым. Тишина опустилась, как покрывало. Вэй Усянь уже открыл рот, чтобы заговорить — и не успел. Лань Ванцзи поцеловал его. Как будто иначе и быть не могло. Как будто каждый их взгляд через стол в библиотеке, каждое касание пальцев, каждая задержка дыхания вели сюда — к этому мгновению. На этот раз он целовал его медленнее, чем прежде. Глубже. Жар сжался в животе Вэй Усяня, когда рука Лань Ванцзи скользнула к его талии — твёрдая, уверенная, будто держала нечто драгоценное. Их губы сошлись с нажимом — не торопливым, не лихорадочным, но намеренным. Поцелуй, который говорил: «Я тебя знаю. Я тебя хочу. Я ещё не закончил». Вэй Усянь издал тихий, беспомощный звук — где-то между вздохом и стоном, — тот, что вырывается, когда чувств слишком много, чтобы тело могло их вместить. Пальцы его вцепились в мантию на груди Лань Ванцзи и не отпустили. Он чувствовал очертания его тела, давление ладони сквозь слои ткани, жар дыхания у щеки — когда они на миг разомкнули губы, едва — лишь для того, чтобы вновь сойтись. Их поцелуи были открытыми, жадными, захватывающими дух. Беспорядочными. Интенсивными. И — им было совершенно всё равно. Когда они наконец замерли — дыхание их сплелось в тишине тропы. Вэй Усянь откинул голову к камню за спиной, ухмыляясь, несмотря на то, как тяжело вздымалась грудь. — Ты меня убьёшь, ты это знаешь? — Ты это начал, — прошептал Лань Ванцзи, губы скользнули по линии его челюсти. — В библиотеке. Вэй Усянь рассмеялся — запыхавшийся, ликующий. — Я? Да это был флирт! А вот это… — Он резко притянул Лань Ванцзи ближе за край мантии. — Это — полностью твоя вина. Лань Ванцзи поцеловал его в ответ — и это было разрушительно прекрасно: медленно, глубоко, собственнически, — так, что Вэй Усянь на миг забыл, зачем нужны слова. Когда они разомкнулись, Лань Ванцзи не отстранился. Его большой палец провёл по скуле Вэй Усяня — лёгкий, почти благоговейный жест, будто он заземлялся в этом мгновении. — Ты придёшь в цзинши сегодня вечером? — тихо спросил он. Глаза Вэй Усяня медленно открылись. Он издал нечто между смешком и вздохом — и прислонил лоб ко лбу Лань Ванцзи. — Ну, это было бы очень неразумно… и заметно… с моей стороны, не так ли? — прошептал он, всё ещё ловя дыхание. — Придётся тебе подождать — и посмотреть. Лань Ванцзи издал тихий звук — в нём слышалась насмешка. И желание. И, возможно, даже обещание. Они стояли так ещё несколько ударов сердца — близко, пальцы задерживались на ткани, дыхание — в одной струе, — пока вдалеке не прозвучали закатные колокола. Прощаться не стали. В этом не было нужды. * * * Вэй Усянь добрался до гостевых покоев Юньмэн Цзян как раз тогда, когда последние лучи заката начали гаснуть за вершинами. Он рассчитал возвращение идеально: влетел с той небрежной лёгкостью, будто был дома весь вечер — или, по крайней мере, будто не провёл полчаса, прижатый к камню, впиваясь в губы второго молодого господина Ланя, пока сердце не забилось так, будто решило вылететь из груди. Цзян Ваньинь поднял на него взгляд с пола, где сортировал талисманы. — Где ты был? Вэй Усянь махнул рукой, будто отгонял муху. — В библиотеке. Всё ещё переписываю правила. — Он показал испачканные чернилами рукава — и для убедительности зевнул. — Ты же знаешь. Второй молодой господин Лань теперь лично за мной присматривает. Безжалостно. Цзян Ваньинь закатил глаза и вернулся к талисманам. Миссия — выполнена. Вэй Усянь с напускной важностью умылся, переоделся в ночную одежду — и несколько минут шлёпал по комнате, делая вид, что занят. На всякий случай. Когда убедился, что брат записал его в категорию «скучный и на месте», — забрался под одеяло. Лежал в