Ставка на невинность

Дни, последовавшие за той вечерней встречей, слились для Элис в одно сплошное, напряжённое ожидание. Она ловила себя на том, что на лекциях смотрела не на доску, а на тонкие пальцы Анны Викторовны, перебирающие мелок, на изгиб её губ. Слова профессора доносились как сквозь вату, теряясь в гуле собственного сердца. Она анализировала каждую их встречу, каждую фразу. И с ужасом осознавала, что ждёт этих взглядов. Что её тянет в тот кабинет, как магнитом. Ей нравилось. Нравилось внимание Анны Викторовны. Нравилась её властность, её интеллект, её опасная красота. Это было неправильно, нерационально и совершенно непреодолимо. И Анна Викторовна, казалось, чувствовала это с поразительной точностью. Её стратегия изменилась. Она стала тоньше. Теперь она играла с другими, демонстративно, на глазах у всей группы. Вот она на семинаре, разбирая работу Вики, положила руку ей на плечо. — Продолжайте, Виктория, вы на верном пути, — говорила она, и Вика сияла. Элис в это время старательно выводила что-то в тетради, сжимая ручку так, что кости белели. Вот она в коридоре после пары, смеётся над чьей-то шуткой. — Боже, Пётр, вы неисправимы! — её звонкий, молодой смех резал Элис слух. Она проходила мимо, не глядя, но внутри всё закипало от ядовитой обиды. Вот она при всех хвалит работу другого студента. — Это блестяще, Алексей, действительно прорывная работа для нашего курса, — и её взгляд скользит по Элис, будто проверяя реакцию. Элис опускала глаза, чувствуя предательский румянец. Она понимала, что это игра. Но понимание не помогало. Ревность, острая и животная, впивалась в неё когтями. И самое странное было в том, что, наблюдая за этой игрой, Элис начала видеть не только расчёт. Временами, в редкие мгновения, в глазах Анны Викторовны мелькало что-то подлинное. Не голод охотника, а искреннее любопытство. Восхищение. Оно прорывалось в спорах, которые они теперь вели на семинарах — равные, острые. — Мисс Элис, — говорила профессор, скрестив руки на груди, — ваша интерпретация Хальбвакса, безусловно, оригинальна. Но не кажется ли вам, что вы игнорируете социальный контекст? Докажите свою точку зрения, если можете. И Элис, забыв о страхе, парировала, её голос крепчал: — Социальный контекст, Анна Викторовна, как раз и есть продукт индивидуальных воспоминаний, которые вы так легко отбрасываете! Коллективная память не падает с неба, она собирается по крупицам из наших личных «я»! Анна Викторовна слушала, прищурившись, и на её губах играла та самая, едва заметная улыбка, которая сводила Элис с ума. Улыбка уважения. Однажды после особенно жаркой дискуссии о «местах памяти» Пьера Нора, когда группа уже разошлась, Анна Викторовна остановила Элис у выхода. — Вы сегодня были беспощадны, мисс Элис, — сказала она без тени упрёка. В её глазах светилось одобрение. — Вы разобрали мою аргументацию на молекулы. Я чувствую себя как студентка на первом курсе, попавшая под раздачу строгого профессора. — Вы сами учили не доверять авторитетам, — парировала Элис, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Даже если этот авторитет — вы. — Учила? — Анна Викторовна подняла бровь, её губы тронула улыбка. — Кажется, я до сих пор это делаю. И, должна признаться, это изматывающе. Мой мозг требует подзарядки. А вы? Не чувствуете интеллектуального истощения после такой битвы? Элис промолчала, не понимая, к чему клонит профессор. — Я имею в виду, — продолжила Анна Викторовна, смотря куда-то мимо неё, будто размышляя вслух, — что после таких интеллектуальных баталий необходим достойный отдых. Обычно я позволяю себе бокал хорошего вина и ужин в одиночестве. Но сегодня… сегодня одиночество кажется особенно невыносимым. Идеи, которые вы озвучили, о материальности памяти… они требуют обсуждения. Неформального. Без этих стен, которые давят. Она сделала паузу и наконец посмотрела на Элис прямо. Её взгляд был серьёзным, без привычной насмешливости или игры. — У меня дома есть прекрасное бордо, вид на ночной город, и я, вопреки всем стереотипам о беспомощных академиках, готовлю вполне сносную пасту карбонару. Не хотите составить мне компанию? Продолжить дискуссию в более… комфортной обстановке. Без протокола. Это было не предложение подвезти. Это было прямое, недвусмысленное приглашение. В её квартиру. Вечером. Без свидетелей. Элис почувствовала, как земля уходит из-под ног. Все тревоги, все анализы, все понимания манипуляции мгновенно испарились, сметённые одной-единственной, всепоглощающей мыслью. — Я… — её голос сорвался. Разум лихорадочно искал отговорки, но сердце уже вынесло вердикт. — Да, — выдохнула она, прежде чем успела передумать. — Я… я хочу. На лице Анны Викторовны промелькнула тень какого-то сложного