В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Дафна страдает и изо всех сил пытается справиться с этим. Джастина нет рядом, и она беспокоится о том, что ей не к кому обратиться, пока неожиданно не появляется Брайан и не предлагает свою поддержку. Часть 1       Звонок раздается в два часа ночи. Брайан в панике пробуждается от глубокого сна. Да кто же это, блядь, может звонить в такой час?! Либо кто-то желает поскорее умереть, либо случилось что-то плохое. Он надеется, что первое, лучше наорать на какого-нибудь мудака, чем иметь дело с чем-то ужасным. Брайан берет трубку на третьем или четвертом звонке, даже не посмотрев, кто звонит. Зрение все еще не прояснилось, и в комнате слишком темно.       — Кто ты и что тебе надо? — падая на подушку, спрашивает он       Не самый яркий пример хороших манер, но сейчас чертовски поздно, и он рассчитывал хорошо выспаться. В последнее время работа была очень напряженной, но обходиться без Джастина три недели — еще тяжелее. Сейчас два часа ночи, черт возьми, и он не собирается тратить время на такую чушь, как этикет.       — Брайан? — дрожащий голос заставляет подскочить.       Это Дафна. Дафна? Непривычно слышать ее голос таким расстроенным, и Брайану требуется всего лишь мгновение, чтобы вспомнить: в последний раз он слышал ее такой в больнице, когда Джастин был в коме. Дафна рыдала в объятиях Дженнифер. Сам он сидел, практически оцепенев, совершенно убитый горем, и все, что мог делать, это смотреть, как они обе разваливаются на части.       — Ты в порядке? — спрашивает он довольно бессмысленно. Совершенно очевидно, что это не так. Она только и делает что дышит в трубку. Неуверенно Брайан делает еще одну попытку: — Что случилось?       — А Джастин?..       Он бросает взгляд на другую сторону кровати — неубранную, холодную, пустую.       — Он в отъезде. Сан-Франциско — помнишь?       — О, — произносит Дафна дрожащим голосом, — совсем забыла. Мне так жаль, я совсем забыла.       Она замолкает. Брайан начинает вылезать из постели, потянувшись за халатом — в комнате чертовски холодно. Ебаный термостат снова сломался, и без Джастина в спальне пугающе быстро становится раздражающе морозно. Он плотно закутывается в халат и принимает самый нежный тон, — тот самый, который слышали очень немногие люди, тот, что все еще заставляет его чувствовать себя немного уязвимым:       — Дафна, что случилось?       Она резко, прерывисто вздыхает. А потом, чуть не плача, признается:       — Мама умерла. Она мертва…       Брайан чувствует себя так, словно его ударили под дых — несколько раз, жестоко. Не очень понятно почему, он никогда не встречался с матерью Дафны, и даже не помнит, чтобы она когда-нибудь упоминала о родителях.       — Мне нужно идти. Я все еще на работе в больнице. Мне пришлось… Прости, что разбудила.       В голосе слышится страдание. Он почти видит ее, сидящую в каком-нибудь больничном коридоре, может быть, прячущуюся в дальнем углу, дрожащую как осиновый лист и изо всех сил старающуюся держать себя в руках. Он помнит, как она упала в объятия Джен много лет назад, беспомощно рыдая. Вспоминает последующие дни, как появлялась с покрасневшими глазами, изможденным лицом и охапками желтых тюльпанов, обернутых розовой лентой. Помнит, как эта лента подходила к ее выпускному платью. А он думал: «Джастин ничего этого не заслуживает, и ты тоже». Она не заслуживает и того, что происходит сейчас. Блядь. Блядь, блядь, блядь, блядь, блядь!       — Не извиняйся, — произносит Брайан, но тут же понимает, что связь оборвалась. Дафна уже отключилась. ***       Люминесцентная лампа мерцает. Мерцает, мерцает и мерцает, потом замирает на десять секунд и снова мерцает еще быстрее. Разве люминесцентное освещение не достаточно плохо само по себе? Она ненавидит его суровость и унылость. Не думала, что все может стать еще хуже, но от этого чертова мерцающего света над головой — становится.       Да, и ее мама умерла. Это отстой. Дафна не двигается последние три часа, сидя на пластмассовом стуле, от которого болит спина. Глаза щиплет, в голове стучит, но она не может заставить себя встать и уйти. Рядом с комнатой, где умерла мама, она просидела достаточно долго, чтобы осознать: матери там больше нет. Ее уже давным-давно увезли по коридору. Вниз, в морг, чтобы положить на столешницу, которая помещается в крошечное отделение в стене, полной мертвых людей. Дафна знает о морге все. Знает каждый дюйм этой больницы. Это же ее больница, ее рабочее место, ее хлеб с маслом, ее страсть, ее убежище. Теперь это еще и то место, где умерла мама. Она не знает, что делать с этой информацией. Не понимает, как снова пойдет по этому коридору, не думая об этом. Ей просто придется искать альтернативный маршрут и, возможно, стать очень, очень хорошими друзьями с медсестрами на этом этаже, чтобы они могли варьировать расписание и размещать пациентов в другие места. Сейчас она не в состоянии сдвинуться с места, но как только это сделает, то больше никогда не захочет сюда возвращаться.       Некоторое время медсестры проверяли ее, но потом заступила новая смена. Те сотрудницы ушли. Врачи уехали. Теперь она единственный человек, оставшийся в этой больнице кто знает, что Эвелин Чендерс мертва. Это невероятно одинокое чувство, тем более что люди продолжают проходить мимо, не обращая на нее никакого внимания. По-видимому, она так долго просидела здесь, что слилась с обоями.       Фу, эти проклятые обои. Они должны быть успокаивающими. Предполагается, что они должны вызывать чувство спокойствия в том месте, где спокойствие существует очень редко. Обои — это полная чушь. Дафна всегда их ненавидела — бледно-зеленые листья плавают на фоне белизны. Это еще более безвкусно, чем голубые и розовые цыплята в родильном отделении. Она действительно больше не может смотреть на них — листья не успокаивают, они выжжены на проклятой сетчатке, и кажется, почти издеваются над ней. Она закрывает глаза и пытается дышать. Это совсем не просто. Это чудовищно не просто. Дафна вздрагивает, когда чья-то рука ложится ей на плечо. Первая мысль: «Мама?» Вторая: «Охрана решила вышвырнуть меня вон?» Третий вопрос, когда она открывает глаза, звучит так: «Что здесь делает Брайан?»              — Здесь не занято? — он сжимает ее плечо и кивает на пустое место справа.       Дафна качает головой, пораженная до глубины души, но вспоминает, что звонила Брайану. Она почти забыла, что пыталась дозвониться до Джастина, но его телефон был выключен, поэтому решила позвонить Брайану, надеясь, что он просто передаст телефон Джастину. Но совсем забыла, что того нет в Нью-Йорке с Брайаном — он уехал куда-то по каким-то художественным делам, куда-то далеко-далеко. От этого у Дафны заныло в груди. Ей нужен ее лучший друг. Нужно, чтобы он был рядом. Он бы знал, что делать. Она ни хрена не понимает. Понятия не имеет, как справиться с тем, что мамы больше нет, и что делать дальше, — не имеет ни малейшего представления. Как она сможет пройти через это без Джастина.       Но нет смысла продолжать беспокоиться. Печальная реальность заключается в том, что Джастина нет, и она не собирается вынуждать его вернуться. Зато Брайан есть. Брайан. Брайан. Она на самом деле рада, но честно не понимает, почему он появился. Брайан не был знаком с ее матерью. Брайан — не ее лучший друг. Но опять же, не имеет особого значения, почему он здесь. Важно то, что он с ней, сидит рядом, положив руку на плечо, и смотрит прямо в глаза. Значит, она не слилась с обоями.       — Что случилось? — тихо спрашивает Брайан.       Она сглатывает, набираясь храбрости, чтобы произнести слова вслух. Было достаточно трудно рассказать главное: что мама умерла. Мама умерла. Матери больше нет. Вдаваться в детали — ужасно. Она еще не готова. Брайан терпеливо ждет, его рука мягко обвивается вокруг ее плеч. Дафна вдыхает и выдыхает, вдыхает и выдыхает, пока не чувствует себя достаточно сильной, чтобы объяснить:       — У нее случился инсульт. Мне позвонили, чтобы сообщить об этом. Я только что закончила смену, всего час назад, и мне пришлось вытаскивать себя из постели и тащиться обратно в больницу. Это было слишком долго. Я была на стоянке, когда позвонили и сказали, что был повторный инсульт и они потеряли ее. А я стояла на улице, в луже, когда умерла моя мама.       Это звучит так глупо. Удивительно, что Брайан не смеется. Ей вроде как хотелось пошутить: «я стояла на улице, в луже» — это звучит абсурдно! Дафна знает, что, как бы глупо ни было, она будет помнить об этом до конца своей жизни. И ледяную воду, пропитывающую кеды, пока Доктор Морган очень спокойно говорит: ему жаль сообщать, что ее мама «скончалась мирно» в час сорок семь. Дафна задается вопросом, понимает ли он, как ей больно слышать эту новость вот так. Она сама тысячу раз сообщала подобное пациентам, по сценарию, произнося фразы, которые она и все ее коллеги знают наизусть. Они должны звучать сострадательно, но профессионально. Услышав от доктора Морган те же фразы о своей матери, Дафне очень хотелось, побороть желчь, подступившую к горлу и отвлекающую от замерзших ног. Теперь ноги совсем высохли. Сухие и теплые. Вот сколько времени прошло с тех пор, как умерла мама. Дождавшись конца объяснений, Брайан еще крепче обнимает ее. Кажется, он слегка колеблется, как будто не знает, что делать. Дафна виновато думает, что Джастин знал бы. Но Джастина здесь нет. А вот Брайан есть. Он может быть, и не лучший друг, но она знает, что он не будет произносить заезженные фразы, как она сама это делает. Это уже кое-что.       — Ты не должен был приходить, — шепчет она, слегка прижимаясь к нему. Дафна чувствует облегчение, когда Брайан обнимает ее крепче.       Его ответ тих, но тверд и удивительно ободряющ:       — Конечно, не должен.       — Как ты узнал, где меня искать?       — Позвонил домой, тебя там не было, подумал, что ты все еще можешь быть здесь.       Дафна кивает. У нее болит горло, говорить неприятно, но она все же чувствует, что должна пересилить боль. Если не сможет, то, вероятно, останется сидеть на этом неудобном пластиковом стуле до конца своих дней. Поэтому просит хрипловатым голосом:       — Забери меня отсюда.       Брайан встает и протягивает ей руку. Она вкладывает свою, удивляясь: разве он носит обручальное кольцо? Сейчас не время спрашивать. Дафна позволяет Брайану поднять себя на ноги и обняв за талию везти к выходу из больницы. Как только они минуют коридор, этот ужасный коридор, где умерла ее мама, тяжесть сваливается с плеч. Она с облегчением расслабляется, прижимаясь к Брайану, который все крепче прижимает ее к себе и поддерживает, направляясь к выходу. Часть 2       Когда они добираются до парковки, Брайан чувствует, как Дафна замирает. Она останавливается на мгновение, делает глубокий вдох и толкает себя вперед. Он впечатлен ее стойкостью, хотя не знает, чего ожидать в такой ситуации; он наблюдал, как она справлялась с тем, что произошло с Джастином, но на расстоянии, и Джастин выжил. Как бы мучительно это ни было, но то была потенциальная потеря, а не постоянная. А вот эта — навсегда, и… это ее мать.       Они подходят к машине, и Дафна молча протягивает ключи. Брайан отпирает машину и собирается сесть, но Дафна возится с ручкой пассажирской двери, и ему приходится помочь девушке. Она тяжело сглатывает и опускается на сиденье. Брайан осторожно закрывает дверь и возвращается за руль. Всю дорогу до дома Дафна молчит. Она смотрит в окно, слегка привалившись к дверце, руки подрагивают, лежа на коленях. Брайан делает вид, что не смотрит, но каждый раз, когда встречается красный светофор, незаметно наблюдает за ней. Она выглядит просто ужасно, и Брайан поражен таким резким контрастом между этой Дафной и той, которую он знает уже много лет — яркой, игривой, прекрасной. Это совершенно несправедливо, и он уже скучает по той Дафне. На подъезде к дому, Дафна поворачивается и рассеянно спрашивает:       — Тебе есть где остановиться? Можешь остаться у меня, если хочешь. Я имею в виду, что ты не обязан этого делать…       Он настолько незнаком с ней такой, что не может понять, чего она хочет или в чем нуждается.       — Я могу найти отель, если ты хочешь побыть одна, — в растерянности произносит он.       Дафна бросает взгляд на здание и морщится:       — Сама не знаю.       — Тогда я останусь, — говорит он, глядя, как дрожат ее руки на коленях, — подожди, я открою тебе дверь. ***       Уже почти шесть утра. Дафна смотрит на циферблат над камином и считает часы с того рокового момента, потом минуты, а потом начинает задумываться о секундах. Брайан легонько дотрагивается до ее плеча.       — Хочешь кофе?       — О боже, да, — она изо всех сил старается улыбнуться, но сомневается, что это выглядит как улыбка.       Брайан выходит в кухню, а Дафна садится на диван, прислонившись к подлокотнику. Она слышит, как он шуршит по шкафам, вероятно, пытаясь найти нужные припасы. Думает окликнуть его, сказать, где что находится, но горло болит, ставя под сомнение способность связать несколько слов вместе. Во всяком случае, сам разберется. И действительно, Брайан довольно скоро появляется с двумя чашками. Дафна благодарна ему за то, что он выбрал большие кружки, которые по размеру отдаленно напоминают чаши для золотых рыбок.       Она делает глоток чрезвычайно довольная тем, что напиток очень крепкий, именно такой, как ей нравится, и улыбается Брайану, на этот раз чуть более убедительно (она надеется).       — Спасибо.       — Не за что.       Некоторое время они сидят молча. В квартире горит всего пара светильников, и освещение довольно тусклое. Приятная перемена после резких люминесцентных ламп в больнице. Здесь нет резкого света, нет снующего мимо суетящегося персонала, нет ничего, кроме кофе и благословенного молчания, разделенного с Брайаном. Слава Богу, что рядом он, а не кто-нибудь другой — не один из ее друзей. Если бы это были Челси или Грейс, все было бы совсем иначе. Они бы метались вокруг, пытаясь помочь и исправить положение, словно это возможно. Стараясь сделать все уютным, комфортным и совершенным. Но мама мертва. Ничего уже нельзя исправить. Ничто уже не будет ни уютным, ни комфортным, ни совершенным. Хотя, это не совсем так. В присутствии Брайана есть что-то очень успокаивающее. Оно не навязчивое и не властное, как присутствие подруг в тяжелое время. Он не подавляет и не душит заботой. Просто находится рядом; спокойный, тихий, и поддерживающий ее таким образом, что она не чувствует себя обремененной или подавленной, какой была бы в присутствии Челси или Грейс. Они бы ожидали от нее более грандиозного шоу скорби. Им было бы нужно, чтобы она плакала, рыдала и билась в истерике. Разве она должна это делать? В больнице уже поплакала. Внутри что-то оборвалось при виде мертвого тела, она прошла по коридору с плавающим взглядом, а затем разрыдалась в уединении в кабинке ванной комнаты ровно на тридцать секунд. Затем снова взяла себя в руки, чтобы поговорить с доктором Морганом. Она чуть не расплакалась, когда позвонила Брайану, потому что именно тогда ей пришлось произнести это вслух. Все так и было. Но сейчас она даже не собирается плакать. Разве это плохо? Неужели она обязана рыдать?       