Ставка на невинность

Семинар закончился позднее обычного. За окном давно стемнело, и лишь тусклые фонари отбрасывали жёлтые пятна на заснеженный университетский двор. Аудитория опустела почти мгновенно — студенты, уставшие и переполненные сложными концепциями, торопились на ужин, в библиотеки или свои комнаты. Элис медленно, почти церемонно складывала в рюкзак блокнот и ручку, стараясь оттянуть неизбежный момент. Слова Анны Викторовны, сказанные накануне, звенели в её ушах навязчивым, тревожным набатом. «Зайдите ко мне завтра. После семинара. Без лишних глаз и ушей». Она уже почти убедила себя, что это была просто игра её разгорячённого воображения, и собралась уходить, как вдруг услышала тот самый голос, тихий и вязкий, как мёд: — Мисс Элис? Надеюсь, вы не передумали насчёт нашего маленького чаепития? Анна Викторовна стояла в дверях своего кабинета, непринуждённо опираясь о косяк. Строгий профессорский костюм сменился на тёмную шерстяную водолазку и широкие брюки, что делало её образ поразительно неофициальным и… домашним. В руках она держала две фарфоровые чашки, от которых поднимался лёгкий пар. — Я как раз заварила пуэр. Помогает разложить по полочкам все эти теории после долгого дня. Составите компанию? — Её тон был мягким, но в нём не было ни капли вопроса. Это было мягко сформулированное повеление. Элис, чувствуя, как у неё слегка подкашиваются ноги, молча кивнула и поплелась за ней в кабинет. Комната за ночь преобразилась. Глубокие сумерки за окном, горящий камин, единственная настольная лампа, отбрасывающая тёплый круг света на стол, — всё это создавало ощущение полной изоляции от внешнего мира, камерности, где привычные границы между профессором и студенткой начинали стремительно таять. — Присаживайтесь, вот здесь, — Анна Викторовна указала на кресло прямо перед своим столом, а свою чашку поставила рядом с клавиатурой. Она обошла стол и села напротив, так что их колени почти соприкасались в тесном пространстве. — Осторожно, горячо. Элис взяла предложенную чашку. Руки у неё предательски дрожали. Аромат выдержанного пуэра, землистый и сложный, заполнил пространство между ними. — Ваш текст, — начала Орлова, откинувшись на спинку кресла и оценивающе глядя на Элис поверх края своей чашки. — Стал куда интереснее. В нём появилась… архитектоника. Вы начали выстраивать свою боль, как теорию. Это уже не просто крик души, а нечто структурное. Ценно. — Спасибо, — прошептала Элис, чувствуя, как горит лицо от этого странного, двусмысленного комплимента. — Но вы всё ещё держите дистанцию, — продолжила профессор, её голос стал тише, задумчивее, предназначенным только для одного слушателя. — Вы знаете, это как… как оперировать пациента, глядя на него через толстое стекло. Вы описываете пустоту как наблюдатель, а не как жилец. Чтобы понять пространство, в него нужно войти. Чтобы описать холод, нужно замёрзнуть по-настоящему. Она поставила чашку и жестом показала на распечатанные листы, лежащие на столе — черновик Элис. — Вот, смотрите, здесь. Вы пишете о постпамяти развода родителей. Теоретически — безупречно. Хальбвакс, Нора, даже намёк на Ассмана. Браво. Но где вы в этом тексте, Элис? — Она наклонилась чуть вперёд, и её пальцы легонько, почти случайно коснулись тыльной стороны ладони Элис. — Где тот ужас девочки, которая вдруг понимает, что привычный мир рухнул, а её память о «мы» теперь всегда будет фантомной? Где эта боль? Элис вздрогнула, будто от удара током. Прикосновение было мимолётным, но от него по коже побежали мурашки. Оно было тёплым, живым и, она была почти уверена, абсолютно намеренным. — Ой, простите, старею, становлюсь неловкой, — Анна Викторовна отдернула руку с лёгкой, почти невинной улыбкой. — Я просто забываю о границах, когда говорю о том, что меня по-настоящему увлекает. А ваша работа… она меня увлекает, мисс Элис. В ней есть эта сырая, неотшлифованная сила. Такая редкость для этих выхолощенных мест. Она встала и прошлась к камину, оставив Элис сидеть в кресле с бешено колотящимся сердцем. Профессор стояла спиной к ней, наблюдая за пламенем, и её силуэт на фоне огня казался одновременно хрупким и могущественным. — Знаете, в чём главная ирония всей нашей теории памяти? — задумчиво произнесла она. — Она бессильна против забвения. Мы можем сколько угодно анализировать, как конструируются воспоминания, но мы не можем заставить себя забыть. Не можем вычеркнуть боль. Мы можем лишь… пытаться заткнуть ею дыры в собственной душе. Как тряпками. Она повернулась к Элис. Её лицо было серьёзным, лишённым обычной насмешливости. — Вы ведь тоже это чувствуете, да? Вот эту самую пустоту. Ту, о