Против правил

Ад, чтобы удержать Они всегда сходились в огне. Не в страсти — сначала в ненависти. Взаимной, ядовитой, питаемой годами вынужденного соседства, конкуренции и понимания, что другой — это твое собственное искаженное отражение в кривом зеркале. Аарон Миньярд и Кевин Дэй. Золотой мальчик и Собака. Их первая настоящая драка случилась в пятнадцать. Не на площадке, не в раздевалке, а в пустом классе после уроков. Повод стерся из памяти — какая-то колкость, брошенная Кевином, какой-то ледяной, уничижительный взгляд Аарона. И понеслось. Сбитая со столов канцелярия, приглушенные ругательства, кулаки, попадающие по телу с глухим стуком. Они катались по полу, два юных хищника, пытающихся загрызть друг друга. Аарон, с его безупречной техникой, и Кевин, с его уличной, отчаянной яростью. В какой-то момент Аарон оказался сверху, прижимая Кевина к холодному линолеуму, его предплечье — у его горла. — Успокойся, — его голос был шипящим и ровным, но в глазах бушевала буря, которую он никогда не позволял себе показывать. — Успокойся, сука. Кевин, задыхаясь, выдохнул ему в лицо: «Сам успокойся, ублюдок». Их взгляды встретились. Глаза Аарона — холодные, как арктический лед. Глаза Кевина — горящие, как адское пламя. И в этой точке столкновения льда и пламени что-то перемкнуло. Ярость не утихла. Она сменила вектор. Аарон не убрал руку с его горла. Он наклонился и прижался губами к его губам. Это не был поцелуй. Это было продолжение драки другими средствами. Жестоко, голодно, с привкусом крови от его разбитой губы. Кевин на секунду замер, а потом ответил с той же свирепостью, впиваясь зубами ему в нижнюю губу, заставляя Аарона хрипло вскрикнуть. С этого все и началось. Их странные, извращенные отношения стали их самой большой тайной. Более страшной, чем «Лисы», чем Рико, чем одержимость игрой. Это была тайна, которая пожирала их изнутри. Они не встречались. Они не ходили на свидания. Они сталкивались. Как два шторма. В пустых классах, на задних рядах трибун поздно вечером, в душевых, когда все уже разошлись. Это всегда было жестко, до боли, до синяков. Это был способ выплеснуть все, что они не могли выплеснуть на площадке. Всю ярость, всю фрустрацию, всю ту адскую связь, что тянула их друг к другу, как воронка. Аарон приходил в свою безупречную комнату в общежитии «Лис» и отряхивался, как от скверны. Он смотрел в зеркало на следы зубов на своем плече и чувствовал отвращение. И возбуждение. Он был зависим. От этого хаоса, который олицетворял собой Кевин. От этого чувства, что он, идеальный, безупречный Аарон Миньярд, может позволить себе такую грязную, такую опасную слабость. «It's hell to have you, but it's hell to lose you». Иметь тебя — ад. Но потерять — тоже ад. Кевин же, наоборот, будто искал в этом забвения. После каждого звонка от отца, после каждой неудачи, после каждой вспышки собственного неконтролируемого гнева, он искал Аарона. Он провоцировал его. Колкостью, дерзостью, просто своим присутствием. Он знал, что ледяной фасад Аарона растает, превратится в лаву, и он сможет сжечь себя в этом пламени. Это было больно, унизительно порочно, но это заставляло его чувствовать себя живым. Это была единственная связь, которая не требовала от него быть кем-то другим. Аарон видел его самым грязным, самым мерзким — и все равно… нет, не все равно. И все равно приходил. Потому что был таким же больным. Однажды ночью, после особенно тяжелой победы, когда Кевин чуть не выбил плечо сопернику и едва не был удален с поля, они столкнулись в коридоре возле комнат. — Доволен? — бросил Аарон, его голос был острым, как лезвие. — Чуть не угробил карьеру. И свою, и его. — А тебе какое дело, Миньярд? — Кевин ухмыльнулся, но улыбка не добралась до его глаз. — Ревнуешь? Хочешь, чтобы я так с тобой играл? Аарон схватил его за шиворот и прижал к стене. — Я хочу, чтобы ты перестал вести себя как сумасшедший щенок, которого пристрелят за опасность для общества. — А что ты сделаешь? — Кевин выдохнул ему в лицо. Его дыхание было горячим. — Прикажешь мне? Запрешь? Заставишь вести себя прилично? Вместо ответа Аарон прижался к нему всем телом, его колено впилось Кевину между ног, а рука сдавила его запястье. Это был язык, который они оба понимали. Язык силы, боли и того извращенного влечения, что росло между ними, как ядовитый гриб. «You're the heaven that I'm stuck in, you're the hell that I can't leave». Ты — небеса, в которых я застрял. Ты — ад, который я не могу покинуть. Они рухнули в комнату Аарона. Все было, как всегда: грубо, поспешно, молча. Одежда, сброшенная на пол. Прикосновения, больше похожие на удары. Укусы. Шепот не нежностей, а проклятий. В какой-то момент Кевин оказался прижатым к кровати, его лицо уткнулось в подушку, а Аарон, держа его за волосы, дышал ему в шею. — Ненавижу тебя, — прошипел Аарон, вкладывая в эти слова всю ярость и все отчаяние, которые клокотали в нем годами. Кевин закатил глаза и хрипло рассмеялся. — Ври себе дальше, Миньярд. И в этом был весь ужас. Они ненавидели друг друга. Но эта ненависть была единственной правдой в их жизни. Она была честнее, чем любая другая их эмоция. Она была живой, дышащей, всепоглощающей. Когда все закончилось, они лежали в темноте, спина к спине, как два врага на поле боя, объявлено перемирие. Тело Аарона горело там, где касалось Кевина. Он чувствовал его запах — дым, дешевое мыло и что-то неуловимо металлическое, кровь, что ли. Он закрыл глаза. Он думал о будущем. Об «Лисах», о сборной, о безупречной карьере, которую он выстроит. И он понимал, что Кевин Дэй, этот ад в человеческом обличье, был единственным, кто заставлял его чувствовать себя по-настоящему. Не идеальным роботом, а живым. Грешным, порочным, злым, живым. Потерять это было бы равносильно духовной казни. Но и иметь это — было ежедневной пыткой. Кевин лежал неподвижно, но Аарон знал, что он не спит. — Когда мы закончим университет, — тихо сказал Кевин в темноту, — мы разбежимся в разные стороны и сделаем вид, что этого никогда не было. Аарон не ответил. Он просто перевернулся и схватил Кевина за подбородок, заставив того посмотреть на него. В полумраке его лицо было похоже на маску — прекрасную и безжалостную. — Никогда, — прошептал Аарон, и в его голосе не было ни капли льда, только чистое, обжигающее пламя. — Ты никуда не денешься. Ты мой ад. И я не позволю тебя покинуть. И он снова поцеловал его, и в этом поцелуе не было ничего, кроме горькой, отчаянной правды. Они были прокляты друг другом. Иметь друг друга было адом. Но жить без этого ада они уже не могли. «It's hell to have you, but it's hell to lose you». Иметь тебя — ад. Но потерять — тоже ад. И они выбрали первый вариант. Потому что этот ад был их единственным раем.