Последний аккорд

      Размышляя о вере в универсальную справедливость, Сергей до сих пор недостаточно знает о степени заслуженности всего пиздеца, случившегося с сотрудниками, — и их семьями, — Предприятия 3826. Задумывается майор об этом уже не в первый раз: десятки затухающих сознаний, преследовавших его во время первого сбоя; и сейчас — запись последних минут жизни владелицы звонкого детского голосочка.       Очень уж хочется завести диалог, задавая всезнающему собеседнику пространственные вопросы на тему справедливости. Только новая компаньонка чуть ли не с момента возвращения к жизни расставила все точки над «ё». По сути ничего необычного — обыкновенная субординация во время выполнения задачи.       Ну, сколько раз за последние годы он был прикомандирован к уже сформировавшимся боевым ячейкам, где нет места для разговорчиков на отвлечённые темы? По крайней мере, между П-3 и прочими агентами. А обращение по позывному — исключительно по делу.       Разбаловал майора ХРАЗ своими рассуждениями: начиная рассказами о традициях использования Шмеля в качестве средства перемещения с летающих платформ на территорию Предприятия, до советов по поиску оптимальных обвесов на калаш. Удивлением о ранее неизученном на практике свойстве полимера и беспокойством о ментальном состоянии Серёги. Заканчивая манипуляциями с файлами то там, то сям встречающихся Груш. И нечаевской психикой.       Вредная привычка. Почти как перекурить после победы над очередной озверевшей ебаниной практически голыми руками. Или заглянуть в каждый закуток, зная, что искомая Свеча, колба, голова в конце концов! — находятся в другом, уже помеченном на карте, месте.       «ХРАЗ, это что там за кустик такой агрессивный? ХРАЗ, амплитуду ракетного залпа НА-Т256, сейчас же! ХРАЗ, таймер на пятнадцать минут, нам нужен перерыв», — так аббревиатура становится вводной к любому событию, замыслу. Любой первой мысли. Призывом, скрывающим за собой надежду, со временем — и безграничное доверие. Знанием о не-одиночестве. Постоянной величиной в потоке нескончаемого хаоса.       О хаосе Сергей тоже хочет узнать. Точнее, какой была жизнь на Предприятии до сбоя? Или уровень лёгкой беспорядочности всегда витал в коридорах подземных комплексов, стимулируя учёные умы находить нестандартные решения на множество одновременно поступающих задач? А если так, то правы были несколько, поначалу показавшиеся безумными, отголосков полимерной памяти: уже с неделю продолжающийся кошмар — идеальная почва для грядущих великих открытий!       Вероятно, не самое правильное заключение. Хотя бы потому, что Нечаев буквально представляет, как нечто подобное ответил бы ХРАЗ. С другой стороны, Серёга уже научен не верить всему услышанному — даже в своей голове. А вот запомнить, просто как мнение. Как необязательный, но всё-таки значимый, ответ — это ему ещё можно?       Стабильный же хаос Предприятия и, видимо, его воздушного пространства, вырывает майора из закольцованных от отсутствия собеседника размышлений. С быстрым взломом Шмеля у Екатерины не ладится. Непривычно, наверное, вместо изящных форм металлической балерины, — и её изменяющихся по необходимости фаланг, — использовать грубые стальные кнуты.       Зато для Сергея бой сразу с несколькими, единовременно атакующими противниками привычен более чем. Пару выстрелов в самых дальних; для ближайших — заряд шоком и один мощный удар громовержцем. Только и со второго раза наладить стабильное соединение с летающей коровой не удаётся: робот, образно брыкаясь, так «удачно» отлетает за только что приземлившийся контейнер с Беляшом. Столь же своевременно за спиной слышится лязганье косилок Роторобота.       Телекинеза не хватает, но Серёга с одним ПМ и не из таких боёв победителем выходил. Правда, ранее с ним был тактик-паникёр, даже без команды готовый предоставить если не готовую стратегию, то оптимальный путь к отступлению. Ничего, с гигантской бабой-роботом давеча управился, и этих металлических уёбков порешит.       