Дафна берет подушку, прижимает ее к груди и поворачивается лицом к Брайану.       — Это странно, что я не плачу?       — Я не плакал, когда умер отец. Но мы с ним не были близки, — пожимает плечами он.       — Мы с мамой тоже не были близки, — Дафна смотрит на свой кофе, черный, как смоль, и поправляет: — У нас с родителями… не было… Близость никогда не была нашей сильной стороной.       — В самом деле? — в его голосе звучит удивление. А она удивлена, что он удивлен. Она думала, что Брайан все знает, в том числе и о ней.       — А как ты думаешь, почему Джастин когда-то утверждал, что живет у меня, когда был с тобой? — тихо смеется Дафна. — Мои родители понятия не имели, что происходит.       Они всегда держались как-то отстраненно. Дафна не может припомнить ни одного случая, когда бы по-настоящему чувствовала близость с ними. Периодически они принимали участие в воспитании детей, с правилами и ожиданиями, с лекциями и ультиматумами, и снисходительные подарки на день рождения и Рождество тоже были. Но даже в лучшие времена между ними всегда была пропасть. Иногда она наблюдает за отношениями между другими родителями и детьми и думает: «Хотелось бы, чтобы у меня было как у Джен и Джастина или Дебби и Майкла. Или как у Гаса и Джи-Ар с их ордой удивительных родственников». Дафна никогда по-настоящему не знала ничего подобного. Отец всегда уезжал по делам, вечно в командировках, да и мама тоже…       — Мама никогда не была со мной по-настоящему, — говорит Дафна, пробуя слова на вкус. Это то, о чем она ни с кем не говорила. Только Джастин знает, но и то потому, что был свидетелем всего этого. Он всегда понимал ситуацию, поэтому она никогда не чувствовала необходимости говорить с ним об этом. Думала, что тоже понимала ситуацию, но теперь уже не была в этом уверена. — В смысле, она была рядом физически. Она была… вокруг. Но это было…       — Не по-настоящему?       Она перестает смотреть в пространство и переводит взгляд на Брайана:       — Да. Откуда ты знаешь?       — Моя мать была такой же. Рядом, но не со мной.       — Вроде как… ты мог быть совсем рядом с ней и чувствовать себя совершенно одиноким?       Он делает большой глоток кофе и шепчет:       — Точно.       — Мне стыдно, что я так говорю, — вздыхает Дафна. — Она только что умерла, а я…       — Тебе не нужно притворяться, — говорит Брайан, качая головой, — я никогда не пойму, почему люди вынуждают себя это делать. Все это чушь собачья.       — А люди притворялись, когда умер твой отец?       Дафна понимает, что сейчас, скорее всего, переступает черту. Джастин признавался, или, скорее, жаловался несколько раз на то, что Брайан не говорит о своих родителях, и особенно об отце. Очень мало известно о его взаимоотношениях с родителями, кроме того, что они никогда не были хорошими. На самом деле, по оценкам Джастина, они были скорее ужасны. Она чувствует себя неудобно, спрашивая о чем-то, что в значительной степени остается загадкой для ее лучшего друга. Если бы у нее было больше энергии, она была бы шокирована собой. И никогда бы не задала подобных вопросов, но, видимо, фильтр в настоящее время не работает. Кроме того, Брайан первый поднял эту тему. Может быть, он простит ее за то, что она сует нос не в свое дело, и даст ей пропуск, учитывая то, что только что произошло.       Дафна бросает взгляд на часы: четыре часа тридцать две минуты, а сколько было секунд? Такое чувство, что Брайану требуется вдвое больше, чтобы ответить на ее ужасный вопрос.       — Почти все притворялись, когда речь заходила о нем, — говорит он, а затем очень тихо добавляет, глядя в чашку кофе: — И не только после смерти.       — Должно быть, это требует много сфокусированной энергии, — размышляет Дафна, — такое притворство наверняка довольно утомительно.       Брайан поднимает голову и благодарно улыбается:       — Вот именно так я и думаю.       Она не собирается беспокоиться об этом. Было бы бредом представлять себе мать в роли образцового родителя. Сложно осмысливать все так, как оно есть, у нее нет желания иметь дело еще и с вымышленной версией событий. На самом деле, нет сил даже думать. Ей определенно нужен перерыв. Челси и Грейс были бы в ужасе от того, что она собирается сказать. Но их нет, а Брайан — есть, и потребуется очень много усилий, чтобы привести его в ужас. Дафна не думает, что вообще существует то, что шокировало бы его. Она знает, что он не осудит.       — Может, посмотрим телевизор?       — Конечно. Еще кофе?       Она кивает и протягивает кружку. Пока Брайан возится на кухне, она находит пульт и включает телевизор. Непросто найти что-то стоящее просмотра; к тому времени, когда она натыкается на интересный канал, Брайан возвращается с очередной порцией кофе. Дафна берет кружку и бросает взгляд на часы. Четыре часа тридцать девять минут и неопределенное количество секунд. Она сосредотачивается на телевизоре, находя некоторое подобие комфорта в крепости кофе и в том, что Брайан сидит чуть ближе, чем раньше. Часть 3       Дафне не хочется спать. Если бы душевное состояние было более позитивным, она могла бы сказать себе: «Иди спать, и этот ужасный день в конце концов закончится». Но душевное состояние даже отдаленно не позитивно, поэтому она не сосредотачивается на отдыхе и на том факте, что всякий раз, когда будет просыпаться — сегодня, завтра, через три дня — проснется без матери. Она никогда раньше не просыпалась без матери. И не знает, как справится с этим. Поэтому заставляет себя бодрствовать. Брайан приносит ей еще одну кружку кофе и они сидят в уютной тишине, смотря телевизор. Она ценит, что он не давит на нее. Кто-нибудь другой давно бы уже насильно уложил ее в постель. Ей нравится, что Брайан с кажущимся удовольствием потакает тому настроению, какое у нее сейчас, даже если это нынешнее настроение звучит как: «Я не буду спать, потому что не смогу заснуть». Но даже суперкрепкий кофе Брайана с суперкофеином не сможет вечно держать ее на ногах. К полудню она изнемогает от усталости, но изо всех сил пытается держать глаза открытыми. Дафна не хочет идти спать, но она уже больше тридцати часов бодрствует, и никто не должен бодрствовать так долго. Еще вчера вечером, закончив смену, она уже была измотана, и не уверена, что существует терминология, соответствующая ее нынешнему состоянию — вероятно, для такого уровня усталости не существует слов.       Наконец, осознав, что находится в нескольких секундах от падения лицом в чашку, Дафна вынужденно признает, что пришло время отдохнуть.       — Я иду спать, — объявляет она, главным образом потому, что если скажет вслух, то придется это сделать.       Брайан кивает. Она встает, благодарная за то, что ноги все еще ее слушаются.       — Можешь пойти в свободную комнату, если хочешь отдохнуть.       — Может быть, чуть позже, — говорит он, пожимая плечами.       