чувства — облегчения? Триумфа? Страха? — Отлично, — она произнесла чуть хрипло. — Моя машина у центральных ворот. Подождём, пока все разойдутся. Лучше… избежать лишних вопросов. Они вышли из университета с разницей в пять минут. Элис шла по промёрзшему тротуару, и её бросало то в жар, то в холод. Она шла навстречу чему-то неизвестному, опасному, тому, что могло перевернуть всю её жизнь. Анна Викторовна молча вела машину — тёмный, дорогой внедорожник. Музыки не было. Только тихий шум двигателя и напряжённое молчание между ними. — Вам не холодно? — наконец нарушила тишину Анна Викторовна, отрегулировав печку. —Нет,всё в порядке, — ответила Элис, глядя в окно на мелькающие огни. — Не нервничайте,— тихо сказала профессор, не глядя на неё. — Это просто ужин. И разговор. Она жила не в профессорской многоэтажке, как ожидала Элис, а в старинном, отреставрированном особняке в центре. Квартира на верхнем этаже оказалась огромным лофтом с панорамными окнами. Вид на огни города и тёмную ленту реки был захватывающим. Внутри царил строгий, минималистичный порядок. Много дерева, стали, стекла. Книги — аккуратные ряды от пола до потолка. Ничего лишнего. Это было идеальное, но холодное пространство. — Впечатляет, да? — голос Анны Викторовны прозвучал сзади. — Первое, что я сделала, купив это место — выбросила все старые обои и возвела эти стены. Пространство должно дышать. Как и мысли. — Оно…очень вас отражает, — нашлась что сказать Элис. — Холодно и пусто?— с лёгкой иронией спросила та, снимая пальто. — Нет!— вспыхнула Элис. — Сильно. И… честно. Анна Викторовна улыбнулась, и на этот раз улыбка была настоящей, доходившей до глаз. — Размещайтесь,снимайте куртку. Я налью вина. Красного, я помню, можно? Элис лишь кивнула. Она вернулась с двумя бокалами тёмно-рубинового вина. Их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз Элис не отдернула руку. — За интересные дискуссии, — произнесла Анна Викторовна, слегка приподняв бокал. Её глаза в мягком свете торшера казались тёмными и бездонными. — И за смелость их вести. Они говорили. Сначала о Нора, о Хальбваксе. Но постепенно разговор стал смещаться. — Знаете, когда я писала диссертацию, — рассказывала Анна Викторовна, разглядывая бокал, — мой научрук говорил, что я слишком эмоциональна. Что женщинам в академии не место для эмоций. Пришлось строить стены. Иногда кажется, что я построила их так высоко, что сама забыла, как их перелезть. — А сейчас? — тихо спросила Элис. — Сейчас… — она посмотрела на Элис, — сейчас я разговариваю с упрямой студенткой, которая не боится эти стены рушить. И мне… это нравится. --- Они переместились на кухню, где Анна Викторовна, на самом деле, готовила прекрасную пасту. Они сидели за барной стойкой, допивая вторую бутылку вина. — И тогда я сказала этому важному немецкому профессору, — смеялась Анна Викторовна, — что его интерпретация Беньямина напоминает мне не поиск прошлого, а попытку убежать от настоящего! Вы бы видели его лицо! Элис смеялась, чувствуя, как алкоголь и атмосфера растворяют последние остатки скованности. Она рассказывала о своих первых месяцах в чужой стране, о том, как боялась сказать что-то не то на семинаре. — А вы всегда были такой? — спросила Элис, осмелев. — Всегда такой… уверенной? Анна Викторовна задумалась, её улыбка потускнела. — Нет,конечно нет. Уверенность — это доспехи. Их надеваешь с годами. А внутри… внутри мы все те же испуганные девочки, которые боятся, что их уличат в незнании. Когда они допили вино и паста была съедена, наступила тишина. Но на этот раз она не была неловкой. Она была насыщенной, полной невысказанного. Анна Викторовна смотрела на Элис, и в её взгляде было что-то новое. Не расчет, не голод. Что-то более сложное и пугающее. — Знаете, Элис, — тихо произнесла она, и это был первый раз, когда она назвала её по имени без холодного «мисс». — Я, кажется, совершила стратегическую ошибку. Элис замерла. —Какую? — Я думала, что приглашаю сюда талантливую студентку. Перспективного исследователя. Чтобы блеснуть эрудицией, провести тонкую манипуляцию, может быть… — она отвела взгляд. — Но оказывается, я пригласила интересного, умного, красивого человека. И мне… — она перевела дух, — мне с вами не просто интересно. Мне с вами хорошо. А это… это гораздо опаснее. Она сказала это с такой искренностью, с такой неожиданной уязвимостью, что у Элис перехватило дыхание. В этот момент всё перестало иметь значение. Оставалась только эта женщина, смотрящая на неё с немым вопросом в глазах, и оглушительное, всепоглощающее чувство, которое Элис уже не могла отрицать. Она была влюблена. Безнадёжно, глупо, безрассудно влюблена. И глядя сейчас в её глаза, она надеялась, что это чувство — взаимно.