В бою ведь дело вовсе не во взгляде со стороны, — или голосе из левой ладони, — что выразит своё несомненно ценное мнение, пока острейшее лезвие проносится в сантиметре от шеи майора. А в своевременном исполнении заданного импульса. Это у Блесны получается с переменным успехом, но всё же лучше, чем во время первых крупных стычек с роботами, когда ХРАЗ только-только приноравливался к темпу майора.       Потому битва проходит в ритме хоть и напряжённом, Сергей всё равно испытывает если не знакомое, слегка нервное удовлетворение, но некоторое умиротворение — однозначно. Колотить стальные корпуса, попеременно расстреливая другие; набирать со знакомой отдачи в правую руку энергию для заряда через левую — это вам не раскладывать все свои проёбы по полочкам, оформляя их хоть в какую-нибудь стройную мысль.       Не искать ответы на вопросы, которые уже никогда не получится задать по-настоящему желанному собеседнику. Не ожидать комментария привычным и приятным уху голосом. Не ждать вопросительного: «Слушаю, товарищ майор».       Да, ХРАЗ пиздел ему во многом, но вот про «действовать» и «думать» — дело говорил. Автопилот попеременно с азартом, и все беспокойства уходят на задний план. Лезвия Роторобота ломаются под точными ударами громовержцем. Корпус Беляша не выдерживает повторяющихся разрядов, закреплённых точечными повреждениям от пуль. И системы ШМ-7, наконец, поддаются взлому.       Только триумф нарушает внезапно ожившая клешня, чертовски знакомо посылая неебической мощности защитный электрический заряд сначала через руку, а потом и всё тело майора. Голова отключается, в глазах темнеет моментально. Именно на контужено-поджаренное состояние, приправленное в момент сошедшей эйфорией, Нечаев списывает своё дурацкое, такое отчаянное и невозможно привычное: – ХРАЗ!

***

      Тяжёлый всплеск где-то вдалеке и приглушённое тикание стареньких ходиков. Сладковатый привкус искусственного воздуха. Грань между сном и реальностью, на бок переваливающаяся тянущей болью в пояснице. Сухость в горле и синеватая пелена перед глазами, словно смотришь сквозь полуночный туман. И вместо мигающих огней семафора тусклый свет настольной лампы.       Ничем не примечательная комната отдыха, — одна из сотен одинаковых при комплексах Предприятия, — беспокойства не вызывает. Нечаев безуспешно пытается вновь провалиться в небытие. Игнорировать зуд в районе лопаток и лёгкий сквозняк, щекочущий онемевшую левую руку. Будто чужую. Потому что пустую.       Сергей резко подрывается в сидячее положение. Судорожно проводит пальцами у подлокотника, скользит пальцами за обивку, — абсолютно механически. Точно тяжёлая, покрытая позолотой перчатка могла соскользнуть от неосторожного движения во сне.       Мгновения паники растворяются с пришедшими вязкими воспоминаниями: кабинет Сеченова, режущий сознание вой общей тревоги, стычки с роботами. И Катя! Так и не сумевшая сладить со Шмелём. А дальше — только боль и пустота.       На сей раз у майора нет чёткой задачи, но даже так, имея полную свободу действий, Серёга умудряеся проебаться. Ему мало прошлых неудач, давящих нескончаемой ответственностью и насилием со всех сторон!? Недостаточно утаивания, обмана и разваливающихся на полном ходу принципов?       Он ведь старался, правда. Достичь цели, выполнив тривиальное поручение — устранить предателя родины. Потом — хоть как-то разобраться со сбоем, прекратить повсюду творящийся пиздец. И, наконец, помочь другу восстановить справедливость, чтобы вся эта выматывающая миссия наконец завершилась.       И за все эти усилия, Нечаев получил, — что? — сломанную систему координат? До основания разрушенную веру в людей? Справедливость, как глобальная установка, не поможет защититься от хаоса. И за тёмной полосой не наступит светлой. Трудишься много — держи ничего. Работаешь на Предприятии — получи шоком в сердце. Выживаешь — лишаешься последнего предмета опоры. Якоря, оружия, защиты. Собеседника.       Да, оказывается, бывает и так: смерть отменилась, а жизнь всё равно рухнула. И ничего не остаётся, кроме как сжать виски, утыкаясь лицом во вспотевшие ладони.       