Дафна не удивлена — она прекрасно осведомлена о его послужном списке выживания при скудном количестве сна. Она идет в свою спальню, избегая смотреть на фотографии на стенах. Это в основном она и ее друзья, но есть несколько снимков мамы. В Париже — на год учебы за границей. С папой на пляже, где оба улыбаются в камеру. И ее личный фаворит — фотография, которая особенно ценна с тех пор, как ей исполнилось семь, где мать в детстве — в восемь или девять лет — выглядела совершенно идентично ей. Дафна поворачивается и прислоняется к дверному косяку.       — Завтра я проснусь без мамы, — встречаясь взглядом с Брайаном, произносит она.       Дафна вздыхает с облегчением, что ее слова не сопровождаются излиянием сочувствия или заверений. Брайан просто слегка кивает головой, и на его лице появляется мягкая, добрая улыбка, как бы говорящая: «Это то, что есть, извини». Она не знает, как адекватно выразить благодарность. Брайан не ожидает этого так, как другие люди. Поэтому, перед тем как осторожно закрыть дверь спальни, она тихо произносит:       — Спасибо, что остался. ***       — Нет, мне не нравится лгать Джастину, но я не вижу другого выхода, а ты? — Брайан делает затяжку, закуривая сигарету, а затем резко обрывает попытку Синтии ответить. — Это был риторический вопрос.       — Ты же знаешь, что Джастин хотел бы знать, что происходит, — фыркает она.       — Благодарю за столь ценную информацию! — сардонически парирует Брайан. — Знаешь, за восемь лет, что мы вместе, я так и не смог узнать его достаточно хорошо. И бесконечно рад, что рядом есть ты, чтобы помочь мне ориентироваться в загадке, которая является моим бойфрендом.       — Брайан, — говорит Синтия тем строгим тоном, которым обычно пользуется, когда сотрудники забывают про авторитет начальства, — тебе следует…       — Мне повесить трубку, пока не пришлось выслушать еще один непрошенный совет?       — Просто попробуй и посмотри, что из этого выйдет, Кинни.       Он вздыхает и смотрит на тлеющую сигарету. Она превратилась в крошечный бесполезный окурок, и он отбрасывает его.       — Дафна не хочет, чтобы Джастин волновался. Я буду уважать ее желания — в конце концов, она только что потеряла мать. — Брайан чувствует себя неловко, разыгрывая карту мертвой матери, когда мертвая мать, о которой идет речь, не его (если бы только!), но уверен, что это заткнет Синтию, так что все равно продолжает играть. Как и следовало ожидать, это заставило ее замолчать. Он быстро заполняет это молчание, объясняя: — Я позвоню позже, чтобы дать знать когда вернусь. А пока, если позвонит Джастин, скажи ему, что я на совещании. Это во всяком случае было бы правдой, если бы ничего не случилось.       — Хорошо, — довольно угрюмо отвечает Синтия, резко вешая трубку.       Это игра власти, какой Брайан ее видит. После недолгого раздумья он решает оставить все как есть, хотя ненавидит заставлять Синтию лгать Джастину почти так же сильно, как ненавидит сам лгать Джастину. К счастью, до этого еще не дошло, пока. Джастин не звонит и не пишет, так что Брайан не был вынужден отвечать какой-то ерундой на вопросы где он сейчас и что делает. Он возвращается наверх. Дверь спальни Дафны все еще закрыта, и в квартире царит тишина. Брайан смотрит на часы и гадает, как долго она будет спать — прошло уже почти девятнадцать часов.       С тех пор как Дафна исчезла в своей комнате, он спал, принимал душ, ел, готовился к отъезду и опустошил весь запас сигарет. Вторник превратился в среду, и дерьмовая погода, которая мучила Питтсбург, когда он приехал, успокоилась. Здесь все еще чертовски холодно, но в окно льется солнечный свет. Брайан надеется, что это поможет, когда Дафна проснется. Возможно, это произойдет скорее раньше, чем позже, осознает Брайан, когда кто-то громко стучит в дверь.       Он колеблется, прежде чем открыть, чувствуя себя немного неловко, учитывая, что это дом Дафны, а вовсе не его. Но тут снова раздается стук, на этот раз громче, и Брайан решает ответить, пока кто-нибудь не выломал дверь напрочь. Брайан открывает и встречается с пожилой женщиной, которая явно каким-то образом связана с Дафной — у нее те же самые глаза. Ну, почти; глаза этой женщины не такие теплые, как у Дафны, они определенно холоднее и в настоящее время оценивают его критически. Прежде чем он успевает что-то сказать, она резко вздыхает и огрызается:       — Потрясающе. Еще один. — Женщина проходит мимо него в квартиру. — Где моя племянница?       «Она спит», — вертится у него на языке, когда Дафна внезапно выходит из своей комнаты. Он не упускает из виду паническое выражение, которое появляется на ее лице при виде женщины.       — Тетя Мэг?       — Дафна, — тетя Мэг коротко кивает Дафне, — ну, дорогая, иди сюда.       Брайан с любопытством наблюдает, как осторожно приближается Дафна. Ее быстро втягивают в жесткие объятия, которые длятся всего три секунды. Затем тетя удерживая ее на расстоянии вытянутой руки, говорит:       — Я ожидала звонка. Мы все ждали.       — Прости, — бормочет Дафна, краснея, — доктор Морган сказал, что сам разберется.       — Доктор Морган не член нашей семьи, — на этой ноте тетя Мэг поворачивается и пристально смотрит на Брайана, — а вот этот — новый. Представь меня, пожалуйста.       — О, он не… — Дафна вздыхает и слегка закатывает глаза. — Это Брайан. Он парень Джастина. Ты ведь помнишь Джастина, верно?       Брайан заставляет себя улыбнуться, когда тетя Мэг напрягается.       — Да, кажется, я помню Джастина.       — Он сейчас в отъезде, — объясняет Дафна, но Брайан единственный, кто это слышит. Тетя Мэг уже прошествовала в спальню.       Дафна закатывает глаза на Брайана и артикулирует: «Убей меня прямо сейчас». Он ухмыляется и больше всего его радуется, когда она лучезарно улыбается в ответ.       — У тебя нет ничего подходящего, — объявляет тетя Мэг, возвращаясь в гостиную. Она роется в сумочке и достает оттуда конверт, — это от твоего отца. Он вернулся вчера из Бостона и уже обо всем договорился — он не хочет, чтобы ты беспокоилась о деньгах, дорогая. Тебе понадобится черное платье — ничего вызывающего — и черные туфли на каблуках. А еще пальто с капюшоном. Здесь всегда такая погода. Если он предполагает быть с тобой, каблуки должны быть довольно высокими. Похороны завтра на кладбище Аллегейни, ровно в полдень. Сразу после этого мы собираемся у твоего отца. Мы все уладим, тебе ни о чем не нужно беспокоиться.       Брайан едва сдерживает смех — настолько оскорбительно это звучит. Он почти чувствует себя виноватым, но Дафне, похоже, тоже хочется смеяться. Затем, так же внезапно, как и появилась, тетя Мэг уходит, бросая лаконично:       — Увидимся завтра в полдень.       — Это была тетя Мэг, — улыбаясь говорит Дафна, как только та выходит за дверь.       — Она кажется очень милой, — протягивает Брайан, поднимая брови на Дафну, которая разражается смехом.       Он садится на диван и Дафна присоединяется к нему, поджимая под себя ноги.       — Ну и штучка, — вздыхает Дафна, качая головой, — как и многие мои родственники. Она мамина старшая сестра, и живет только для того, чтобы не одобрять меня.       — А чего тут не одобрять?       — М-м-м, — Дафна с притворной задумчивостью поджимает губы, затем жестом обводит квартиру, — одинокая женщина, ориентированная на карьеру, бездетная и всю жизнь лучшая подруга педика. Я — ее худший кошмар, ставший явью. С другой стороны, она — мой, так что это равный обмен. Кстати, можешь не приходить завтра. Ты уже достаточно сделал.       