тишине. Потом — когда храп Цзян Ваньиня стал ровным, неопровержимым и благословенно монотонным — он выскользнул из постели, тихий, как призрак. Оставил записку. Под подушкой брата: «Не волнуйся, я в порядке. Просто… пошёл прогуляться. Для духовного размышления. Очевидно». Технически — правда. Это была прогулка. Просто — та, что закончиться с пальцами Лань Ванцзи в его волосах. Он прижался ухом к двери. Храп — на месте. Отлично. Сердце колотилось, будто у подростка перед первым признанием — явно излишне для образцового гостя. Он скользил по теням, как всегда: стороной от лунных пятен, по узким тропам, мимо спящих патрулей. Добрался до цзинши без происшествий. Поднял взгляд — и ухмыльнулся. Заднее окно уже было открыто. «Лань Чжань». Конечно, он предвидел. Вэй Усянь придушил смешок в рукаве — и нырнул в кусты. Восхождение не вышло изящным. Дерево оказалось старше, чем казалось, и сыпало корой, будто мстило ему за личную обиду. Но он добрался — с лёгкими ссадинами, прилипшим к рукаву листом и ухмылкой на губах. Перекинул ногу через подоконник — и замер. Комната была освещена лишь тусклым светом лампы. Шторы — задёрнуты. А Лань Ванцзи стоял прямо за окном — всё ещё в полном наборе мантий, руки скрещены, терпеливый, как время. Бровь его чуть приподнялась. — Ты опоздал. Вэй Усянь фыркнул и спрыгнул внутрь с глухим *тук*. — Ты оставил окно открытым. — Я предвидел неверное решение. — Вот это, — Вэй Усянь подошёл ближе, — одна из многих, многих причин, почему ты — мой самый любимый человек на свете. Лань Ванцзи не ждал. Он шагнул вперёд — и притянул Вэй Усяня к себе, будто не верил, что тот настоящий. И — без единого слова — поцеловал. Не как утром: не с нежностью и изумлением. Не как на тропе: не с осторожной страстью. Этот поцелуй был другим. Уединённым. Неудержимым. Впервые — без страха, что кто-то услышит шаги за дверью. Он был мгновенным. Глубоким. Ошеломляющим. Вэй Усянь издал удивлённый звук — и растаял, руки сами обвились вокруг шеи Лань Ванцзи, притягивая его ближе. — Спасибо, — прошептал Лань Ванцзи, дыхание щекотнуло его губы, — за стихотворение. Вэй Усянь рассмеялся — чуть дико, чуть одурманено. — Значит… тебе понравилось? — Да. И тогда Лань Ванцзи поцеловал его снова — глубже, отчаяннее, будто не мог вынести даже одного вдоха между ними, — и Вэй Усянь снова забыл, как дышать. Мир закружился. Мысли разнесло, как листья под ветром. Он вцепился в плечи Лань Ванцзи — то ли чтобы не упасть, то ли чтобы броситься вниз, просто ради ощущения полёта. Их губы двигались — порывисто, неуклюже, страстно. Руки Лань Ванцзи скользнули к его талии — и… о!.. Сердце ударило в рёбра, будто зверь в клетке. «Что это?» Возбуждение? Ужас? Оба сразу? Он не мог думать. Не мог остановиться. Не хотел останавливаться. Но — не знал, что делать. Как начинать. Что это значит. Где границы. Где — безопасность. «Чёрт». Он издал тихий, испуганный звук, когда руки Лань Ванцзи скользнули выше по спине — не непристойно, нет… но достаточно, чтобы его разум погас, как промокший фонарь. Лицо горело. Всё — горело. Кожа, дыхание, глупое, настойчивое реагирование тела — будто оно решило прыгнуть с обрыва, не спросив разрешения. — Лань Чжань, — выдохнул он, голос дрогнул. — Погоди… Стук в дверь. Они замерли. Холод обрушился — резкий, ледяной, как погружение в зимнее озеро. «О боги. Что мы делаем? Зачем я здесь? Я погублю его». Вэй Усянь рванулся — не думая, не колеблясь — и нырнул за ширму в углу, будто провинившийся мальчишка, пойманный за кражей конфет. Сердце колотилось так, что, казалось — слышно в соседнем дворе. За дверью — голос. Спокойный. Вежливый. Ужасающий. — Ванцзи? — позвал