В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Джастин усердно работает над новой коллекцией картин, но тема для его последней работы застает Брайана врасплох. Часть 1       Джастин такой эгоистичный маленький засранец. Не знаю, какого хрена я так долго его терплю, но если сегодня что-то случится, то мне уже не придется долго ждать. Еще и наглый маленький засранец — закатил истерику и выбежал вон. Ну и хуй с ним. Он может оставаться там, сколько угодно. Эти слова я говорю себе, когда оказываюсь в холодной пустой постели. В первый, второй, третий, пятидесятый раз, когда беру телефон, чтобы позвонить и попросить его вернуться домой. Но не звоню. Я не собираюсь уступать. На хуй все это.       Все началось с его новой коллекции. И мне она понравилась. Я ему так и говорил — она «блестящая». Может быть, даже дважды. А может, и больше. Во всяком случае, слишком много раз, потому что он принял этот энтузиазм за разрешение полностью переступить черту.       Он показал ее впервые в прошлый четверг, когда я вернулся из Питтсбурга и встретил его в студии с завтраком. Похоже, он не покидал ее с тех пор, как мы виделись в последний раз, две недели назад; скользкий от краски пол, повсюду развешанные фотографии и альбомы для рисования — было бы справедливо, если бы кто-то принял ее за логово серийного убийцы. На скамейке под окнами Джастин разложил штук тридцать различных эскизов и картин.       — Это серия, — сказал он, — у меня их десять с разными особенностями; по три для каждой. Видишь? Я мог бы хранить их как отдельные панели, или разрезать и… соединить вместе. Они представляют людей из гей сообщества на разных этапах их жизни.       Это было прекрасно, это было замечательно, и да, это было великолепно. В нем бурлила та жизнерадостность, которую я так люблю. А это происходило всякий раз, когда он действительно увлекался тем, что делал. Сегодня вечером у него снова возникло это чувство, — ему пришла в голову самая дурацкая идея, которую я когда-либо слышал из его уст. Или чьих-то еще. Глупо и невероятно эгоистично. ***       — Я хочу включить в коллекцию автопортрет, — говорит он за ужином, протягивая руку, чтобы стащить у меня еще один пельмень, — думаю, что он сведет все воедино. Я размышлял об этом, поговорил с Джо, и мне кажется, что первая панель должна быть до того времени, как я открылся. Мама прислала мои старые классные фотографии, сделанные за год до нашей встречи. Они должны сработать. Последняя панель — настоящее время — это очевидно. Средняя — я хотел, чтобы это было сразу после того, как Хоббс напал на меня.       — Что?       — Сразу после того, как он напал на меня, — повторяет Джастин, делая большой глоток пива, — до приезда «скорой помощи», я думаю.       Безумно глупая идея вылетает у него изо рта, когда он просто сидит и ест свой ебаный ужин и листает портфолио, словно этот разговор — самая нормальная вещь в мире. Но это не так, блядь, даже для меня. Это приводит меня в бешенство. И вот она вишенка на торте!       — Расскажи мне об этом.       — Рассказать о чем?       Явно пропустив опасную нотку в моем голосе, которая должна была бы предупредить его, чтобы он заткнул свой гребаный рот, он повторяет:       — Расскажи, как я выглядел после нападения, — лениво спрашивает Джастин, — Джо сказала, что я должен поговорить об этом с тобой.       В это мгновение я блядски ненавижу Джо. Куда, черт возьми, она лезет, поощряя его втягивать меня в это дело? Не подозревая о моем отвращении к этой ужасной идее, Джастин продолжает допрашивать:       — Как я там лежал? Там было много крови? Где это было?       Я едва сдерживаюсь, чтобы не побежать к раковине и не блевануть. Не хочу об этом думать. Не хочу вспоминать о том, как этот ублюдок напал на него, или, как Джастин лежал безвольной куклой, и повсюду была его кровь.       — Брайан? — зовет он, спокойно листая портфолио. — Как я выглядел?       — Ты что, блядь, издеваешься надо мной?       Он резко вскидывает голову в ответ на мою вспышку гнева и хмурится.       — Что?       — Ты этого не сделаешь.       Его глаза сужаются, и он закрывает портфолио.       — Чего я не сделаю?       — Ты, блядь, не сделаешь того, что только что предложил.       — Я и не знал, что это ты решаешь, — восклицает он с раздражением и негодованием.       — Я не решаю. Но ни хрена не могу тебе в этом помочь.       Он еще не закончил есть, но я хватаю его тарелку и бросаю ее вместе с недоеденной едой прямо в раковину. Джастин смотрит на меня, разинув рот, и я чувствую, как в комнате сгущается гнев. И уже не только мой. Я готовлюсь к предстоящей битве. Мы уже давно опаздываем на одну из них; осознание этого со всей силы ударяет катапультами мне в грудь.       — И почему это? — возмущается Джастин, и его голос становится пронзительным.       — Потому что это охуенно глупая идея, и я не хочу быть ее частью.       — Почему, черт возьми, ты так со мной разговариваешь?!       — То же самое я могу спросить и у тебя!       Он свирепо смотрит на меня, костяшки пальцев белеют, когда он хватается за стойку.       — Я задал тебе вопрос, Брайан. Как будто мы никогда раньше об этом не говорили!       Вопрос. Вопрос. Как будто это все? Как будто он помешает задыхаться из-за того, что напоминает мне худшее время моей гребаной жизни.       — Это было восемь лет назад! Какого хрена ты решил сосредоточиться на этом сейчас?       — А почему бы и нет, черт возьми?       Я тоже опираюсь ладонями о стойку. Джастин отодвигается назад, и я думаю, что мне удается выглядеть устрашающе. На самом деле, я так позирую только для того, чтобы держать себя в руках. Встречаю его взгляд и пристально смотрю в глаза.       — Если ты хочешь сосредоточиться на этом, иди к врачу. Или к своей пизде психоаналитичке. Позвони на гребаную телефонную линию доверия, или своей мамочке, или поплачь на плече у Деб в миллионный долбаный раз. Но не впутывай меня в это дело и не выставляй на всеобщее обозрение, как какая-то хнычущая жертва, обратившая внимание на шлюху.       Он отшатывается. Более разумная часть меня настаивает взять свои слова обратно, но даже в лучшие дни эта ебаная разумная часть не очень-то вглядывается внутрь. «Извинись», — настаивает внутренний голос, когда Джастин обнимает себя за плечи и смотрит на меня с болью, явно написанной на лице. Но я этого не делаю, и не сделаю.       — Брайан, что ты…       Я начинаю убирать остальную посуду.       — Мы закончили разговор. Раз и навсегда.       — И это твое решение, и только твое? Это же моя работа! Ты не можешь подвергать меня цензуре!       — Может, ты перестанешь быть такой чертовой королевой драмы?       — И это ТЫ мне говоришь?! Ты устраиваешь истерику без всякой причины!       — Без причины? — смеюсь я, качая головой. — Нахуй тебя.       — Сам пошел нахуй, — выплевывает он, — не хочешь мне помочь? Хорошо. Я не собираюсь прекращать работу над этим произведением, оно кое-что значит для меня. Позвоню Карлу, возьму фотографии из материалов дела. Я не нуждаюсь в тебе.       Паника пронизывает меня насквозь. Я помню эти фотографии; помню, как они были сделаны, как камера жужжала и освещала ослепительным светом его раненое, почти безжизненное тело. И стараюсь подавить тошноту.       — Я могу закончить и без тебя, — бормочет он себе под нос, качая головой, как будто я посторонний, как будто — никто. Как будто я не жил последние восемь лет, заперев в памяти то, как он истекал кровью у меня на руках.       — Я не хочу, чтобы ты это рисовал. Нахуй твою ебаную картину! — кричу я и швыряю его портфолио в стену, где висит один из его эскизов. Папка врезается в него, и они оба падают на пол, стекло из рамы разбрызгивается по сторонам, и страницы разлетаются в стороны.       