которой я писала. Вопрос повис в воздухе, прямой, личный, опасный. Элис онемела. Она не ожидала такой откровенности. Она вспомнила тот пост, эти слова, выжженные болью: «самая прочная материя во вселенной — это пустота, которую оставляет после себя любовь». — Я… я читала тот пост, — голос Элис предательски дрогнул. — Я знаю, — тихо, почти шёпотом сказала Анна Викторовна. Она не стала отрицать, оправдываться или упрекать. Она просто констатировала факт. И в этом простом «я знаю» было столько молчаливого понимания, такой странной, извращённой близости, что у Элис перехватило дыхание. Профессор медленно вернулась к столу, но села не напротив, а на его угол, так что оказалась гораздо ближе. Их колени теперь точно соприкасались. Элис могла различать каждую ресницу в её глазах, каждую ниточку в узоре её водолазки. — Не бойтесь её, этой пустоты, — прошептала Анна Викторовна, и её голос приобрёл бархатистые, глубокие обертона. — В ней есть своя свобода. Поверьте мне. Когда тебе нечего терять, ты, наконец, можешь всё. Когда ты ничего не чувствуешь, ты начинаешь по-настоящему видеть. Она снова протянула руку, но на этот раз не к рукописи. Она кончиками пальцев мягко провела по корешку книги в рюкзаке Элис, а затем, плавным, почти незаметным движением, перенесла руку на спинку кресла, в котором сидела девушка. Получилось, что она почти обнимала её, не касаясь. — Ваша проблема не в том, что вы плохо пишете. Ваша проблема в том, что вы боитесь позволить себе чувствовать. Боитесь признаться, что вся эта боль… что вся эта детская злость на родителей, на этот скучный город, даже на меня, в конце концов… она и есть ваш самый мощный источник. Топливо. Её лицо было теперь так близко, что Элис чувствовала на своей коже её тёплое дыхание, смешанное с ароматом пуэра. Она не могла пошевелиться, парализованная страхом, любопытством и чем-то ещё, тёплым и тягучим, что поднималось из самой глубины. — Я могу научить вас не бояться, — голос Анны Викторовны стал ещё тише, ещё интимнее. Это был уже не голос преподавателя. Это был голос сообщника. — Я могу показать вам, как превращать эту боль в силу. Как использовать пустоту, чтобы стать свободной,— она многозначительно улыбнулась. Она наклонилась ещё чуть-чуть. Её губы оказались в сантиметрах от уха Элис. Шёпот был едва слышным, но каждое слово врезалось в сознание, как раскалённая игла. — Иногда, чтобы заполнить пустоту, нужно… позволить ей поглотить себя целиком. Довериться ей. Или… довериться тому, кто знает о ней всё не понаслышке. Её пальцы, лежавшие на спинке кресла, слегка пошевелились, и кончик одного из них на мгновение, случайно, коснулся пряди волос Элис на её шее. Это было последней каплей. По телу Элис пробежала судорога смущения, паники и невероятного, ошеломляющего возбуждения. Она резко вскочила с кресла, едва не опрокинув чашку. — Мне… мне правда нужно бежать! — выпалила она, голос её сорвался на визгливый фальцет. — Я совсем забыла! У меня дело! Спасибо за чай и… и за беседу! Очень ценно! Она, не глядя на Анну Викторовну, схватила свой рюкзак и, спотыкаясь, бросилась к выходу, чувствуя, как пылают её щёки и уши. Сердце колотилось где-то в горле, перекрывая дыхание. Она не обернулась, но спиной чувствовала её взгляд — тяжёлый, изучающий, полный странного, почти хищного удовлетворения. Дверь захлопнулась за ней. Элис прислонилась к холодной стене коридора, пытаясь отдышаться. В ушах звенело. Она чувствовала на своей коже призрачное прикосновение её пальцев, слышала тот шёпот, ощущала то пьянящее, опасное тепло. «Это манипуляция. Чистой воды игра. Она просто проверяет границы», — твердил ей разум. Но всё её тело, каждая клетка, кричали о другом. О том, что это было самым реальным, самым острым переживанием за всё время её жизни в этом холодном городе. --- А в кабинете Анна Викторовна медленно подняла с пола упавшую ручку Элис. Она повертела её в пальцах, потом поднесла к лицу, глубоко вдохнула, как будто пытаясь уловить исходящий от неё запах страха и смятения. На её губах играла лёгкая, едва заметная улыбка. Не торжествующая, а скорее… голодная. Удовлетворённая. «Первый этап практического исследования завершён. Реакция испытуемого… предсказуема и положительна. Осталось лишь подождать, пока химическая реакция страха и влечения завершится», — пронеслось у неё в голове. Она посмотрела на экран компьютера, где был открыт сайт авиакассы. Курсор завис над кнопкой «оплатить». — Поездка в Питер, — тихо проговорила она вслух, — будет за твой счёт, милый Марк. Считай это инвестицией в будущее науки. И она щёлкнула кнопкой мыши, выбирая самые дорогие билеты в первый класс.