Лань Сичэнь. — Можно войти? Лань Ванцзи ответил не сразу. Он мельком оглянулся — лишь раз — туда, где Вэй Усянь свернулся за ширмой, с сердцем, застрявшим в горле. Ждал. Затем, убедившись, что всё замерло, Лань Ванцзи принял невозмутимое выражение, выровнял дыхание — и распахнул дверь. — Я надеялся, что молодой господин Вэй может быть здесь, — продолжил Лань Сичэнь, входя в цзинши, будто это был самый обыденный вечер в мире. — Мне хотелось бы поговорить с вами обоими. За ширмой Вэй Усянь почувствовал, как земля уходит из-под ног. Сердце билось так, будто рвалось сквозь рёбра. «Он знает. Он точно знает. Сейчас вытащат за ухо. Или — что хуже — усадят за спокойную, почтительную беседу о чести, долге и ответственности… Возможно, пока я всё ещё раскрасневшийся от…» Лань Ванцзи молчал. — Я ничего не видел, — мягко добавил Лань Сичэнь, и от этих слов у Вэй Усяня вновь подкосились колени — на сей раз от облегчения. — Очевидно, ты на этот раз всерьёз воспринял мой совет насчёт незаметности. Хотя я и знал, что ты всё равно попытаешься. Пауза. — Это… удобно, — продолжил он, почти небрежно, — потому что вести незаметный разговор в цзинши — когда никто даже не догадывается, что молодой господин Вэй здесь, а для мира я просто навещаю брата — куда проще, чем созывать вас на официальное чаепитие. Вэй Усянь, застывший в углу, вдруг вспомнил вчерашние слова Лань Сичэня: «Красться через парадную дверь покоев моего брата и прямо по садовой тропе — несколько привлекает внимание». А-а. Он пришёл не для упрёков. Не затем, чтобы вытащить Вэй Усяня за ухо или вынести мягкое, но сокрушительное суждение о его характере. Он намекал. Давал выход. Путь назад. Возможность остаться. Облегчение накрыло Вэй Усяня, будто он наконец выдохнул после долгого погружения — резко, тепло, чуть головокружительно. Да. Лань Сичэнь был на их стороне. С лёгким стоном, будто уставшая овца, Вэй Усянь поднялся и вышел из-за ширмы, отряхивая воображаемую пыль с мантии. — Я не прятался, — заявил он с достойной трагика храбростью. — Я… стратегически присел. Лань Сичэнь улыбнулся. — Разумеется. Вэй Усянь с видимым усилием кашлянул. — Вы сказали, что хотите поговорить с нами о чём-то? Лань Сичэнь сел, сложив руки на коленях. — Есть два вопроса, которые мне хотелось бы обсудить… Вэй Усянь простонал. — Почему у вас всегда два вопроса? Лань Сичэнь моргнул — с лёгким удивлением. — Разве? — Да! — Вэй Усянь рухнул на циновку рядом с Лань Ванцзи, будто драматический герой после кульминации. — И один из них — всегда* ужасающий. Так, сейчас: меня отправят домой? Или публично откажутся от меня? Или заставят декламировать «Правила поведения» перед всем Орденом? Губы Лань Сичэня дрогнули — почти незаметно. — Ничего из перечисленного. — В прошлый раз вы тоже так сказали, — мрачно пробормотал Вэй Усянь. — А потом повели в дисциплинарный зал. Улыбка стала чуть кривой. — На этот раз мне хотелось бы поговорить о вашем будущем. Вэй Усянь слегка выпрямился. — …О моём? — О ваших отношениях, — уточнил Лань Сичэнь, по-прежнему невозмутимый. — И о том, как нам начать их выстраивать. Вэй Усянь мгновенно вспыхнул — и уставился в пол. Слово «отношения» ударило в сознание, будто оно было слишком взрослым, слишком серьёзным, слишком… настоящим. Конечно, так и было. Конечно, именно этим они и были. Но услышать это — произнесённым размеренным, тёплым голосом Лань Сичэня — было всё равно что поднять драгоценный сосуд к свету: вдруг стало видно каждую трещину, каждый отблеск, всю ценность. «Боги, — подумал он. — Это — действительно происходит». — Мой дядя будет присутствовать на конференции совершенствования в Нечистом