Лицо Джастина вытягивается. Он переводит взгляд с меня на свою работу, лежащую на полу, пораженный так, словно я ударил его самого. Где-то там, под гневом и паникой, осознаю, что должен сейчас что-то сказать, но это зашло слишком далеко. Джастин встает и, повернувшись ко мне спиной, собирает рассыпанные листы. Он дотрагивается до осколка разбитого стекла, затем берет эскиз, который был в рамке, и кладет его в папку. Он не смотрит на меня, не говорит ни слова, просто молча стоит на коленях, кажется вечность. А потом уходит. ***       На этот раз он, скорее всего, не вернется. Не помню, чтобы мы так сильно ссорились со времен Питтсбурга, а может быть, и вообще никогда. Я уже потерял счет линиям, которые пересекал. «Извинись», — настаивает тот же голос в моей голове и постоянно твердит позвонить ему и попросить вернуться домой. «Извинись прямо, блядь, сейчас». Но я его не слушаю. Я приму эту холодную, пустую постель за разговор о его избиении и мои тревоги.       Кроме того, я провел годы в холодных пустых постелях, пока не появился Джастин. Это совсем как в старые добрые времена. Некоторые могут назвать это моей естественной средой обитания. Я быстро адаптируюсь. В мгновение ока все снова станет нормальным. И только сейчас кажется неправильным. И только сейчас я чувствую себя как в аду на Земле. Часть 2       Брайан такой мудак. Какого хрена я его терплю? Может быть, я больше не должен терпеть, может быть, я должен убраться прямо сейчас. Я имею в виду, действительно ли хочу провести свою жизнь со взрослым мужчиной, который все еще закатывает истерики? Черт возьми, у Гаса эмоциональная регуляция лучше, чем у Брайана. Даже не знаю, что на него нашло. Он был в восхищении, когда я в первый раз показал ему эту коллекцию, и не сосчитать сколько раз называл ее «блестящей». Это же чертовски далеко от «хнычущей жертвы, обратившей внимание на шлюху». Не думаю, что когда-нибудь прощу его за это. Или за то, что швырнул мое портфолио и разбил портрет Гаса в рамке — тот самый, на который я потратил несколько месяцев, который планировал и завершил к его последнему дню рождения. С таким же успехом он мог разбить его о мою голову, потому что это было очень больно.       Поэтому я ухожу, не говоря ему ни слова, и уж точно не оглядываясь назад. Он такой уродливый, когда злится, никогда не видел его более отвратительным, чем сегодня вечером. Иду в свою студию и провожу там всю ночь. Ночь на диване, уставившись на работу, которую он назвал «блестящей», и пытаясь понять, что мне, блядь, сделать, чтобы заставить его передумать. ***       Утром я звоню Карлу и прошу его прислать мне материалы дела. Он колеблется, и я сразу же понимаю, что Брайан добрался до него первым. Карл пытается предостеречь меня: не бери папку, не смотри на нее, не делай этого. Это жутко, и приводит в бешенство — слышать слова Брайана, слетающие с его губ. Так что я срываюсь, набрасываюсь на него и кричу, чтобы он переслал мне этот гребаный файл, а потом Деб берет трубку и требует рассказать, что происходит. Ну и черт с ним. Не могу лгать Деб, даже находясь за четыреста с лишним миль. Я рассказываю ей о коллекции, и она говорит, что гордится мной (неоднократное заявление Брайана эхом отзывается в моем сознании, оставляя резкий укол). Когда я заговариваю об автопортрете и о том, как мне нужны фотографии из досье, чтобы начать работу, она вздыхает и просит быть осторожным и хорошо заботиться о себе. Она убеждает меня позвонить маме. Я обещаю, что позвоню. На вопрос, как Брайан это воспринимает, я не отвечаю, но, в конце концов, она с нежностью, но хриплым от беспокойства голосом произносит: «Позаботься и о нем тоже, Солнышко». Но я даже не знаю, с чего начать. Поэтому выкидываю его из головы (или стараюсь изо всех сил), и погружаюсь в работу. ***       Проходят дни в молчании, и хотя это кажется адом на Земле, я напоминаю себе, что это лучше, чем когда на тебя кричат и высмеивают. Честно говоря, помогает. Я остаюсь в студии и работаю, и работаю, и работаю. Не думаю о том, где и с кем он сейчас. И не беру трубку, чтобы позвонить ему. Я не позволяю себе чувствовать ни малейшей боли, которую он причинил. Скатываю ее в шар и загоняю на задворки сознания. Наверняка это не тот курс действий, который порекомендовала бы Джо, но я не могу заставить себя беспокоиться об этом прямо сейчас. Не хочу ни видеть Брайана, ни разговаривать с ним, ни даже вспоминать о его существовании. Так будет проще, пока что.       Когда приходит дело, я провожу целый день, читая его и рассматривая фотографии. Во-первых, все чуждо — как будто я читаю о ком-то другом и это чье-то незнакомое окровавленное лицо передо мной. Затем точки начинают соединяться, и я вроде как не читаю версию событий, записанную полицейскими или врачами, а слышу, как мама, Даф и Брайан рассказывают мне историю. Я чувствую туман, который мучил меня раньше, сразу после того, как это случилось, и я ни черта не мог вспомнить. Студия расплывается, и я снова там — в тумане полузабытых воспоминаний, мечущийся в темноте больницы, задыхающийся в толпе незнакомых людей, которые могли причинить мне боль в любой момент.       Когда-то стратегией преодоления был Брайан, ведущий меня сквозь толпы угрожающих незнакомцев. Брайан, видевший, что я вот-вот рухну и ловивший меня. Брайан, уверяющий, что я в безопасности. Брайан, любящий — не говоря красивых слов, но дающий понять это тысячью разных способов. Мой гребаный герой. Ну и куча дерьма. Брайан, который считает меня хнычущей жертвой. Брайан, который думает, что я распутничаю, чтобы привлечь к себе внимание. Брайан, который пытается вырвать у меня из рук единственную стратегию преодоления, не видя, что моя работа — способ пройти через это. Брайан, чья любовь никогда не была такой далекой, как сейчас.       Когда студия смыкается вокруг, заманивая в ловушку образами моего избитого «я», отбрасывая назад к свисту воздуха, рассекаемого битой и больничной койке, туда, где я боюсь всех, и все боятся меня, или за меня, и черт возьми, я понимаю, что не могу доверить ему вернуть меня из этого состояния. Его здесь нет. Он не звонит. Ему все равно. Но у меня все еще есть другая стратегия преодоления. И это меня не покинет. Я поднимаюсь с пола, беру со склада чистый холст и принимаюсь за работу. Часть 3       Мне понадобилось три дня, чтобы сдаться и позвонить Джастину. Я просыпаюсь в нашей холодной, пустой постели, в холодной, пустой квартире, и сдаюсь. С тех пор, как он ушел, его нигде не было видно, и это уже не просто раздражало, а приводило в бешенство совершенно удручающе. Обычно он первый приходит мириться, но не в этом случае. Мы оба уже опускались до этого; я оскорблял его работу, насмехался над ним, называл его ужасными словами, но никогда не делал все это вместе в такой быстрой последовательности или в такой ужасающей степени. Так что, наверное, не стоит удивляться, что он не отвечает ни на один мой звонок. Но действительно начинает беспокоить, когда он не отвечает ни Синтии, ни Деб, ни Линдс. Я не собираюсь звонить Джен, потому что она тоже обрушит на меня ад или испугается до смерти. И избегаю звонить Дафне по тем же причинам. Решаю прибегнуть к помощи Гаса, потому что нет никакого гребаного способа, которым Джастин мог бы избежать звонка от него, но все это заканчивается не начавшись — Мел обзывает меня «манипулирующим дерьмом» и «скользким ублюдком» за попытку втянуть Гаса в наши разборки. Сдаюсь в очередной раз и вешаю трубку.       К тому времени, когда, наконец, могу уйти с работы, я впадаю в панику. Он пропустил, по меньшей мере, двадцать звонков от меня и столько же от всех остальных. Джастин не настолько упрям и глуп. Так почему же он никому не отвечает? И где он сейчас находится? Где пропадает последние три дня? А если что-то случилось? Стремительно покинув офис, я мчусь в центр города — должно быть, он в студии. Он должен быть там. А если нет, то я не знаю, что делать.       