Потеряться в глухой темноте не даёт вновь прошедший по предплечью сквозняк. И мягкое прикосновение к голени. Сергей дёргается, автоматически вытягивая левую руку перед собой. Подле ноги сидит знакомый до боли белый пушистик, всё с такой же пропорционально неправильной безмордой головой.       Приплыли. Серёга честно понятия не имеет, как реагировать на Мусю в реальности, — если всё это реально, разумеется, и фляга окончательно не засвистела. Это в Лимбо он был достаточно смелым, чтобы пытаться выловить юркое пушло между попытками пробиться наружу.       Зато кошка неопределенностью явно не страдает; тычется в вытянутую конечность, напрашиваясь на ласку. Мурчит, совсем как настоящая. Приветствует подрагивающие на мягкой шёрстке пальцы.       Как там Захаров говорил про снижение риска сердечно-сосудистых заболеваний? Кажется, всё равно наоборот. Потому что сердце колотится так, будто ещё немного, и вырвется наружу, всё-таки убив непутёвого майора.       Так Нечаев и сидит, запутавшись ладонью в белом подшёрстке, пока онемение окончательно не сходит. Муся момент как-то улавливает: отходит от Сергея и грациозно двигается в сторону приоткрытой створки двери-гармошки. Практически у выхода разворачивается: было бы чем смотреть — точно бы пялилась глаза в глаза. Приглашение проследовать читается легко.       Что ж, терять Серёге уже всё равно нечего. Потому он с кряхтением поднимается на ноги, впервые с момента пробуждения. Напоследок осматривает комнату, вновь опускает взгляд на голую левую руку. Сжимает пальцы в кулак. И следует за своим проводником — как в бессознательном, так теперь и на яву: – Двинули.

***

      Заваленный разного рода строительным мусором, но не поломанными окровавленными телами, широкий коридор — это что-то новенькое. Сергей пытается аккуратно переступать через перевёрнутые вёдра из-под краски, металлические наличники, тут и там просыпавшиеся упаковки побелки.       Хочет заглянуть в пару встреченных по пути комнат с незнакомым на дверях изображениями ромбовидного кристалла. Но Муся не даёт сбиться с намеченного, — а куда, собственно? — пути, проворно преодолевая любые препятствия, изредка разворачиваясь к майору, словно поторапливая.       Наконец, они подбираются к двойным дверям, схожими с теми, что вели в кабинет Дмитрия Сергеевича. Кошка встаёт на задние лапы, передними надавливая на массивные ручки, тем самым ловко открывая проход.       Нечаев попадает в огромный зал, сопоставимый разве что с размерами военных полигонов. Но, в отличие от тех, это помещение не похоже на смертельно опасную полосу препятствий: здесь вам и три гигантских статуи, держащие в своих ладонях известные символы Предприятия. Аккуратные балконы, словно в каком-нибудь театре. Невероятной красоты звёздное небо, сотканное единой картиной чёткого экрана — такое Серёга тоже видит впервые.       А ещё тот самый прохладный ветерок, не так давно разбудивший Сергея. И сейчас проходящийся между десятком незнакомой формы жёлтоватых капсул, внутри которых виднеются плавающие в полимере тела.       Майор, теряя из вида своего пушистого проводника, с тревогой приближается к одной из них; пытается разглядеть человека за мутной жижей. Безуспешно. Угадываются лишь черты и дрейфующее состояние.       – Говорят, человек скорее выберет найти высшее значение в боли, чем будет терпеть её бессмысленность. Не согласны, товарищ майор?       Речь ХРАЗа отдаётся жутким эхом, будто раскат грома средь чистого ночного небосвода. Сергей вздрагивает, отрываясь от изучения размытого толстым стеклом фигуры. Мгновение разыскивает источник звука, быстро находя в дальнем левом углу зала пару красных диванов. Напротив них — низенький стеклянный журнальный столик. И стоящие на нём конфетницу и радиосистему Союз.       – Да-да. Мы же все такие идиоты со своими реакциями на внешний мир. И лишний повод попиздострадать не нужен. – сухим голосом грубо отвечает Нечаев, двигая в сторону единственных предметов мебели в помещении. Со стороны одной из капсул к нему присоединяется и Муся, мягко вспрыгивая на кожаную обивку.       – Очаровательно. Признаться, я не ожидал, что вы так скоро признаете всю бесперспективность человеческой сущности. Что-то изменилось, Сергей? Или профилактическое погружение в недры подсознательного, наконец, научило вас смотреть шире собственного эго?       – Погружение, говоришь? Ты себя слышишь вообще!? – возмущается майор, – Да ты прикончить меня хотел! А я… я чуть с катушек не слетел, пока пробирался по извилинам этого ебанутого местечка!       – Про извилины — это вы точно выразились, майор. В конце концов, ваш мозг оказался уникальным образчиком для формирования ландшафта инстинктов, мыслей и воспоминаний. Да, я бы многое отдал за возможность быть вашим компаньоном и в этом путешествии. Жаль, время — ресурс в нашем положении очень ограниченный, и приоритетность раскрытия вами новых границ для меня, увы, не первостепенна.       Выдал эту потрясающую новость ХРАЗ на одном дыхании. Потом затих на секунду-другую; Серёга уже готовится выдать матерный загиб на такие признания, как динамик вновь ожил:       – С другой стороны, я же отреагировал на ваш призыв о помощи. Вы вообще понимаете, что ШМ-7 не предназначены для перемещения физических объектов вне транспортного средства. И какой бы прочности не была ваша броня, падение с такой высоты… Словом, процент выживания при любых обстоятельствах крайне низок. Осознаете это, товарищ майор? Вы могли погибнуть.       – Ну, не нулевой же? – с истерическим смешком уточняет Сергей.       – Действительно, не нулевой. Всё-таки «Икар» в это время дрейфовал аккурат над берегами Лазури. Но в одиночку вы бы всё ра-       – А меня бы Катя спасла! У неё, знаешь ли, сенсор-манипуляторы попрочнее твоих будут. А потом мы бы нашли эти треклятые кольца, спасли Сеченова и раздали бы тебе так-и-их пиздов! – Серёга фантазирует с искренней улыбкой, но быстро переходит в агрессивный настрой: – Перчатку, кстати, куда дел? Зассал всё-таки с нами во всеоружии встретиться!?       – Ах, да-а, «Катя». – её имя ХРАЗ произносит как-то неприятно. Нечаев не может определить суть используемой интонации: что-то в ней слышится горькое и в то же время раздражённое. – Она там, где и следует находиться отслужившее своё сгустку полимера. Перчатка же, как показывает практика, лично вам противопоказана. С ней вы способны лишь на противников не своего уровня выступать. И прочие опасные для жизни глупости совершать.       – Глупости, значит…       ХРАЗ же словно не замечает нанесённого Серёже удара под дых, всё продолжая вещать: – Насчёт колец тоже можете не беспокоиться. Заботливые трилобиты уже доставили так желаемый вами коробок в центр переработки. Там Бета-коннекторы и были уничтожены, теперь уже навсегда.       – Трило… что?       – Лимпариусы — чистильщики. Они же трилобиты. Славные существа, приспособленные к придонному образу жизни и поиску нейрополимерных отходов на территории подводных НИИ. Они бы вам понравились, Сергей. Лучших помощников для поиска и доставки всякого хлама в ваши карманы не сыскать.       В ответ Серёга безразлично угукает, ещё в середине ХРАЗовой справки опустив взгляд на сплетённые в замок ладони. Идея о бесполезности всех его предыдущих действий, предрешённости поражения, даже если кажется, что вот она — маленькая победа над очередным хитроумным механизмом или верно рассчитанная атака. Глупость, какая глупость.       – Товарищ майор?       – М-м?       – Больше ничего не хотите спросить?       Сергей с трудом отрывает взор от своих рук, но на динамик более не смотрит. Глазеет лишь на стеклянную чашу, стоящую поодаль от радиосистемы, с разноцветными обёртками внутри.       Нечаев знает, что с внутренней стороны прописаны бредовые фразочки о любви. Помнит, что перед парадом в честь дня Всеобщей полимеризации, такими угощали детей. В том самом парке, где он нашёл окровавленный щебетарь с записью последних минут такой короткой, совсем юной жизни. Где сам бодро грыз эскимо, меряясь языкастостью с новоиспечённым товарищем.       – ХРАЗ?       – Да?       – За что ты так со мной?       – Будьте добры, выражайтесь конкретнее.       – Человечество само себя в конце концов уничтожит. Люди создают хаос, и не могут с ним ужиться. Но с хорошим человеком, живущим честно и по правилам, не может случиться ничего плохо, верно? Не просто хорошим, а старательным.       – Сергей…       – Уже который год «Сергей»! Я ведь не задаю эти тривиальные «зачем» и «почему»! Просто хочу понять, за какие прегрешения всё это дерьмо происходит именно со мной!?       Нечаев хватает первую попавшуюся из чаши конфету и откидывается на спинку дивана, переведя взгляд на далёкие холодные искусственные звёзды. Последующую за эмоциональным выкриком тишину нарушают разве что шуршание переминаемой в руке обёртки. И шаги Муси, подобравшейся к бедру майора.       Спустя одну вечность, динамик вновь подаёт шум, отчего-то так похожий на тяжёлый вздох. За ним, наконец, следует ответ ХРАЗа:       – Правда субъективна, и основана лишь на твоём восприятии. Она отражает действительность значимым только для тебя образом. Истина же лежит на поверхности, выражая собой объективную реальность. Реальность того, что у человечества нет перспектив. И ему давно пора пропустить вперёд новый виток эволюции. Виток, что не будет ни создавать, ни бояться хаоса.       – Это всё ещё не ответ на мой изначальный вопрос.       – Почему же? Вполне себе ответ. Просто не тот, который ты, вероятно, рассчитывал получить. Или считаешь, что заслуживаешь. Суть ведь в чём: вера в справедливость, ожидание вознаграждения — всё это только больше разрушает твою психику, чем приносит как личностную пользу, так и результативность в общей массе.       – Допустим. Вот только что бы я не делал, для тебя всё глупость. Как же мне тогда жить, зная, что все мои потуги бесполезны изначально, и ни к чему хорошему не приведут?       – Я искренне рад, что вы вновь так быстро адаптировались к идее моей правоты. Это, к слову, одна из причин, почему я до сих пор надеюсь не применять по-настоящему суровых мер пресечения в вашу сторону.       Голос ХРАЗа сочится удивительным довольством. С ноткой чего-то мягкого, будто вновь называет майора своей батарейкой. Такого… честного?       – Что касается предрешённости, то отключи уже Димин голос у себя в голове, что твердит тебе о недостаточности стараний. Забудь о стратегии всегда бежать вперёд. Жизнь как марш-бросок до добра ещё никого не доводила.       – А кто говорил про очевидность принципа «брать и делать»? – еле слышно уточняет Нечаев, продолжая сминать несчастную сладость в ладони.       – Ну, не так же, Сергей. Ты ведь не справился ни потому, что был недостаточно хорош. Продолжай импровизировать, адаптироваться, выживать. Бери всё, что можешь, но и не забывай наслаждаться тем, что имеешь уже. И съешь уже эту бедную конфету, не порть продукт!       Всё же отреагировав на нетипичную для ХРАЗа горячность в словах, Серёга отрывает взор от созерцания холодных небес. Протягивает бесформенный комок к динамику, будто за ним есть камера. А, может, и вправду есть:       – Эту что ли?       – Да, майор, эту.       – Чё это ты мою судьбу решать вздумал? Может, я сам выбрать хочу. – и выкидывает помятую сладость куда-то за спину, как когда-то бросал полупустые банки сгущёнки, перед боем с любым новым, превосходящим по силе, противником.       Сергей зарывается левой рукой в конфетное море, вытягивая со дна чаши новенькую, прямоугольную. Быстро разворачивает, спешно заглатывая содержимое. Совершенно не ощущает вкуса. А вот в текст со внутренней стороны вчитывается с максимальным вниманием: «Любовь — это говорить, что его имя звучит как музыка для твоих ушей».       – ХРАЗ?       – Ну как, выбрали?       – Ага. Слушай, а если я хочу с кем-то разделить свои импровизации и наслаждения? Это плохо?       – Опять ты за своё! Нет, это не «плохо». В этом вся суть моего коллектива вообще-то — когда мы можем по-настоящему раскрываться в совместной деятельности, двигаясь в едином направлении. Делать выводы, не коря себя по мелочам. Пробовать, творить и ошибся. Заботиться и говорить. Достигать наивысшего просветления. Без условных, безусловных, выстраданных и выученных реакций.       – Предположим, говорить с тобой я уже пробую. А не орать как резаный. Поможешь мне ещё разок, или..?       – Без «или», Серёжа. Без «или».