Царстве на следующей неделе. Его не будет семь дней, — продолжил Лань Сичэнь. — Я планирую использовать это время, чтобы пригласить главу Юньмэн Цзян в Облачные Глубины. Неофициально, разумеется — просто как гостя. Голова Вэй Усяня резко поднялась. — Вы хотите… сказать ему? — Я хотел бы, чтобы он был в курсе, — мягко ответил Лань Сичэнь. — И, если возможно, чтобы поддержал. Если глава Ордена выразит одобрение — человек уважаемый, знающий вас обоих — старейшины с большей вероятностью отнесутся к этому всерьёз. Может, это и не переубедит их… но выиграет нам время. Горло Вэй Усяня сжалось. «Дядя Цзян». Кто же ещё? Его опекун. Глава его Ордена. Тот, кто всегда ждал, что Вэй Усянь будет стоять рядом с Цзян Ваньинем, служить имени Цзян с верностью и сдержанностью — а не бросаться в плавание в одиночку. Не впутываться во всё это: сложное, нарушающее правила, невозможное. Он не должен был быть здесь… не в покоях Лань Чжаня, не в сердце Лань Чжаня, не в этом разговоре об одобрении, легитимности и будущем. В другой временной линии ничего из этого не имело значения. Там уже не осталось уставов, которые можно было бы нарушить. Они нашли друг друга среди обломков, когда мир сгорел дотла. Но здесь? Сейчас? Ему пятнадцать. Он — гость. Приёмный сын. Ходячий скандал. Кто бы взглянул на него — на смесь обаяния, хаоса и одолженного статуса — и подумал: «Да. Этот. Он достоин быть парой второму молодому господину Ланю»? Он не поднял глаз. Голос был тихим. — Даже при поддержке Цзян Фэнмяня, — сказал он, — я всё равно не понимаю, почему кто-либо может считать меня удачной партией для Лань Чжаня. При этих словах Лань Ванцзи издал звук — безмолвный, мгновенный — чистого протеста. — Есть две причины, по которым я верю: старейшин можно убедить, — спокойно продолжил Лань Сичэнь. — Две? Опять? — Первая, — невозмутимо продолжил Лань Сичэнь, — мой брат глубоко влюблён в вас — сверх здравого смысла и уставной сдержанности. Если в разрешении будет отказано, я уверен: он без колебаний покинет Орден. А такого исхода никто не желает. Лань Ванцзи, как всегда невозмутимый, сказал: — Я бы покинул. Голова Вэй Усяня резко повернулась. — Лань Чжань!! Ты не можешь так просто…! Это же не…! Это безумие! — Это — преданность, — сказал Лань Ванцзи. В голове у Вэй Усяня закоротило: кричать или целовать? Может быть — и то, и другое. Лань Сичэнь деликатно кашлянул. — Вторая причина, — произнёс он, — вы талантливы. Гораздо больше, чем думает большинство. Вы уже впечатлили нескольких старейшин — и даже не начали стараться. — Пауза. — Я надеюсь, Ваше будущее «я» оставило что-то полезное. Технику. Теорию. Искру грядущего. — Его взгляд смягчился — редкий, почти благоговейный проблеск. — Я видел, на что Вы способны. Кем станете. Был талисман — созданный Вашим будущим «я», — способный перемещать человека на огромные расстояния с минимальными затратами ци. Полагаю, он не хотел, чтобы кто-то ещё узнал о нём. Но я видел его. — Ещё пауза. — Это было самое необычное творение искусства совершенствования, с каким я когда-либо сталкивался. — И он тихо добавил: — Революционное. — Он посмотрел на Вэй Усяня — спокойно, уверенно. — Если хоть искра этого блеска живёт в Вас сейчас, то любому Ордену повезло бы иметь Вас. — Правда? — недоверчиво протянул Вэй Усянь. — Я… революционный? — Он коротко рассмеялся — чуть истерично. — В смысле… он оставил мне кучу всего: записки, теории, мрачные предупреждения, откровенно пугающее количество непрошеных советов… Но то, что выделяется? Совершенно неодобряемое, дико еретическое руководство по тому, что он называл демоническим совершенствованием. — Он развёл руками. — Не