Я врываюсь в студию на грани гребаного приступа истерики. Но он просто сидит, жует карандаш и смотрит на свою работу. Даже не взглянув на меня. Даже, блядь, не вздрогнув, а телефон лежит рядом с ним.       — Нам нужно поговорить, — выплевываю я, бросаясь вперед и хватая его за руку. Разворачиваю ко мне лицом, — ты не отвечаешь на звонки, маленький эгоистичный засранец.       — Я работаю, — говорит он монотонно, с совершенно бесстрастным лицом, — и если хочешь поговорить, то тебе чертовски не повезло. Мне нечего сказать.       Он вырывает руку и отталкивает меня, прикрывая то, что делает, но не настолько быстро, чтобы я не успел увидеть фотографии его окровавленного лица. Мой желудок сжимается. Джастин избавляет меня от самых примитивных слов.       — Что еще, блядь, ты здесь делаешь?       Я мог бы сказать, как мне хочется извиниться. Как охуенно сожалею о том, что наговорил. И как скучаю по нему каждую минуту. Но он сразу же выводит меня из себя, и я испытываю слишком сильное искушение сопротивляться.       — Ну, технически, Солнышко, я плачу за эту студию. И имею такое же право находиться здесь, как и ты — даже больше.       Джастин сжимает губы и напрягает плечи.       — Ты заплатил за последние три месяца в качестве займа…       — И первые два года, — самодовольно напоминаю я, наблюдая, как его руки сжимаются в кулаки. Неторопливо подхожу к холодильнику в углу и выбираю один из причудливых гребаных соков, которыми он одержим, ухмыляюсь, понимая, что это последний. Джастин выглядит мертвецки бледным, когда я отвинчиваю крышку, бросаю ее на пол и опустошаю половину бутылки одним длинным глотком, — точно так же, как я заплатил за твое обучение и твои книги, и почти все до последнего произведения искусства, на которые ты когда-либо возлагал свои жадные маленькие ручонки.       Он весь дрожит, и неудивительно, что до сих пор не перебил. Но мало-помалу он берет себя в руки и холодно произносит:       — Я не собираюсь с тобой ругаться. Можешь травить меня сколько хочешь, это не сработает.       — Значит, ты не будешь ругаться, но и не будешь разговаривать, — говорю я, заметив, что он напрягся еще больше, когда я прохожу мимо, садясь напротив, с другой стороны скамейки. Джастин свирепо смотрит на меня, — а чего же ты хочешь?       Он наклоняется ко мне и шипит:       — Хочу, чтобы ты убрался нахуй, и я мог работать.       — Я уйду, — пожимаю я плечами, — как только ты извинишься за то, что напугал меня и всех остальных.       — Отъебись, — усмехается он.       — О чем ты, нахуй, думал?! Мы не знали, где ты, я не знал с кем ты.        Джастин закатывает глаза.       — Твоя первая реакция на это… ну, вообще-то на все, что угодно… трахнуть первого попавшегося парня, видите ли, но не все мы так устроены.       — Мы что, ревнуем?       Он отрицательно качает головой и с совершенно скучающим видом пренебрежительно говорит:       — Мне действительно все равно, в кого ты пихаешь свой член, Брайан. Иди и трахни кого хочешь, лишь бы не здесь.       — А что, если я сделаю это в нашей постели? — Джастин слегка съеживается, но я все равно это замечаю. Теперь у нас есть правило насчет этого, которое придумал я и с чем мы оба с радостью согласились. Я нахожу его реакцию, — это крошечное легкое вздрагивание, таким же удовлетворительным, как если бы он кричал на меня. Может быть, там, откуда это пришло, есть еще что-то. Смотрю на него сверху вниз и насмехаюсь: — А что, если я возьму кого-нибудь в нашу постель сегодня вечером? Какого-нибудь траха из клуба? А что, если я поцелую его и оставлю на ночь, а может быть, и на следующую ночь? А что если бы это был кто-то молодой? Кто-то совершенно новый? Кто-то, с кем я мог бы… как это ты всегда упорно называешь? — заняться любовью?       Я смотрю, как он опускает голову на руки, и это даже отдаленно не приносит удовлетворения. Его дыхание хриплое, как будто он выдыхает в ладони. Я встаю и направляюсь к нему, но тут он резко выпрямляется и поднимает руку, чтобы остановить меня.       — Уходи, или я позвоню всем, кто пытался дозвониться до меня сегодня, и расскажу каждому, что ты только что сказал, и то, что сказал прошлой ночью. Интересно, на чьей стороне они будут? Я ставлю на… как ты меня назвал? — О, да. «Хнычущая жертва, обратившая внимание на шлюху». — К горлу поднимается тошнота. Джастин берет в руки карандаш и шипит: — Убирайся.       Чувство вины закручивается во мне спиралью, заставляя голову кружиться. Какого хрена я его так назвал? Почему я вообще затеял с ним ссору? Это не то, что мы можем исправить с помощью траха, как обычно. Я не знаю, с чего начать, чтобы все исправить, — слишком глубоко зарылся, черт возьми.       Я уже собираюсь уходить, думая, что это последний раз, когда слышу проклятия Джастина, но оборачиваюсь и вижу, как он сжимает руку, которую начинает сводить судорога. Инстинктивно иду к нему. Он напрягается, когда я оказываюсь рядом, но по какой-то причине позволяет мне взять ладонь. Может быть, это просто сила привычки. А может мне надо больше уважать его. Или он дает мне еще один шанс прямо сейчас, и я должен хвататься за него, пока не ускользнул. Провожу большим пальцем по его ладони, разминая пальцы на тыльной стороне. Все что я слышу — это тяжелое дыхание, изо всех сил сдерживающее слезы. Подхожу ближе, достаточно близко, чтобы почувствовать жар его тела, затем провожу другой рукой по его спине. Джастин резко вдыхает, его спина содрогается, вытягиваясь в жесткую линию под моей лаской. Несколько ужасных секунд мне кажется, что он собирается оттолкнуть меня. Я это заслужил. Но потом его дыхание становится прерывистым, он смягчается и прислоняется ко мне, касаясь спиной моей груди. Обхватываю его за талию и притягиваю ближе, нежно сжимая раненую руку. Джастин кладет голову мне на плечо и смотрит на меня снизу вверх, сквозь влажные ресницы. Боль в его взгляде захватывает, я чувствую, как она пронзает меня насквозь, и ненавижу себя за то, что сделал это с ним.       — Мне очень жаль, — я целую его в макушку.       — Так и должно быть, — говорит он дрожащим голосом.       — Так и есть, — целую в висок и смотрю, как мой большой палец массирует его ладонь.       — Ты не можешь так говорить, Брайан, — шепчет Джастин, и это звучит как мольба, — это несправедливо.       — Я вовсе не это имел в виду.       — Тогда не говори этого! — выкрикивает он, и его рука снова сжимается. Я заставляю его замолчать, прижимаясь губами к волосам. Джастин вздыхает и снова прижимается ко мне.       — Прости, — бормочу я, обнимая еще крепче, — мне действительно чертовски жаль. Я ничего такого не имел в виду, — я приникаю губами к его уху и шепчу, — я люблю тебя.       — Ммм, — бормочет он, уткнувшись лицом мне в шею.       Мы остаемся стоять так, и пока я прижимаю его к себе и глажу по руке, напряжение покидает нас. Я снова начинаю извиняться, но Джастин заставляет меня замолчать поцелуем, а потом говорит, что все в порядке. Я пытаюсь поверить, но чувствую вкус слез на своих губах, и все равно меня тошнит от чувства вины. Через некоторое время Джастин сгибает пальцы — его рука возвращается в нормальное состояние, и крепко переплетается с моей.       — Я не хотел тебя расстраивать. Это не входило в мои намерения, я не подумал… вот и все. Не думал о том, что это может значить для тебя. Извини.       — Не извиняйся.       — Джо говорит, что мне всегда придется с этим жить. Я думал… — Джастин тяжело вздыхает и притягивает меня ближе, проникая все глубже в объятия, — думал, может быть, это поможет мне пройти через все это. Надеялся, что смогу взять то, что случилось, и превратить во что-то прекрасное, что-то значимое…       Я смотрю на скамейку, где он прячет от меня работы под чистыми листами бумаги, но углы холста видны, забрызганные красной краской, и я вижу проблески глянцевых фотографий, которые он раздобыл. Паника снова начинает подниматься; даже эти проблески возвращают все обратно: отвратительный звук биты, летящей ему в голову, кровь, его обмякшее тело, лежащее на бетонном полу. И снова желание бежать, ругаться, брыкаться, кричать, наброситься на него, чтобы не только мне было больно, и оттолкнуть его прежде, чем он поймет меня. Но это никому не поможет. Ни мне, и уж тем более ни ему. Я целую его в макушку, глубоко вдыхая его запах, а потом собираюсь с силами и говорю:       — Покажи, над чем ты работал. Глава 4       Сначала я не знаю, почему сдаюсь и протягиваю мою увечную руку, чтобы исправить ситуацию. Может быть, это просто привычка. Или потому, что он всегда лучше меня умел с ней справляться. Или потому, что это, блядь, намного проще, чем смотреть, как он уходит.       Он медленно берет мою ладонь и держит ее осторожно, как будто она сделана из стекла. А потом прикасается ко мне, нежно массируя пальцы, поглаживая спину, и я не могу игнорировать, как сильно скучал по нему, больше не могу. Тепло его прикосновения так приятно и приносит такое облегчение, что я чуть не падаю в обморок. Все отходит на задний план: боль, которую он причинил, насколько тяжело было уйти от него, как я тосковал последние несколько дней — и вдруг из всех сил сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Я действительно не хочу, чтобы все закончилось. Не хочу, чтобы он ушел. Я снова расслабляюсь в его объятиях и чувствую, как он обнимает меня теплыми, сильными руками. Целует в макушку и шепчет извинения, а я поражаюсь, насколько неуверенно звучит его голос. Вот именно тогда я решаю простить его.       Он снова и снова извиняется, говорит, что любит меня, и дает мне это почувствовать. Я еще глубже зарываюсь в его объятия. Напряжение между нами исчезает, но я все еще чувствую его страдания. Они окружают его с тех пор, как я показал автопортрет, а когда он ворвался сюда сегодня, они стали еще явственнее. Прямо сейчас от него исходят волны, которые я не в силах остановить.       Когда Брайан прижимает меня к себе, я ловлю себя на том, что смотрю на уголок папки с делом, который не удалось спрятать. Это страница с его заявлением. Я прочитал его, должно быть, тысячу раз за вчерашний вечер, и сегодня утром — еще около сотни. С тех пор оно эхом отдается в моей голове вместе с тем, что он сказал мне годы назад: «хотел бы я забыть». Иногда я забываю, что это случилось не только со мной.       Моя ладонь, лежащая в его руке, возвращается в нормальное состояние. Я сгибаю пальцы и переплетаю их с его, соединяя наши руки. Внимательно наблюдая за ним, пытаюсь объяснить, что автопортрет должен был означать и чего я хотел этим добиться. С каждой фразой чувствую, как страдания покидают его. По крайней мере, я на это надеюсь. Затем его взгляд останавливается на моей работе — вернее, на той, которую я поспешил спрятать под листами чистой бумаги. Мой первый порыв — собрать все это и положить куда-нибудь, где он не найдет, но прежде чем я успеваю это сделать, Брайан удивляет меня.       — Покажи, над чем ты работал.       Я не расспрашиваю его из страха, что он обидится или отступит; просто собираю чистые листы и показываю работу. Рука Брайана крепче обвивает мою талию. Я наклоняю голову и целую его в подбородок, сжимая его руку в своей, пока он изучает фотографии и эскизы. Это не похоже на любой другой раз, когда Брайан рассматривал мои картины; обычно он разглядывает по кусочкам, проводя пальцами по холсту, если я ему позволяю, и все с тихой улыбкой на лице, как будто гордится мной. Как будто думает, что я гениален. Теперь он сдерживается, его руки не прикасаются к работе, и нет и следа улыбки. Взгляд темнеет, застыв на фотографиях.       — Ты можешь их убрать?       — Да, — я кладу их обратно в конверт, — прости.       Его взгляд падает на картины. Брайан прерывисто вздыхает и кладет руки мне на бедра.       — Расскажи мне о них.       — Мы не должны этого делать, — говорю я, — уже поздно, нам пора идти…       — Мы должны это сделать. Расскажи мне о них.       Я беру первый холст и рассказываю: это я в шестнадцать лет, еще до того, как открылся. Он соответствует всем другим картинам в этом роде — первые панно изображают нас, когда мы молоды, что по большей части было затишье перед бурей. Мое шестнадцатилетнее «я» купается в желтых цветах, настолько ярких, насколько это вообще возможно. Мне кажется, я чувствую, как пальцы Брайана дергаются, как будто он хочет протянуть руку и дотронуться до изображения. Но ему это не удается в полной мере.       Затем я показываю последнее полотно, на котором изображен я теперешний. Это почти идеальное зеркало первой картины, что напоминает мне о тех головоломках «найди отличия», в которых мы с Молли соревновались, когда были детьми. Издалека картины выглядят одинаково, но вблизи видно, что последняя состоит из более грубых линий и более насыщенных цветов. Мои глаза тоже стали яснее, тогда как в первом случае они затуманены. Я потратил половину вчерашнего дня на усовершенствование этого. Я рассказываю Брайану на ухо об этой технике, и мне кажется, что вижу намек на улыбку на его лице. Но он полностью исчезает, когда я показываю среднюю панель. Его лицо теряет всякие эмоции, оставив меня без малейшего указания на то, что происходит внутри.       — Мне понравилась идея противопоставить ее двум другим панелям, — бормочу я, наблюдая за его лицом, ища любой намек на эмоции, но оно остается пустым, — в основном все будет черно-белым.       — В основном? — эхом отзывается он, и голос его так же бесстрастен, как и лицо.       Я киваю в сторону банок с красной краской, разложенных на верстаке.       — В основном.       Брайан долго и пристально смотрит на них, а потом рявкает:       — Блядь!       Он отходит от меня и начинает измерять шагами студию. Я позволяю. И понятия не имею, что мне делать. Пока Брайан шагает и ругается, шагает и ругается, снова смотрю на картину. Я работал над этим весь день без отдыха, потому что был сосредоточен и одержим, меня поглотил безумный прилив энергии, бегущий по венам. И это означало, что я делаю все правильно. Я так близок к этому, что даже не вижу конечный результат. Поэтому пытаюсь сосредоточиться. Контраст еще не начинает покрывать разницу между этой панелью и двумя другими. Он звучит громко и ясно, практически крича со своего места на скамейке. Я могу узнать себя в первой и последней панелях, но не в этой. Мне кажется, что я смотрю на кого-то другого. У него закрыты глаза, он совершенно пепельный, и ощущение пустоты поглощает — огромное, подавляющее, удушающее чувство пустоты. Он похож на труп. Я выгляжу как труп.       Брайан перестает расхаживать и возвращается ко мне, напугав, когда жестко обнимает одной рукой. Мы обмениваемся взглядами, каждый проверяет, все ли в порядке с другим. Мы не в порядке. Он целует меня в лоб. Я заворачиваюсь в его объятия, Брайан кладет подбородок мне на макушку и говорит:       — Ты просто лежал там. Я подошел и опустился рядом на колени и не знал, что делать, — я замираю, даже дышать не хочу, чтобы не мешать. Он прерывисто вздыхает. — Ты был… недвижимый, и когда я попытался дотронуться до тебя, когда произнес твое имя, тебя как будто не было. Повсюду была кровь, я… — Он поворачивает меня лицом к себе, словно приглашая, но не смотрит мне в глаза. Смотрит куда-то вдаль. Страдание искажает его черты. Я обхватываю его руками, прижимая к себе так близко и так крепко, как только могу. Брайан обнимает меня за талию и притягивает еще ближе. — Я все еще думаю об этом. Все время, черт возьми. Пытаюсь забыть, но не могу.       — Забыв об этом, ты ни хрена не добьешься, — говорю я ему в плечо, — терапия…       — К черту терапию, — стонет он, — к черту долбаную терапию, ты не можешь заставить меня туда пойти.       — Ты говоришь, как Гас перед дантистом, — смеюсь я, отстраняясь и держа его на расстоянии вытянутой руки. Брайан сердито смотрит на меня, — я не имею в виду всю эту ерунду с лежанием на кушетке психоаналитика. Джо не такая, как все…       — Это не для меня, — мягко, но уверенно вставляет он.       Я игнорирую легкую боль поражения и меняю тактику:       — А как насчет арт-терапии?       — Не думаю, что создание куска глины с моим именем поможет, — бормочет он.       Я беру его за руку и даю кисть. Брайан угрюмо смотрит на нее, нахмурившись, пока я вкладываю кисть в его ладонь.       — Ну, давай, ты можешь помочь мне закончить работу.       — Ты позволишь мне испортить твой шедевр?       Шедевр? Это даже лучше, чем то «блестяще», которым он осыпал меня на прошлой неделе. Покраснев и сдерживая себя, чтобы буквально не подпрыгнуть от радости, я хватаю горшок с красной краской и направляю его, чтобы он окунул кисть в воду.       — Где была кровь? — мягко спрашиваю я, вопреки всему надеясь, что не переступаю черту. Брайан слегка вздыхает, и касается моего лица свободной рукой. Он проводит пальцами по моим волосам, по виску, вниз по щеке и вокруг губ.       — Везде, — говорит он, моргая.       С кистью, зажатой в его руке, и его рукой, сжатой моей, я помогаю ему дотронуться до холста. Красная краска ярко вспыхивает на черно-белом фоне. Брайан вздрагивает. Я успокаиваю его другой рукой, поддерживая спину и продолжаю направлять мазки кистью.       — Нежно, — напоминаю я ему.       Он наклоняет голову и целует меня       — Обещаю. Глава 5       Три недели спустя коллекция Джастина почти завершена. Он появляется в моем офисе один в среду вечером возбужденный и неспособный стоять на месте. Он тащит меня в студию пешком, ведет сквозь лабиринт портретов, возбужденно рассказывая о прорывных моментах и последних штрихах, и что он еще не подал заявку. Они невероятны, все до единого, и его страсть к ним заразительна. Я мог бы провести целую неделю, глядя на них, но Джастин мчится сквозь эти незнакомые лица и тащит меня в дальний конец студии, где на мольбертах стоят три его автопортрета.       Это его лучшая работа на сегодняшний день. Я говорю ему об этом и смеюсь, а он радостно улыбается и краснеет. Линдс скажет то же самое, так же, как и все обожающие его поклонники на предстоящей выставке в галерее. Джастин усаживает меня напротив картин и рассказывает до глубокой ночи о том, как он их разрабатывал, и что получилось после нашей ночи «арт-терапии». Я не знаю, как сказать ему, что его «арт-терапия», каким бы благим намерением она ни была, оказалась бесплодной. Может быть, это и помогло нам снова быть вместе, но мне ничуть не лучше. Я все еще слышу свист биты и глухой удар его тела о землю — и не могу от них избавиться. Они скрывались внутри меня с тех пор, как это случилось, появляясь в странные и непредсказуемые моменты, но после ссоры они возвращаются с удвоенной силой, и постоянно. Особенно не знаю, как сказать, что какими бы блестящими ни были его картины, я никогда не захочу их видеть снова до конца моей проклятой жизни. Я хочу убрать их с глаз долой и выбросить из головы, немедленно, если не намного раньше. Возможно, это его лучшая работа, но для меня она — худший чертов кошмар. ***       Но, как оказалось, на самом деле есть кое-что похуже моего самого страшного гребаного кошмара, — видеть эти чертовы картины висящими в галерее, когда на них все пялятся и обсуждают. Не то, чтобы Джастин не заслуживает всех похвал в мире, даже я не настолько мудак, чтобы забрать это у него, но я не хочу затесавшись в толпу жеманных поклонников, слушать их воркование и гам, в то время как изо всех сил пытаюсь нормально дышать, потому что окровавленное лицо моего партнера висит прямо перед глазами. Не знаю, что видят другие люди, когда смотрят на него, но надеюсь, что это лучше, чем то, что вижу я, а я вижу раздробленный череп и поврежденный мозг, и как льется липкая кровь, собираясь в блестящие лужицы.       Блядь.       За пару месяцев до открытия, одно из приглашений появляется на холодильнике. Я не обращаю на это внимания. Оно таинственно появляется на моем ночном столике. Я снова игнорирую его. Проходит три недели с тех пор, как Джастин впервые спросил буду ли я там. Я пообещал, что буду, а потом мы завтракали в тишине. Я заставляю себя жевать, пока он ковыряется в своей еде и гоняет ее по тарелке. Чувствую его пристальный взгляд, прикованный ко мне, но не отрываюсь от своего ноутбука, притворяясь, что не замечаю. Не знаю, понимает ли он, что что-то не так?       Две следующие недели он либо в галерее, либо в студии… или подо мной, потому что мы оба то ли все еще испытываем чувство вины из-за ссоры, то ли просто пристрастились к примирительному сексу. На данный момент это не имеет значения, потому что все чертовски хорошо, и не оставляет Джастину времени на обвиняющий взгляд. И это, блядь, более действенный терапевтический прием, чем живопись или выброс денег на ветер в кабинете врача.       Осталась неделя, и все будет готово. Галерея в ожидании. Люди прибывают в считанные дни. Деб звонит каждый день с последними новостями обо всех вырезках, которые собирает. Джастин ведет меня смотреть коллекцию. В галерее, только мы вдвоем, и я почти справляюсь с этим. Говорю, что горжусь им, и он загорается. Это помогает мне выстоять. Когда мы возвращаемся домой, он берет меня за руку и спрашивает в порядке ли я. Отвлекаю его поцелуем. К тому времени, как я его отпускаю, подъезжает такси и я начинаю собирать вещи, повернувшись спиной. Он не отпускает меня всю дорогу домой и всю оставшуюся ночь. Страшный вопрос о том, в порядке ли я, больше не поднимается, слава Богу. Даже не знаю, почему он так беспокоится — уже знает ответ.       Мы проводим остаток недели, приклеившись друг к другу. Не знаю, о чем думает Джастин (вероятно ни о чем, так как я уже хорошо и по-настоящему выебал ему мозги), но пока он извивается подо мной и со стоном произносит мое имя и целый ворох непристойностей, я говорю себе: он здесь, он в безопасности, он твой, он живой. Он здесь. Он в безопасности. Он твой. Он живой.       За два дня до открытия я прихожу домой, когда Джастин готовит ужин. Объявляю, что поел в офисе и мне еще нужно поработать. Он начинает спрашивать, все ли со мной в порядке, и я лгу. Снова. Потом ухожу и прячусь, как гребаный трус, в спальне, притворяясь, что корплю над ноутбуком, пока он ужинает в полном одиночестве.       Если бы ситуация была оставлена на мое усмотрение, все бы развалилось в считанные дни. Черт возьми, почему бы не дать себе полный кредит? Я мог бы уничтожить все, что у нас есть, за несколько часов, вероятно, даже не вспотев. К счастью, не все зависит от меня. И я могу положиться на настойчивость Джастина. Он всегда был упрямым маленьким засранцем. Он умен — достаточно умен, чтобы дать мне время отдохнуть. Еще умнее появиться, прислонившись к двери совершенно голым. Хитрая маленькая дразнилка.       — Ты уже закончил работу? — он улыбается мне, и улыбка эта лукавая и сексуальная.       — Ну, теперь-то уж точно, — вздыхаю я, признавая свое поражение.       Убираю ноутбук и похлопываю по матрасу. Джастин ухмыляется, подходит, садясь рядом со мной и быстро целует.       — Ты выглядишь напряженным.       — Я работал весь день, — говорю я, потому что стресс из-за открытия однозначно считается работой, и к тому же тяжелой работой. Джастин сочувственно напевает и гладит меня по спине. Я потягиваюсь, а он начинает разминать мне плечи.       — Так лучше? — спрашивает он через несколько минут. Я киваю. — Кстати, Аманда звонила. У нее что-то произошло и она не сможет присмотреть за детьми в субботу. Не думаю, что мы успеем найти кого-то еще — не мог бы ты присмотреть за Гасом?       — Что, во время открытия?       — Ну, он определенно не может пойти с нами, — пожимает плечами Джастин, — и, наверное, с удовольствием провел бы ночь здесь.       Я украдкой бросаю на него взгляд, и то, как он смотрит на меня, говорит само за себя. Это мой бесплатный билет на побег из тюрьмы. Чувство облегчения опьяняет. И все же мне удается сохранять хладнокровие; я киваю и спокойно соглашаюсь:       — Конечно, я останусь с Гасом. Если это нормально для тебя.       — Нормально, — отвечает он, успокаивающе сжимая мое плечо, — а теперь скажи, почему ты все еще в одежде?       — Потому что ты ее еще не снял.       Он забирается ко мне на колени и начинает расстегивать рубашку, смеясь, пока я ощупываю его.       — Тут слишком много пуговиц, я могу порвать ее?       — Если ты это сделаешь, я тебя убью, маленький паршивец.       — Тогда займись своей драгоценной рубашкой сам, — он наклоняется, чтобы открыть ящик ночного столика, — а где презервативы?       Я смотрю на пустой ящик и пожимаю плечами.       — Посмотри в ванной.       — И как же мы так быстро их использовали? — нетерпеливо стонет он.       — Я думаю, это потому, что кое-кто грязная маленькая шлюшка.       — Ну-ну, не говори так о себе, — парирует Джастин.       Я пытаюсь схватить его, но он со смехом убегает в ванную. Вернувшись, Джастин кидает горсть презервативов в меня и скользит под простыню. Я обнимаю его и целую долго и медленно, в то время как его руки и ноги крепко обвивают меня. Было бы так просто сдаться и трахаться всю ночь напролет, но это было бы нечестно. Джастин похоже, точно понял, что мне нужно, и даже несмотря на то, что мой бесплатный билет из тюрьмы был подан с восхитительной стороны, остались некоторые невысказанные вещи. Но есть вещи, которые не следует оставлять недосказанными. Он должен знать, насколько я, блядь, благодарен ему, а потом не будет времени. В конце концов, мне лучше поблагодарить, пока мы еще можем говорить.       — Спасибо, — бормочу я, проводя пальцами по его волосам.       — За что?       — Ты знаешь, за что.       Уголки его губ изгибаются в мимолетной улыбке.       — Не стоит об этом говорить.       — Ты же знаешь, что я хочу быть рядом, чтобы поддержать тебя, правда?       — Знаю, — он проводит рукой по моему бицепсу, — но тебе вовсе не обязательно быть там, чтобы поддержать меня. Не хочу еще больше все усложнять. Хотел бы я знать с самого начала, насколько это тяжело для тебя, но не знал. Я и понятия не имел, что ты все еще думаешь об этом.       — Это совсем не то, что легко забыть.       — Ты мог бы хотя бы поговорить со мной, — вздыхает он. — Мы не должны устраивать крикливые матчи мирового уровня из-за этого. Скажи мне, если снова вспомнишь. Просто поговори со мной, Брай.       — Хорошо, — я утыкаюсь носом в его шею, — а ты знаешь, какие плюсы в крикливых матчах мирового класса?       — Хм?       — Примирительный секс мирового класса.       — Тьфу, я знаю, — говорит он, стягивая с меня штаны, — это чертовски невероятно. Как думаешь, нам удалось установить какой-нибудь рекорд?       — За эти годы мы установили много разных рекордов, — объявляю я, кусая его за шею, — но я вроде как рассчитывал, что ты сам будешь следить за этим, Солнышко.       — Так это я должен, да?       — Я думал, что у тебя есть какой-нибудь школьный дневник, в котором все записано, и он, вероятно, нелепый и непонятно-розовый с блестящим висячим замком. А на обложке написано «Совершенно секретно».       Джастин запрокидывает голову и смеется.       — Да, и с наклейками «пушистое сердце».       — И с подписью «миссис Брайан Кинни, которая все это нацарапала»?       — Ну да. Это же очевидно, — он трясется подо мной от смеха.       — А знаешь что? Завтра первым делом я позвоню в Гиннесс. Посмотрим, не попадем ли мы в их следующий выпуск.       Я просовываю руку ему под спину и прижимаю к себе, перекатывая нас так, чтобы он оказался сверху. Джастин смотрит на меня с любопытством, а потом улыбается, когда я протягиваю ему презерватив. Он разрывает упаковку, покрывая меня голодными поцелуями, и надевает его на свой член. Я хватаю его за волосы и присасываюсь к шее, не заботясь о следах, которые оставляю, — как раз вовремя, чтобы все его поклонники могли увидеть их в субботу. Джастину, очевидно, тоже все равно; он позволяет мне терзать его, смеясь низко и глубоко мне в ухо, и вцепившись в плечи, стонет. Он дергает меня за волосы, оттягивая голову назад, и тоже вцепляется мне в горло, отплачивая тем же. Пока он трахает меня… да какого черта? — занимается со мной любовью, я держусь за него и твержу себе: он здесь, он живой, он в безопасности, он твой. Он здесь. Он живой. Он в безопасности. Он твой. Глава 6       — Синий или темно-синий?       Брайан смотрит на галстуки, которые я держу в руках.       — Ни тот, ни другой.       — Оставить с расстегнутым воротом?       — Если это заставит тебя убрать свои грязные руки от моих галстуков за двести долларов, то да.       Я пристально смотрю на него, и он смягчается, слегка улыбаясь.       — Темно-синий. Он будет идеально сочетаться с изголовьем кровати, когда я привяжу тебя к нему сегодня вечером.       — Звучит неплохо, — я оглядываюсь по сторонам, но Гаса поблизости нет, поэтому плюхаюсь на колени Брайана и шепчу: — И многообещающе. Очень многообещающе.       — Вот именно, — он проводит руками по моим бедрам, — кстати, хороший костюм.       — Я хорошо выгляжу? — протягиваю ему галстук и позволяю надеть его на себя.       — Ты прекрасно выглядишь.       Я уже собираюсь поцеловать его, когда в гостиную влетает Гас, прыгая, как балерина. Я соскакиваю с колен Брайана и бросаю на него еще один свирепый взгляд, когда он пытается ущипнуть меня. Брайан смеется и кашляет, что звучит ужасно по-ханжески. Гас прекращает прыгать.       — Джастин, мне нужно с тобой поговорить.       Я подхожу к нему, и он бросает на меня угрюмый взгляд, точь-в-точь как Брайан. За исключением роста, они практически идентичны. Обычно это очаровательно, но сейчас — немного жутковато.       — Я иду с тобой, — решительно заявляет Гас, скрестив руки на груди, — хочу посмотреть на твои картины.       Я опускаюсь на колени, чтобы быть с ним на одном уровне.       — Ты хочешь пойти в галерею?       — Я должен был быть приглашен с самого начала, — Гас поднимает подбородок и смотрит на меня сверху вниз, — и почему я не приглашен?       — Ну, — я протягиваю ему одну запонку, чтобы он подержал ее, пока я застегиваю другую, — это будет довольно скучно. Я думал, ты предпочтешь остаться здесь и устроить вечеринку с пиццей. Но ты можешь пойти со мной, там будет много вкусной еды.       Он прищуривается и смотрит на меня с огромным подозрением.       — А какая там еда?       — О, много всякой вкуснятины. Оливки, сыры, суши… — я смотрю, как его лицо морщится от ужаса, и добавляю с улыбкой: — Это будет здорово.       Слышу, как Брайан хихикает на другом конце комнаты. Гас смотрит в его сторону, и тот опять кашляет, прикрываясь рукой.       Гас снова смотрит на меня, покусывая нижнюю губу.       — А что это за сыры?       — Голубой сыр, фета и тому подобное.       — А что за суши? — морщит нос он.       — Угорь.       Гас давится и вздрагивает. Потом он наклоняется ко мне и шепчет:       — Я передумал, хочу вечеринку с пиццей и с папой.       — Ладно, — я треплю его по волосам, — я отвезу тебя завтра в студию, чтобы ты посмотрел мои работы, хорошо? Мы можем сделать одну вместе.       — Да, — улыбается он, а потом обнимает меня, — удачи тебе, Джас.       Я целую его в макушку.       — Спасибо, Гасси.       Гас бежит в Брайану и катапультируется на диван, приземляясь между ног отца. Раскинувшись, как морская звезда, он объявляет:       — Папа, я остаюсь на вечеринку с пиццей.       — Хорошая идея, — Брайан поднимает его, усаживает на середину дивана и протягивает меню, — хочешь быть ответственным за ужин?       Гас кивает и начинает читать меню, медленно и тщательно выговаривая слова. Я киваю в сторону кухни, и Брайан неторопливо подходит, ухмыляясь мне.       — Ты только что соврал нашему ребенку?       Мой желудок слегка сжимается, как это всегда бывает, когда он называет Гаса нашим. Я все еще не привык к этому. И не знаю хочу ли привыкать — мне нравится чувствовать этот взрыв удивления и радости каждый раз.       — А кто врет? Суши и сыр определенно в меню есть.       — Да, вместе с выпечкой, шоколадом и миллионом других вещей, от которых Гас сходит с ума.       — Он слишком мал, — шепчу я, оглядываясь, чтобы убедиться, что Гас меня не слышит. Он обводит фиолетовым маркером в меню блюда с «анчоусами», изображая тошноту, — Линдс согласилась, что эта коллекция слишком графична. Он наверняка захочет узнать, почему. Ты же знаешь его. — Вопросы, вопросы, вопросы и еще раз вопросы — вот что такое Гас. Половину времени, которое я провожу с ним, он задает вопросы, которые либо удивительно странны, либо действительно чертовски проницательны. Он наверняка начнет допрашивать отца, как только я выйду за дверь. Слава Богу, что Брайан — твердый орешек, он не сломается под давлением. — Скажи ему, — я делаю паузу и хватаю Брайана за футболку, притягивая ближе, — скажи ему правду. Объясни, что это для взрослых, и что он увидит их, когда немного подрастет.       — А когда он спросит, что значит «это для взрослых»?       — Ты что-нибудь придумаешь, — пожимаю плечами я.       Брайан обхватывает мое лицо ладонями и целует, а потом пытливо смотрит в глаза. Он все время смотрит на меня так, вот уже несколько недель, с самого начала ссоры, как будто пытается понять, все ли у нас в порядке?       — Я люблю тебя, — шепчу я, прижимаясь к нему как можно ближе.       — Я тоже тебя люблю, — шепчет он в ответ, — не поиню, упоминал ли об этом раньше, но я действительно чертовски горжусь тобой.       — Это плохое слово! — ругается Гас, внезапно материализовавшись рядом с нами. Я чуть не выпрыгиваю из объятий Брайана.       Он смеется и гладит Гаса по голове.       — Тогда не вздумай им воспользоваться, сынок, — Брайан опускается на колени, позволяя Гасу забраться себе на спину, и тот обвивает своими крошечными ручками его шею. — Пожелай Солнышку удачи.       Гас кладет подбородок на плечо отца, и когда их одинаковые лица оказываются рядом, мой желудок сжимается снова.       — Удачи тебе, Джас. Еще раз, — улыбается Гас. — Это двойная удача.       — Спасибо, — я целую их обоих и приглаживаю волосы Гаса, — увидимся утром?       Он кивает головой. Я беру Брайана за руку и подмигиваю.       — Увидимся вечером.       Брайан сжимает мою руку в своей так крепко, что это почти больно, но мне сейчас все равно, даже если бы это было так. Не было бы Гаса, я бы сказал: «Я в порядке. У нас все хорошо. Все будет замечательно.» Но не могу, не вызывая вопросов у сына, поэтому все, что я делаю, это подношу руку Брайана к губам и целую костяшки его пальцев, в надежде, что он поймет мое сообщение. ***       Покидая галерею, мне кажется, что вечер пролетел в мгновение ока. Помогаю маме и Деб поймать такси до их отеля, и провожаю Мел и Линдс в центр города с кем-то из старых учеников Линдси.       Сейчас мне кажется, что прошло тридцать секунд с тех пор, как я покинул квартиру, но это не может быть правдой, я же провел половину вечера, чувствуя, что это никогда не закончится. И уже потерял счет тому, как часто жалел, что не могу выйти на улицу покурить, или как часто хотел, чтобы официанты были невидимыми, или как снова и снова думал о том, чтобы сбежать домой к Брайану и Гасу. Усталый и тоскующий по слишком многим вещам сразу, я ловлю другое такси и практически умоляю водителя отвезти меня домой. Возвращаясь домой, я ожидаю, что Брайан все еще жарит что-то на гриле с Гасом, но их нет. Гас крепко спит в своей комнате, а Брайана я нахожу в нашей, он смотрит на меня в полуобморочном состоянии. Мне кажется, что он должен немного поспать, но он хочет знать, как прошла моя ночь. Он лежит на кровати и смотрит, как я раздеваюсь.       — Помнишь, как ты настоял на том, чтобы отвести меня в эту разноцветную камеру пыток?       — Ты имеешь в виду Диснейленд?       — А чем же отличалось то, что я сказал? — я хлопаю его по плечу, и он смеется. — Во всяком случае, ты помнишь, как же мы были измучены?       — Конечно.       — Ну, я только что на собственном горьком опыте убедился, что неделя с шестилетним ребенком — это примерно то же самое, что ночь с почти девятилетним, — он стонет, закрыв лицо ладонями, — я так, блядь, устал.       Я сочувственно поглаживаю его по плечу.       — И все же ты хорошо провел вечер?       — Не просто хорошо — отлично. — Мягко улыбается он, и это самое счастливое его состояние, что я видел за долгое время. Нет того беспокойства, которое мучает его уже несколько недель. Он не волнуется, не злится и не пытается отгородиться от меня. Он просто выглядит невероятно, удивительно счастливым. — Это было действительно здорово. Просто, блядь, утомительно, вот и все. Как прошло открытие?       — Тоже замечательно. Похоже, я буду работать над заказами весь следующий год, если не дольше. И я поговорил с Линдс. Она предложила забрать коллекцию в Торонто, как только закончится выставка.       — Ты уверен? — хмурится Брайан.       — Коллекция не может быть в более надежных руках. Линдс присмотрит за ней, и я смогу навещать их время от времени, — я тяну его за рукав, и он перекатывается на меня, так что мы оказываемся вплетенными друг в друга ногами. Я хочу снять с него футболку, чтобы почувствовать кожу, но для этого нужно двигаться, а я не хочу сейчас двигаться. Брайан протягивает руку и играет с моими волосами, проводя по ним пальцами. — Кроме того, у меня есть новые идеи, над которыми я хочу поработать. Перейти на новый уровень.       На его лице появляется веселая усмешка.       — Ты чертовски патологичен, знаешь это?       — Ты один так считаешь.       Потом он целует меня, и это всепоглощающе. Его пальцы путаются в моих волосах, а сердце бешено колотится в груди, — и я в безопасности. Кому, черт возьми, нужны спиртные напитки или сигареты, когда у тебя есть это? Я тону в нем, и на долгое время, все, что есть в мире — это только мы. Но тут Брайан останавливается, отстраняется и смотрит на меня с той же решимостью, которую я видел ранее на лице Гаса.       — Так как же все было на самом деле?       Значит, он меня раскусил. И чему я удивляюсь? Я знаю Брайана наизусть, особенно теперь, когда все выходило наружу в течение последних нескольких недель. Все эти маленькие вещи, крошечные незначительные действия и реакции — подобны тайному языку между нами двумя. Может быть, мой взгляд похож на его — может быть, он замечает, как я напрягаюсь, или вздрагиваю, или видит, что происходит под поверхностью — так же, как и я с ним. В любом случае, он меня явно раскусил. Были не только похвалы, шампанское, закуски и разговоры о комиссионных. Возможно, так оно и было в окружении друзей и семьи, но возникало и много действительно ужасных моментов, когда я чувствовал себя совершенно одиноко, изолированным в роящейся толпе, как какая-то съежившаяся долбаная фиалка. У меня много лет не было такой плохой реакции на толпу, но сегодня я был близок к этому. Слишком близок.       — Я не представлял, как много придется говорить об этом, — признаюсь, морщась. Закрываю глаза и сосредотачиваюсь на руках Брайана в моих волосах, — все хотели узнать подробности. Не то чтобы я никогда не говорил об этом раньше, но все ощущается по-другому, когда сотни разных людей спрашивают снова, снова, и снова. Некоторые были аккуратны, черт возьми, некоторые — тактичны, но многие не имели понятия, как спросить или как поговорить со мной об этом. Это было похоже на какое-то зрелище. Как будто я… не знаю, какой-то персонаж из книжки с картинками, который должен иметь определенный образ. Как жертва, или выживший, или герой; как будто я должен был попасть в одну из этих категорий. Были люди, которые относились ко мне как к игре в угадайку, как будто я был головоломкой, которую нужно разгадать, словно они могли пролить на меня свет и сделать предположение, а затем аккуратно поместить меня в какую-нибудь форму с прототипом. Не которые показывали, кем хотят меня видеть; кто-то был непреклонен в убеждении, что я не жертва и настаивал на том, что я абсолютный герой. Кто-то считал, что это какая-то линейная прогрессия, как будто я достиг статуса героя, и все — никакой жертвы больше нет, нет Джастина с разбитыми мозгами. Но я был всеми тремя вещами — жертвой, выжившим, героем — иногда даже одновременно. И это никогда не было ясным или легким для понимания; сегодня я мог бы чувствовать себя величественным выжившим, но проснувшись в следующую среду, снова ощутить себя жертвой. И в самом деле, что такого ебаного героического в том, чтобы получить битой по голове? Неужели они наклеивают этот ярлык сразу же, как только ты пострадаешь? А что если я был бы убит — стал бы я тогда героем? Или если бы я стал овощем? Машины жизнеобеспечения не делают из тебя героя, не так ли? И то, что ты стоишь посреди зала, пересказывая события снова и снова, а твое избитое «я» смотрит на тебя в ответ, и ты понимаешь, что следующий вдох требует усилий, также не кричит о героизме. Или когда изо всех сил пытаешься закончить предложение, потому что видишь свою мать в другом конце комнаты, которая смотрит на портрет раненого сына и плачет. Или когда хочешь просто бросить все, ради чего работал, и бежать домой к своему партнеру и своему ребенку, потому что они не будут задавать навязчивые вопросы или заставлять тебя чувствовать, что ты задыхаешься.       Я изливаю свои мысли Брайану и вслух удивляюсь, что это была одновременно одна из лучших и худших ночей моей жизни. Он странно смотрит на меня, застыв с запутавшимися в моих волосах руками.       — Ты говорил, что лучшей ночью в твоей жизни была ночь перед Выпускным вечером. Прямо перед тем, как я ушел от тебя. Прямо перед тем…       Прямо перед тем, как это случилось. Перед тем, как бита ударила меня по голове и началась самая ужасная ночь в моей жизни. Перед тем, как я стал тем странным, мрачным гибридом жертвы, выжившего и героя. Я все еще не могу вспомнить все, но есть кусочки, которые могу собрать вместе: вспышки света и звука, смутные воспоминания о том, как Брайан смеялся, обнимал меня и кружил, и далекое, но головокружительное ощущение счастья.       — Так оно и было, — говорю я, улыбаясь.       Я знаю, что так оно и было. Даже спустя восемь лет после этого факта Дафна все еще говорит о том, как чудесно мы выглядели, когда танцевали. Она рассказывает эту историю при каждом удобном случае, и всякий раз, когда это происходит перед Брайаном, он слушает, молча. Думаю, ему нравится вспоминать эту часть о той ночи. Мне кажется, ему особенно нравится, как Дафна рассказывает об этом. Знаю, что ей нравится сияние вокруг нее, и она вплетает его в ту смехотворно романтическую историю. Это следующее лучшее воспоминание.       — Я должен был быть там, — говорит Брайан со стоном, скатываясь с меня, и прижимается к моему боку.       — Нет, — я тянусь к его руке и переплетаю наши пальцы, — не надо так думать. — Он подносит мою руку к губам и целует костяшки пальцев. Я поворачиваюсь на бок, чтобы посмотреть ему в лицо, — если бы ты был там, ничего бы не изменилось. Они все равно задавали бы те же вопросы. Мама все равно бы заплакала. Деб все равно испачкала бы меня губной помадой. И это было не так уж плохо, а многое — действительно здорово! Я просто не был готов к некоторым нюансам. Не думал, что мне придется переживать все снова и снова, а люди придут с таким количеством мнений.       — Мне казалось, ты уже к этому привык. Быть знаменитым художником и все такое.       — Когда они говорят о моей работе, конечно. Но сегодня они говорили не только о живописи. Они говорили обо мне, — я прижимаюсь к нему еще теснее, — вот тебе вопрос — множественный выбор. Как ты думаешь, кто я? А — Жертва, Б — Выживший, В — Герой.       Его глаза скользят по мне, как будто он оценивает меня и мое положение.       — Я не думаю, что все так просто, — вздыхает он. — И меньше всего относительно тебя, Солнышко. — Я хмыкаю в знак согласия, переворачиваясь на спину. Брайан снова целует костяшки моих пальцев, а затем открывает мою ладонь и целует ее. Он колеблется, но спрашивает, нахмурившись: — С тобой все в порядке? Это не слишком простой вопрос?       Уставившись в потолок, я делаю глубокий вдох и обдумываю услышанное. Вопросы, мнения и ярлыки — они душили, и это было то, к чему я даже отдаленно не был готов, словно меня прижали к стене и выпотрошили. Но тут появилась Деб, обняла меня, ущипнула за щеки и сказала: «Солнышко, я так горжусь тобой». И Мел, которая говорила, что любит меня, и обнимала дольше, чем обычно. Я даже не помню, чтобы она делала это раньше. И Линдс, либо была рядом, либо наблюдала за мной через весь зал теплым взглядом, произнося одними губами: «они обожают тебя». И то, как мама прижалась ко мне, борясь со слезами и извиняясь за это, а потом извинялась за то, что извинялась. И были люди, которые не задавали вопросов и не пытались разделить меня на аккуратные, узкие категории — они просто рассказывали, как много значит для них эта коллекция, или какими были их школьные годы.       Одна девушка показала мне шрам, оставленный нападавшим. Другая держала ее за руку, пока мы говорили, и я мог только мельком увидеть ожоги от сигарет. Они обе поблагодарили меня — тихо, но все же щедро и искренне. Я понимал, как много они имели в виду. Черт возьми, я чувствовал это прямо в своей душе. И все еще чувствую, до сих пор.       Точно так же, как смехотворно романтические пересказы Дафны и мои смутные обрывки воспоминаний, это будет то, что поможет мне пройти через это. И мое искусство тоже. Возможно, сегодня было трудно смотреть на автопортреты, но они дали мне чувство покоя. Я не понимал, что упускаю, пока не нашел смысл. И как бы это ни было патологично, у меня есть еще столько идей, и я не могу дождаться, чтобы исследовать их. Это все не просто, но сейчас я знаю ответ на вопрос Брайана.       — В порядке, — отвечаю я, сжимая его руку.       Чувствую, как он смотрит на меня, и снова возникает это ощущение отчаяния, которое скатывается с него и сталкивается со мной. Я забираюсь сверху и прижимаюсь к его груди, взяв его руки в свои.       — Я в порядке. Обещаю. А ты?       Тихо, но искренне, Брайан произносит:       — Пока ты со мной.       Я наклоняюсь ближе и клянусь:       — Да. Я с тобой, и со мной все в порядке. И с нами тоже. Так ведь?       Он выразительно кивает и притягивает меня к себе, чтобы поцеловать еще раз. Я не могу припомнить ничего лучше. Вот оно то, от чего снова потянуло в животе, на этот раз в паре с очень реальным, очень живым чувством головокружительного счастья. Я позволяю ему поглотить меня, и когда мы запутываемся друг в друге, остаемся только мы вдвоем.       Все остальное отпадает.