Ставка на невинность

Расписание спецкурса «Нарративы постпамяти» висело на сайте факультета, скромной строчкой в самом низу списка. Дни приёма у секретаря, однако, оказались расписаны на недели вперёд. Элис, вооружившись терпением и папкой с распечаткой письма Орловой, отстояла короткую, но напряжённую очередь из таких же, как она, жаждущих попасть в число избранных. Секретарь, суровая женщина с начёсом, взглянула на распечатку, на фамилию, хмыкнула и без лишних слов вписала «Миллер Э.» в короткий список. Элис почувствовала неловкость — будто её уличили в попытке пройти без очереди по блату, которого не существовало. Спецкурс проходил не в обычной аудитории, а в небольшом кабинете на кафедре, больше похожем на гостиную. Здесь не было рядов парт, вместо них — кожаные кресла и диваны, расставленные полукругом вокруг низкого стола. Воздух был густым от запаха старой кожи, воска и дорогого кофе, который заваривал в углу на маленькой электроплитке сам Марк Сергеевич, исполнявший роль гостеприимного хозяина. Анна Викторовна восседала в глубоком кресле у камина (камин, разумеется, был бутафорским, но выглядел впечатляюще). Она была не в строгом костюме, а в тёмных шерстяных брюках и объёмном свитере из тонкой шерсти, что делало её образ мягким, почти домашним, но от этого не менее внушительным. Она держала в руках не папку, а тонкую старинную книгу в кожаном переплёте, поглаживая корешок пальцами. Группа была маленькой, человек десять. Элис узнала Артёма, Вику, ещё нескольких студентов, чьи лица она запомнила по тем особым взглядам и улыбкам Орловой. Она была здесь единственной новенькой, чужеродным элементом, встроенным в уже сложившуюся иерархию. Занятие началось не с лекции. Анна Викторовна предложила обсуждение. Но это был не тот хаотичный семинар, что бывал на общих парах. Это была интеллектуальная дуэль, фехтование на тончайших лезвиях мыслей. Говорили мало, но метко. Орлова направляла беседу лёгкими намёками, брошенными вскользь фразами. — Артём, ты, кажется, работаешь с визуальными дневниками? Как ты думаешь, где грань между личной травмой и её художественной эксплуатацией? — спрашивала она, и её взгляд был пристальным, заинтересованным. Артём отвечал уверенно, но с подобострастием, ловя каждое её слово. Орлова слушала, кивая, иногда вставляя: «Верно. Именно это я и имела в виду» или «Развивай, развивай эту мысль». Потом она повернулась к Вике: —Вика, твоё мнение? Ты всегда находишь неожиданный ракурс. И Вика, загораясь, выдавала сложный анализ, и Анна Викторовна смотрела на неё с той самой, одобрительной, почти материнской улыбкой. Элис молчала. Она чувствовала себя ребёнком, забредшим на собрание учёных советов. Её собственные мысли, ещё утром казавшиеся ей глубокими, теперь представлялись плоскими и наивными. Она ловила себя на том, что наблюдает не за материалом, а за Анной Викторовной. За тем, как та играет ими, как дирижирует этим маленьким оркестром избранных, поощряя одних взглядом, других — лёгким кивком, третьих — колкой, но точной шуткой. Марк Сергеевич разливал кофе по маленьким фарфоровым чашкам, разнося их на серебряном подносе. Он подал чашку сначала Орловой, потом — своим «старичкам», и лишь потом, с лёгкой усмешкой, протянул одну Элис. —Вливайтесь в коллектив, мисс Миллер, — произнёс он тихо. — Крепкий, как наша академическая доблесть. Элис взяла чашку, поблагодарила и снова уткнулась в свой блокнот, чувствуя, как жжёт щёки. Под конец занятия Анна Викторовна, наконец, обратила на неё внимание. Не прямо, а как бы между делом. —Мнение со стороны всегда ценно, — произнесла она, обводя взглядом всех, но останавливая его на Элис. — Особенно из другой академической традиции. Мисс Миллер, как вам видится применение теории Хальбвакса в контексте того, что мы обсуждали? Весь взгляд обратился на неё. Не снисходительный, как на первой паре, а ожидающий. Эти люди уже знали, что она прошла некий фильтр, что она здесь не просто так. Элис сделала глоток слишком горячего кофе, обжигая язык. Она заставила себя поднять голову и встретиться с взглядом Орловой. Тот был спокоен, нейтрален, но в его глубине таился вызов. —Я полагаю, — начала она, стараясь, чтобы голос не дрожал, — что Хальбвакс говорит скорее об основе, в котором существует память. А здесь… здесь речь идёт о её деконструкции. Это не просто рамки, это… взлом рамок. Она замолчала, чувствуя, что сказала не то и не так. Но Анна Викторовна не оборвала её. Она продолжила смотреть, и в её глазах мелькнула искорка интереса. —«Взлом», — повторила она задумчиво. — Жёсткое определение. Не академичное. Но… содержательное. Спасибо, мисс Миллер. Это была не похвала. Это была констатация. Но после ледяного приёма на первой лекции это звучало как овация. --- Занятие закончилось. Студенты не спешили расходиться, окружив Орлову и Марка