совсем то, что заставляет людей говорить: «Ах, многообещающий юноша! Давайте-ка выдадим его за второго молодого господина Ланя». Лань Сичэнь моргнул. — Нет, — сказал он после паузы. — Пожалуйста, с этого не начинайте. Вэй Усянь фыркнул. — И не собирался. Я всё как следует пересмотрю — поищу, нет ли там чего-то… более приемлемого. — Пауза. — И, возможно, чуть менее… запретного. — Хорошо, — кивнул Лань Сичэнь. — Потому что это подводит меня ко второму вопросу. Вэй Усянь театрально вздохнул. — Разумеется. Лань Сичэнь проигнорировал это. — Я получаю… тревожные донесения. Передислокации войск Ордена Вэнь. Увеличение поставок. Стратегическое развёртывание — не соответствующее мирным временам. Я подозреваю: ваше будущее «я» знало — война близка. Лицо Вэй Усяня стало серьёзным. — Он знал. Слова ударили, как удар молота. Воздух стал разреженным. Тело — слишком пробуждённым. Конечно, Лань Сичэнь заметил. Конечно, признаки уже были. А он — тот, кто должен был знать, кто должен был готовиться — был слишком занят: стихами, поцелуями, тем, как Лань Ванцзи выглядит при лунном свете. Он замедлил дыхание. Взгляд опустился. — Наверное, мне следовало уже об этом подумать. Я был… немного отвлечён. Лань Ванцзи протянул руку — и на мгновение коснулся его пальцев. Вэй Усянь вдохнул — и поднял глаза. — Война будет. И да, Вы правы: Орден Вэнь станет главным зачинщиком. В другой временной линии их первым крупным ударом стала атака на Облачные Глубины. Погибло много людей. — Голос его стал ровным, но тихим. — Нам нужно убедиться, что на этот раз мы будем готовы. Лицо Лань Сичэня напряглось — едва заметно. Его руки, аккуратно сложенные на коленях, сжались — движение было столь тонким, что можно было не уловить. Краем глаза Вэй Усянь заметил: Лань Ванцзи замер — настолько, что это стало почти неестественным. Плечи его слегка сомкнулись — и в груди у Вэй Усяня заныло. Пауза. Затем Лань Сичэнь тихо сказал: — Понимаю. Ещё миг — и он выпрямился, голос стал чуть твёрже: — Мы начнём подготовку завтра. Хотел бы, чтобы вы оба встретились со мной здесь, если сможете. Вэй Усянь кивнул. — Мы будем. Больше говорить было почти не о чём. Разговор перешёл в молчание — не тяжёлое, нет… но нагруженно. Планами. Предупреждениями. Надеждой — и медленно оседающим страхом, приходящим от осознания: у мира есть срок. Лань Сичэнь поднялся. У двери он замер — и мягко посмотрел на них обоих. — Спите спокойно, — сказал он. — Время ещё есть. Используйте его. Когда дверь закрылась, в комнате снова воцарилась тишина. Вэй Усянь стоял неподвижно. Дыхание вырвалось долгим, дрожащим выдохом — не облегчением, а опустошением. Затем он пошатнулся. Лань Ванцзи мгновенно подхватил его: одна рука — на локте, другая — для устойчивости, твёрдая, на спине. — Я в порядке, — пробормотал Вэй Усянь, часто моргая. — Просто… долгий день. Но Лань Ванцзи не отпустил. Его пальцы чуть сжались — не чтобы удержать, а чтобы прижать ближе. Брови его чуть сошлись — почти незаметно. Забота, которую он не выражал словами, но скрыть не мог. Вэй Усянь выдавил кривую улыбку — не слишком удачную. —Я не собираюсь падать в обморок у тебя на руках. Обещаю. Они легли вместе — всё ещё одетые, конечности переплелись, сердцебиение постепенно выровнялось. Вэй Усянь уткнулся лицом в плечо Лань Ванцзи, позволяя глазам оставаться закрытыми дольше, чем планировал. Стихотворение лежало, сложенное и тёплое, под мантией — прямо над сердцем. — Затишье перед бурей, — пробормотал он, слова слегка заплетались. Пальцы Лань Ванцзи провели по его волосам. — Да, — сказал он. — Но мы не одни. И на этот раз — этого было достаточно. На целый мир — достаточно.