Брайан смотрит на нее, внимательно оценивая реакцию.       — А ты хочешь, чтобы я пришел?       Дафна пожимает плечами, глядя на кофейный столик.       — Со мной все будет в порядке.       — Это не ответ на мой вопрос, — он поворачивается к ней и легонько касается ее руки, — ты хочешь, чтобы я был там?       — А ты бы мог? — Она смотрит на него и снова улыбается.       — Конечно, — Брайан возвращает ей улыбку и обещает: — Все, что тебе нужно. ***       Единственное, что еще более странно, чем ходить по магазинам за похоронной одеждой, это попросить Брайана сопровождать ее в таком жалком шопинге. Дафна чувствует себя неловко, но ей нужна подсказка, и кто-то, кто убедит, что все, что она выберет, будет уместно. Она понятия не имеет, как одеваться для похорон, не говоря уже о похоронах матери, кроме того, что не может быть ничего «вызывающего», как снисходительно посоветовала тетя Мэг.       — Ханикатт, вероятно, был бы лучшим выбором для такой задачи, как эта, — говорит Брайан снаружи примерочной. — Если ты не планируешь надеть костюм, я не самый лучший консультант по моде.       — Не искушай меня, — смеется она, — я бы с удовольствием явилась в костюме, одетая во все андрогинное, только для того, чтобы посмотреть на выражение лица Мэг.       — Ты бы выглядела горячо, — кокетничает Брайан.       Дафна улыбается про себя, надевая первое платье. Она рада, что Брайан ведет себя нормально; именно это ей сейчас и нужно. К тому же, она всегда наслаждается его кокетством. Дафна выходит из примерочной, Брайан отрывает взгляд от журнала, который листает, и одобрительно кивает.       — Опять же, я не Ханикатт, но вижу, что ты хорошо выглядишь.       — Просто хорошо? — поддразнивает она, тепло улыбаясь.       — Прекрасно, — поправляется он, с нежностью улыбаясь в ответ.       Дафна слегка краснеет и опускает взгляд на платье.       — Наверное, это очень мило.       Она возвращается в примерочную и переодевается в следующее платье. Вот это намного приятнее — шелковое, еще и струящееся. А вот предыдущее стало бы раздражать зауженной юбкой. К тому же обтягивающий корсаж не очень-то понравился бы тете Мэг. Вероятно, его сочли бы слишком «вызывающим» или, боже упаси, «распутным» (именно это, как подозревает Дафна, фактически и означает «вызывающее»). Второе платье мягче, приятнее и удобнее. Любуясь собой в зеркале, Дафна играет со свободной юбкой и слегка кружится. И вдруг ощущает себя несчастной — кружиться в траурной одежде! Тьфу. Чтобы отвлечься от чувства вины, она открывает дверь и показывает Брайану второе платье. Он одобрительно улыбается.       — Уже лучше, правда?       — Гораздо лучше, — соглашается Брайан.       — Вот видишь, у тебя хорошо получается, — говорит она, — уверена, что Эммет был бы полезен, но не знаю, смогла бы я справиться с его… — Дафна замолкает, пытаясь придумать, как бы это сказать, чтобы это не прозвучать как стерва.       — Его жизнерадостностью? — ухмыльнувшись спрашивает Брайан.       — Да, именно так, — хихикает Дафна. — Кроме того, я чувствую, что он был бы слишком заботливым. Не думаю, что смогу справиться со всей этой заботой сейчас.       — Ты хочешь сказать, что я не забочусь о тебе? — с притворным возмущением восклицает Брайан.       — Вообще-то да, — смеется она. — Просто это другой вид заботы, — проскользнув обратно в примерочную, добавляет: — И мне это нравится. ***       Купив похоронную одежду, спасибо «Мейси», Дафна и Брайан идут к машине.       — Не хочешь пообедать? — спрашивает он, хотя не уверен, что это подходящий вопрос, но, черт возьми, вполне уместный. Он не видел, чтобы она что-нибудь ела, с тех пор как приехал. В бессовестной попытке соблазнения, он предлагает: — Мы могли бы пойти в «Столицу».       Дафна задумывается на мгновение.       — Ужасно, что я хочу сказать «да»? Не знаю, разрешены ли подобные вещи.       Под «подобными вещами», полагает Брайан, она имеет в виду шикарный обед, хотя ее мать умерла накануне утром, и они только что закончили подготовку к завтрашним похоронам.       — Понятия не имею, — пожимает плечами Брайан. — Но к черту то, что «разрешено» — ты готова?       Она улыбается и кивает. Брайан чувствует облегчение — облегчение от того, что не расстроил ее, от того, что она собирается что-нибудь съесть, и радость, что Дафна снова стала похожа на себя. Он обнимает ее за плечи и ведет к машине.       В «Столице» на удивление тихо. В последний раз Брайан был здесь на обеде с клиентом, и было очень шумно и суетливо, но сегодня они пропустили обеденную суету, погода унылая, да к тому же середина недели. И все же, несмотря на то, что в ресторане почти нет посетителей, он не хочет расстроить Дафну, и тихонько просит хозяйку усадить их где-нибудь в укромном месте и та любезно показывает им на столик подальше от других посетителей, где спокойно и уединенно. Дафна спрашивает о Джастине, о Гасе, о «Киннетике», видимо, желая избежать разговора о маме. Брайан с удовольствием отвлекает ее как можно дольше. Они делают заказ. Ожидая, когда принесут еду, Дафна выпаливает:       — Я не могу перестать искать логику.       Он не совсем понимает, что она имеет в виду, поэтому вопросительно повторяет:       — Логику?       — Я изучала инсульты — точнее, нарушения мозгового кровообращения, — поясняет она, — выучила наизусть теоретически и практически. Видела, как это происходит прямо у меня на глазах. Я работала с пациентами, лечила, поддерживала их выздоровление, или сообщала их семьям, когда все заканчивалось, — она делает глубокий вдох, — и не могу перестать видеть это так. Моя голова полна академической проницательности и профессиональных воспоминаний… как будто она просто еще один пример или пациент, а не моя мать. Я никак не могу смириться с тем, что это происходит со мной лично. Что это случилось с моей мамой.       Официантка приносит заказ, ставит на стол, спрашивает, как у них дела, и предлагает принести выпить. Брайан чувствует, что Дафна остро нуждается в алкоголе, поэтому соглашается на предложение. Вероятно, это не рекомендуемый курс действий, и определенно не то, что сделал бы Ханикатт, и тетя Мэг, и Дженнифер, и Деб, или кто-нибудь еще. Деб скорее всего шарахнула бы его по голове за то, что он напоил Дафну в такое время. Единственное утешение — Джастин, скорее всего, сделал бы то же самое. И Брайан уверен, если спросить Синтию, то она тоже даст одобрение. Значит, все не так и ужасно, правда? По крайней мере, Дафна довольна, что у нее в руке оказывается бокал.       — Я чувствую, что я имею дело с этим, как Доктор Чендерс, продолжает признание Дафна. — Я вижу свою маму как простого пациента, не воспринимая ее как дочь. Ещё нет.       — Разве это не одна из тех пяти стадий, о которых я всегда слышу? *       — Возможно, и так, — фыркает Дафна. — Не знаю… Я чувствую, что у меня может быть иммунитет к пяти стадиям. — Она мысленно с легкостью отмахивается от них: Отрицание, Гнев, Торг, Депрессия, Принятие. Она делает это с большим удовольствием, а на лице появляется недоверчивое выражение. — Я видела бесчисленное количество пациентов и их близких, проходящих через эти этапы. И знаю, что они настоящие. Я не опровергаю их существование… Просто не знаю, какую форму примет мое горе, — она тихо смеется и, сделав еще один глоток коктейля, — сделай мне одолжение и притворись, что я не звучу как гребаная брошюра о психотерапии в общественном центре.       — Готово, — говорит Брайан.       Дафна благодарно улыбается и возвращается к напитку. Телефон в кармане Брайана начинает вибрировать, он проверяет его, отключает звук и с невозмутимым видом убирает подальше.       — Это был Джастин? — мгновенно догадывается Дафна.       Он впечатлен ее проницательностью.       — Я поговорю с ним позже.       — Прости, что заставляю тебя лгать, — Дафна морщится, — от этого я чувствую себя дерьмово.       — Не надо, — настаивает Брайан, — он все поймет.       — Не хочу мешать ему, — объясняет она, вертя в руках свой бокал и пристально глядя на его содержимое, — кроме того, мне кажется… достаточно того, что ты здесь. Я знаю, что могу позвонить ему, или подругам, или даже Джен или Молли, и любая из них с радостью появится. Но что-то во всей этой ситуации превращает меня в полного отшельника. Не хочу, чтобы кто-то был рядом. — Брайан все понимает. Дафна улыбается ему легкой, мимолетной улыбкой. — Кроме тебя. Я очень рада, что ты здесь, Брай. Мне нравится твоя ненавязчивая забота.       — Спасибо, — говорит он, радуясь такому заверению. Брайан наблюдает, как она отставляет коктейль и принимается за еду. Дафна все еще кажется незнакомкой по сравнению с той, которую он знал и обожал прошедшие восемь лет, но уверен, что разберется с этим. Она больше похожа на него, чем он когда-либо мог себе представить, и по какой-то причине это самая обнадеживающая вещь из всех. Часть 4       Солнечный свет все время попадает ей в глаза. Дафна не додумалась взять с собой солнцезащитные очки, тем более на похороны, поэтому первые десять минут ее взгляд был устремлен вниз, прочь от ярких лучей. Когда они, наконец, исчезают за набежавшими облаками, она никак не может решить, рада этому или нет. Глаза больше ничто не тревожит, но теперь она сама не своя от того, что надо обращать внимание на то, что происходит вокруг.       Это похороны матери — вот что происходит. И это ужасно. Белые розы везде — ее любимые цветы. Их запах все еще витает в воздухе. Это просто отвратительно. После сегодняшнего дня Дафна вряд ли когда-нибудь снова сможет наслаждаться белыми розами. К тому же у нее быстро развивается довольно глубокий случай клаустрофобии. Могила окружена десятками людей, большинство из которых ей незнакомы. Это заставляет чувствовать себя одинокой, стоя среди толпы незнакомцев. Странное ощущение. Разве она не должна знать этих людей? Чувствовать себя ближе к ним? У нее проблема с именами большинства окружающих лиц. Откуда эти люди вообще знают мать? И кем была она для этих людей?       Дафна чувствует себя плохо. Запах роз приторный, а толпа душная. Какая-то часть ее хочет убежать, но она сомневается, что ноги унесут далеко. Кроме того, она ни за что не сможет бежать на этих каблуках, едва имея возможность ходить. Нахуй тетю Мэг и ее дерьмовые стандарты одежды — теперь Дафна застряла в туфлях, которые делают ее практически неподвижной, и от этого чертовски болят ноги. Как будто сегодняшний день и так недостаточно ужасен.       Возможно, самое худшее — это то, что люди продолжают мимолетно встречаться с ней глазами, продолжают сочувственно улыбается и выражать свои соболезнования: «Простите, мы здесь ради вас, мы вас любим». Кажется это все больше и больше проникает под кожу. Она не знает этих людей. Ей не нужно их сочувствие. Она понятия не имеет, как ответить — улыбнуться в ответ? Сказать что-нибудь? Кивнуть?       Сбитая с толку и смущенная, Дафна ничего не делает, надеясь, что ей простят это. По крайней мере, сегодня, но если они этого не сделают, это не будет иметь большого значения. Они для нее ничего не значат.       Дафна постоянно прислушивается к тому, что говорит пастор, но ей трудно сосредоточиться. Голова идет кругом и сердце болит; оно болит с тех пор, как поздно ночью очнулась ото сна, в котором они с мамой шли по пляжу вместе, держась за руки. Дафна не может вспомнить точно, но думает, что это происходило, когда ей было шесть или семь лет, она знает, что это был семейный отпуск, но где это было — Мэн или Род-Айленд? О чем они говорили? Был ли там отец? Она так много всего забыла. Пастор напоминает ей обрывки и кусочки — страстная любовь матери к балету, спортивные достижения во время учебы в колледже, благотворительная деятельность, все это звучит смутно знакомо, но, в конечном итоге, абстрактно. В речи пастора нет ничего такого, что заставило бы думать о маме. Даже когда ее окружает семья, даже когда Брайан держит а руку, она чувствует себя неуютно и совершенно одиноко. Дафна ощущает поражение, оказывается, она никогда не знала маму так, как хотела, и не пребывает в трауре должным образом. Она даже не знает, хочет ли этого, но желает понять, почему ей все это не кажется необходимым. Она до сих пор не плакала. Ее внимание настолько рассеянно, что не может полностью сосредоточиться на похоронах собственной матери. Испытывая отвращение, она думает про себя: «Что, черт возьми, со мной не так?»       Снова появляется солнце, заливая светом кладбище Аллегейни. Дафна не отворачивается и на этот раз не прикрывает глаза. Рука Брайана держит ее руку — приятное отвлечение от чувства вины, усталости, душевной боли. Она слегка наклоняется к нему. Он сжимает ее пальцы, и она чувствует себя немного менее ужасно, хотя бы на мгновение. Но потом приходит время опускать гроб в могилу, и это на самом деле поражает. Реальность догоняет ее — мама умерла. И это навсегда.       Дафна чувствует, как к горлу подступают рыдания, но они никак не выходит наружу, потому что она не может дышать. Не может дышать! Брайан отпускает ее руку, подходит сзади и обнимает. Она тонет в его объятия и пытается вдохнуть, медленно и осторожно. Поднимает глаза на отца — слезы текут по его лицу. Она никогда не видела, чтобы отец плакал. Это чувство… Как будто выстрелили прямо в сердце. Ей хочется подбежать к нему и обнять, но что-то останавливает. Может быть, то, что она не помнит, когда в последний раз обнимала отца. Все, что он предложил ей сегодня утром — это короткий чмок в лоб. Дафна смотрит, как он плачет, и душевная боль растет, пока не становится невыносимой. Вдруг она понимает, как удар под дых, что он просто еще один из этой толпы незнакомцев. Они ничего не знают друг о друге вообще.       Гроб завершает свое путешествие в землю. Дафна не хочет видеть, чем все это закончится. Она отворачивается и прячет лицо на груди Брайана, который притягивает ее к себе и целует в макушку. Хотя она и закрывает, но не может не слышать как раздается скрип механизма и он останавливается. Дело сделано. Все кончено. Ее мать действительно умерла. Рыдание, застрявшее в горле, наконец, вырывается наружу. Объятия Брайана становятся все крепче, пока она плачет. Дафна пытается остановиться, но не может — слезы кажутся бесконечными. Она так долго мечтала о том, чтобы заплакать, чтобы оплакать маму должным образом, а теперь, когда это случилось, хочет, чтобы все поскорее закончилось. Это вовсе не катарсис — от этого становится только больнее.       