Сергеевича, задавая вопросы, смеясь их шуткам. Элис собрала вещи, чувствуя себя лишней на этом пиру. Она уже направилась к двери, когда её окликнули. — Мисс Миллер. Она обернулась. Анна Викторовна стояла рядом, поправляя сумку на плече. Марк Сергеевич и остальные уже вышли в коридор. —Вы сегодня вечером свободны? — спросила Орлова прямо, без предисловий. Вопрос был настолько неожиданным, что Элис на секунду опешила. —Я… да, в принципе, свободна. — Отлично. В восемь вечера. Кафе «Берлин» на Каменской. Не опаздывайте. — И, не дав возможности отказаться или переспросить, Анна Викторовна развернулась и вышла, оставив Элис стоять посреди пустеющего кабинета с бешено колотящимся сердцем. Это не было приглашением. Это был приказ. --- Кафе «Берлин» оказалось не тем шумным молодёжным местом, которое представляла себе Элис. Это было небольшое, почти интимное заведение с приглушённым светом, низкими диванами и музыкой в стиле трип-хоп. Пахло дорогим кофе, табаком и кожей. Анна Викторовна сидела за столиком в углу, в глубоком кресле. Перед ней стоял бокал красного вина. Она снимала свой «рабочий» образ — свитер сменило простое, но безупречно скроенное чёрное платье, волосы были распущены по плечам, смягчая строгие линии лица. Элис, чувствуя себя нелепо в своём простом джемпере и джинсах, подошла к столику. — Садитесь, — сказала Орлова, не улыбаясь, но её голос звучал менее официально, чем в университете. — Закажите что-нибудь. Их здешний глинтвейн вполне сносный. Элис заказала глинтвейн, чувствуя, как подступает нервная дрожь. Они сидели молча, пока официант не принёс заказ. Анна Викторовна наблюдала за ней своим пронизывающим взглядом. — Ваша мысль насчёт «взлома», — начала она наконец, отхлебнув вина. — Она грубая. Неотполированная. Но в ней есть энергия. Та самая, которой не хватает вышколенным отличникам вроде Артёма. Элис не знала, что ответить. Комплимент это или упрёк? — Я не люблю растрачивать время, Миллер, — продолжила Орлова, ставя бокал на стол. — На моём спецкурсе вы либо найдёте свой голос, либо затеряетесь в общем хоре. Мне интересны не те, кто умеет хорошо повторять, а те, кто способен ломать. Даже если при этом они делают ошибки. Она говорила не как преподаватель со студентом, а как режиссёр с потенциальной актрисой, в которой увидела искру. — Почему вы пригласили именно меня? — выдохнула Элис, не в силах сдержать вопрос. Анна Викторовна улыбнулась. Её улыбка в полумраке кафе казалась загадочной и немного опасной. —Потому что вы — икона стиля? Разумеется, нет. Потому что вы — чужая. Вы смотрите на наши «рамки» со стороны. И иногда со стороны видно те трещины, которые не видны изнутри. Мне интересны эти трещины. — Она помолчала, изучая её. — Вам не хватает жёсткости. Уверенности. Вы слишком стараетесь понравиться. Перестаньте. Злость — куда более продуктивное чувство, чем желание быть хорошей. Она говорила парадоксами, смешивая личное с профессиональным, сбивая Элис с толку. — Я не злюсь, — тихо сказала Элис. — А должны бы, — парировала Орлова. — Вас бросили в чужой мир, заставили играть по чужим правилам. Злость — естественная реакция. Используйте её. Напишите мне работу не о постпамяти, а о своей памяти. О том, что вы потеряли. О том, что вас бесит в этом месте. О том, как вы ломаете себя, чтобы встроиться в новые рамки. Сделайте это жёстко. Без этой вашей английской сдержанности. Это было не задание. Это было посвящение. Грязное, опасное, притягательное. Они проговорили ещё час. Вернее, говорила в основном Орлова, а Элис слушала, зачарованная. Та рассказывала о своих исследованиях, о поездках, о сложных теоретических конструкциях, но всё это было приправлено личными историями, язвительными комментариями о коллегах, откровениями о том, как она сама когда-то пробивалась сквозь академическую стену. Это была демонстрация силы. Она показывала Элис изнанку своего мира, дразня её возможностью стать частью этого круга. Когда они вышли из кафе, было уже поздно. Анна Викторовна остановилась у такси, вызванного через приложение. —Не обманите моих ожиданий, Миллер, — сказала она напоследок, уже садясь в машину. Её взгляд скользнул по Элис с ног до головы. — И купите себе что-нибудь… посерьёзнее. Вы не первокурсница. Такси уехало, оставив Элис одну на холодной новосибирской улице. Она стояла, чувствуя, как внутри неё бушует ураган из противоречивых эмоций: лесть и унижение, вдохновение и страх, благодарность и злость. Злость, которую, как сказала Орлова, нужно было использовать. Она посмотрела на отражение в тёмном витрине магазина — на себя, закутанную в старый джемпер, с раскрасневшимися от холода щеками. И впервые за долгое время она не увидела там потерянной девочки из Оксфорда. Она увидела материал. Материал, который предстояло сломать и собрать заново. По правилам Анны Викторовны.