В конце концов, издалека, она слышит, как кто-то объявляет, что пора переходить к семейным традициям. Это звучит так нелепо официально. Дафна вообще не хочет в этом участвовать. Она хочет бежать, — убежать и найди, где спрятаться. Предпочтительно, где-нибудь, где ее не окружают посторонние люди, и нет никаких белых роз. Через некоторое время Брайан сжимает ее в объятиях и шепчет:       — Ты готова идти?       — Дай мне минутку, — шепчет Дафна.       Она немного отстраняется и начинает вытирать лицо и руки, испачканные потеками туши. К боли в груди присоединяется ощущение разочарования. Остальные участники расходятся. Внезапно, поверх плеча Брайана, она мельком видит Джен, которая стоит рядом с грустной улыбкой и произносит одними губами: «Я люблю тебя». Впервые за весь день это сработало. Дафна улыбается и артикулирует в ответ: «Я тоже тебя люблю». Боль в груди на мгновение усиливается, а потом немного затихает.       Она смотрит на Брайана и тихо произносит:       — Я готова. ***       Когда они возвращаются в дом отца, ей требуется добрых двадцать минут, чтобы привести себя в презентабельный вид. «Презентабельно» — это еще одно из любимых слов тети Мэг, и Дафну постоянно к этому любезно подталкивают, чтобы она показывала себя именно такой. Еще немного поплакав и умыв лицо, она осторожно снова нанесла макияж, заботясь о том, чтобы не выглядеть слишком «эффектно». Дафна считает, что необходимость думать о внешности даже сегодня — полная чушь, но не стоит того, чтобы ссориться с тетей Мэг. Это еще больше усложнит их непростые отношения, и только. Выйдя из ванной, она избегает встречаться с кем-либо взглядом. И идет прямиком к Джен и Брайану, которые пристроились у камина, погруженные в беседу. Разговор внезапно обрывается с ее приближением. Дафна смотрит на них обоих.       — Говорите обо мне?       — Конечно, — невозмутимо отвечает Брайан с сильным сарказмом, — в конце концов, ты — центр наших вселенных.       — Брайан! — Джен хлопает его по руке, выглядя совершенно потрясенной. — Да что с тобой такое?       Джен может быть и в ужасе от его поддразниваний, но Дафна — нет, она очень рада, что он ведет себя как обычно. Она улыбается Брайану и берет его под руку.       — Я прекрасно знаю, что не являюсь центром твоей вселенной. Думаю, все мы знаем, что этот прославленный титул носит мой лучший друг. — Брайан улыбается и протягивает ей бокал вина, взяв с каминной полки. Дафна чувствует на себе пристальный взгляд Джен, критикующий их обоих, но особенно Брайана, поэтому она ободряюще улыбается. — Ну, надо же, он даже не пытается больше отрицать это? Они так влюблены друг в друга. Разве я не права, Брайан?       Он закатывает глаза и делает глоток виски. Это вызывает улыбку у Джен, хотя она все еще вздыхает и качает головой.       — Как ты, дорогая? — с беспокойством спрашивает она.       Дафна пожимает плечами. На этот вопрос нет четкого ответа. В спектре от «хорошо» до «ужасно» не существует определенного места — она сейчас повсюду. Джен подходит ближе и кладет руку на плечо Дафны.       — Если тебе что-нибудь понадобится, просто дай мне знать. Я здесь ради тебя.       — Спасибо, Джен.       — Матушка Тейлор спешит на помощь, — протягивает Брайан, ухмыляясь про себя.       Дафна восхищается тем, как он ее изучил — знает, когда ей нужно, чтобы он был язвительным и саркастичным, а когда более традиционным сострадательным воплощением Брайана Кинни. Она хихикает, Брайан хихикает, а Джен устало вздыхает.       — Мне на самом деле нужно спешить, — с немалым сожалением произносит Джен. — У меня встреча, которую я не могу отменить. Мне очень жаль, милая.       Дафна улыбается Джен и пожимает плечами.       — Все нормально. Мы скоро увидимся.       — Да, конечно, — кивает Джен, — позвони мне, и приходи на ужин. А ты, — она смотрит на Брайана, — веди себя прилично.       — Вряд ли, — говорит он, тепло улыбаясь Джен.       Она целует его в щеку, затем поворачивается к Дафне и крепко обнимает ее. Дафна охотно отвечает, впитывая каждую секунду нежности Джен. Это совсем немного, но помогает. Что совсем не помогает, так это то, что ее преследуют родственники матери, друзья, коллеги и знакомые, которые чувствуют себя обязанными загнать Дафну в угол и задушить соболезнованиями. Их излияния сочувствия заставляют ощущать удушье. К тому же, они просто грубияны — каждый раз ей приходится объяснять (раз пятьдесят, не меньше), что Брайан — партнер Джастина. Это встречают большим количеством поднятых бровей — и это только для начала. Есть и другие варианты: пустые взгляды, сжатые губы, покрасневшие лица и напряженные плечи. Дафна понятия не имеет, как Брайан остается в здравом уме все это время. Он просто вежливо улыбается, как будто все они очень приятные люди. Но упорно остается рядом с ней, непоколебимый и собранный, даже когда один из друзей ее отца в ответ на представление Брайана, сухо отвечает: «Да, кажется, я слышал о вас». И на этом разговор заканчивается — мудак поворачивается на каблуках и уходит. Дафне хочется догнать и ударить его, но у нее нет ни сил, ни смелости. Брайан фыркает и говорит в стакан виски:       — Репутация опережает меня.       — Извини, — вздыхает Дафна, — мне не следовало приводить тебя в центр гомофобии. Здесь все убежденные консерваторы.       Брайан только пожимает плечами. Она оглядывает комнату, ища кого-нибудь, с кем действительно хотела бы поговорить, но никого не находит. И тут замечает, что к ней приближается самый последний человек, с которым она хотела бы столкнуться.       Дафна поворачивается к Брайану и торопливо шепчет:       — Мне очень жаль, но я понятия не имела, что их темный повелитель собирается быть здесь.       Он слегка усмехается:       — А кто их темный повелитель? Представь меня, я хочу с ним познакомиться.       — Ты его уже знаешь, — Дафна закусывает губу, — может быть, Джастин когда-нибудь упоминал, что его отец и мой отец… они вроде как… деловые партнеры? И приятели из загородного клуба? И что мои родители встали на сторону Крейга, когда они с Джен развелись?       Она виновато наблюдает, как Брайан смотрит мимо нее. Его лицо становится каменным, как только взгляд натыкается на приближающегося Крейга.       Она сжимает его руку и шепчет:       — Я совсем забыла, мне правда очень жаль, я…       — Не извиняйся, — бормочет Брайан, и его лицо смягчается, когда он встречается с ней глазами, — он может быть темным повелителем Центра гомофобов, но я Темный повелитель того, чего он боится больше всего — Центра педиков. — Дафна ничего не может с собой поделать — она разражается смехом. Это привлекает к себе внимание, причем не того сорта — много смущенных, озабоченных взглядов — но ей все равно. Выглядя очень довольным собой, Брайан улыбается. — Не бойся. Мы справимся с этим.       Он кладет руку ей на плечо и разворачивает лицом к Крейгу. Дафна чувствует себя напряженной от одного только его вида, и становится в десять раз хуже — фу! — когда он дотрагивается до ее руки и говорит:       — Дафна, дорогая, мне так жаль. Мне было очень грустно слышать о вашей потере.       — Благодарю Вас, мистер Тейлор, — отвечает Дафна, отчасти по привычке, но в основном потому, что только сейчас поняла, что ее отец наблюдает за обменом репликами с другого конца комнаты. Дафна расправляет плечи, понимая, что должна вести себя прилично. Боже, это все такая чушь собачья.       Крейг вежливо улыбается, и смотрит на Брайана с неприкрытым презрением.       — Я полагаю, Джастин где-то здесь? — с раздраженным вздохом он снова обращает внимание на Дафну.       — Не понимаю, какое это имеет отношение к вам, — холодно говорит Брайан, делая большой глоток виски.       — А я тебя и не спрашивал, — огрызается Крейг, бросая на Брайана самый грязный взгляд, какой только можно себе представить. Это вызывает вспышку защитной реакции на лице Дафны, которая продолжает ярко гореть, когда Крейг произносит безапелляционно покровительственным тоном:       — Дафна, мой сын здесь?       Прежде чем успевает прикусить язык, Дафна с горечью выпаливает:       — Он не ваш сын.       Челюсть Крейга напрягается.       — Прошу прощения?       — Джастин не считает себя вашим сыном, — говорит она, — и вы определенно ведете себя не так, как отец. Так что, он не ваш сын.       — Ты чертовски права, — добавляет Брайан.       — Естественно, — соглашается Дафна.       Они смотрят друг на друга, улыбаются, а потом одновременно пронзают Крейга одинаково ненавидящими взглядами. Он усмехается, качает головой и сердито шагает прочь.       — Джастин будет горд, — улыбается Дафна.       — Конечно, будет, — вторит Брайан, улыбаясь в ответ. Он собирается сказать что-то еще, но потом останавливается и смотрит мимо Дафны с непроницаемым выражением лица. Дафна оборачивается, чтобы посмотреть, что завладело его вниманием, и оказывается лицом к лицу с отцом. Тот холодно смотрит на Брайана и переводит хмурый взгляд на нее.       — Дафна, можно тебя на пару слов? ***       Ее ведут в кабинет отца, как маленького ребенка, которого застали за плохим поведением. Они едва успевают войти, когда отец обходит ее и начинает читать лекцию, которая является истинной диссертацией о достоинствах Крейга Тейлора. Судя по всему, Крейг Тейлор всегда был хорошим другом ее родителей. На самом деле, Крейг Тейлор, как семья. Крейг Тейлор является ценным приобретением для бизнеса. Крейг Тейлор — это тот, кого отец ценит и кому доверяет. Крейг Тейлор был очень добр, что пришел сегодня и выразил сочувствие. Крейг Тейлор заслуживал лучшего, чем быть оскорбленным «без уважительной причины».       Дафна задается вопросом, является ли этот удивительный Крейг Тейлор, о котором отец не перестает говорить, тем же Крейгом Тейлором, который обращается с ее самыми близкими друзьями как с дерьмом. А у отца есть какие-нибудь идеи насчет того, что человек, которого он защищает — жестокий, ненавистный, бесхребетный подонок? Разве это не достаточная причина для нежелания видеть его рядом с ней? И особенно, чтобы он касался ее или звал «дорогая», показывая больше доброты, чем проявил к Джастину за последние восемь лет. Принять это было бы похоже на безумное предательство. Отец считает, что она должна благодарить Крейга, но Дафна знает, что если бы она это сделала, то никогда бы себе не простила. Она эмоционально перегружена и почти готова рухнуть прямо здесь, но не может позволить этому случиться. И не позволит. Поэтому собирает все свои силы и говорит:       — Он не тот, кем ты его считаешь.       Отец пристально смотрит на нее, потом опускает голову и вздыхает.       — Дафни, пожалуйста.       — Пожалуйста, что? Я пытаюсь тебе объяснить…       — Крейг — мой друг.       Дафна никогда не выступала против отца. И никогда по-настоящему не нуждалась в этом, до сих пор. На самом деле она даже не знает с чего начать, ей больно слышать, как он говорит, что Крейг его друг, как будто это решение всех проблем.       — А Джастин — мой лучший друг, — стараясь сдержать дрожь в голосе, произносит она.       Это не производит особого впечатления. Отец просто вздыхает и пристально смотрит на нее так, как будто не понимает, как ее дружба с Джастином может иметь хоть какое-то отношение к этой ситуации. Она мысленно добавляет это к длинному, растянутому списку моментов, когда родители доказывали, что ни капельки ее не знают и не понимают. Это возвращает чувство безнадежности, которое гложет уже несколько дней. К счастью, оно не поглотило ее целиком, в ней еще осталось немного желания бороться. Дафна делает глубокий вдох, и продолжает, так спокойно, как только может:       — Ты не представляешь сколько боли Крейг причинил Джастину. И Брайану с Джен тоже. Троим из тех, кто заботится обо мне больше всего. Он причинил боль им всем, ужасную и бесстыдную. Он…       Отец не дает ей договорить. Он поднимает руку, чтобы заставить замолчать.       — Я не могу говорить об этом сегодня.       В этом есть некая завершенность. Он приказал положить конец этому разговору и все тут. Дафна чувствует, что усталость утроилась. Она так устала от сегодняшнего дня и всего этого дерьма. Пора покончить с отцом и его нелепой защитой мудака-отца Джастина прямо сейчас. Она смотрит вниз на половицы, жалея, что не может провалиться сквозь них, исчезнуть и свести себя к небытию.       — Да, я тоже, — бормочет она, признавая свое поражение.       Отец неуверенно вздыхает.       — В любом случае твоя мать все равно не хотела бы, чтобы мы ссорились.       Он пристально смотрит на стену, где висят семейные фотографии в дорогих рамках. Дафна прослеживает его взгляд — он смотрит прямо на фотографию Эвелин в подвенечном платье, нежно прижимающей к себе букет из белых роз. Дафна внезапно возвращается к тому моменту на похоронах, когда беспомощно наблюдала, как отец плакал. Она чувствует себя больной от горя, и не только своего, но и его тоже.       Она даже не помнит, когда они в последний раз обнимались, так что сейчас ей не очень-то хочется его объятий. Во всяком случае, привязанность никогда не была его коньком. Дафна довольствуется тем, что касается руки отца.       — Папа, мне правда очень жаль. — Он кивает, отводя взгляд. Даже когда отец стоит настолько близко, она чувствует себя совершенно одинокой. Дафна сглатывает и добавляет: — В следующий раз, когда будешь в городе, позвони мне, хорошо?       Он снова кивает, по-прежнему избегая ее взгляда. Больше ничего не сказав, Дафна уходит и осторожно прикрывает за собой дверь, оставляя его в одиночестве в своем кабинете, чтобы дать немного уединения. Она возвращается к Брайану, хватает его за рукав и, когда он поворачивается к ней лицом, умоляет:       — Вытащи меня отсюда. Часть 5       По дороге домой Брайан ведет Дафну в закусочную. Это даже не закусочная, а просто какое-то случайное заведение в стороне от дороги, где можно уединиться. Он понимает, что она не в настроении для компаний или утешений, по крайней мере, не в таком, которое предлагается на Либерти-Авеню. И пройдет некоторое время, прежде чем она будет готова к компании и заботе Деб.       Они, должно быть, представляют собой удручающее зрелище, оба в траурных одеждах, как больные пальцы торчащие наружу в вычурной обстановке закусочной. Здесь очень насыщенный адский пейзаж неоновых кабинок, глянцевая желтая плитка и оклеенные кричащими обоями стены. Этого достаточно, чтобы вызвать мигрень. Тем не менее, они здесь в уединении. Сейчас это очень важно, поскольку Брайан догадывается, что все, что нужно Дафне — изоляция. Она совершенно не была восприимчива к скопищу людей, скорбящих на похоронах и последующем приеме. Он внимательно наблюдал за ней весь день: держит себя в руках, пронизана напряжением, реагирует на всех, как на незваных гостей, кроме него и Дженнифер.       Но хуже всего было видеть, как она сломалась на кладбище. Брайан услышал это раньше, чем увидел, он стоял рядом, когда гроб опускали в могилу, и вдруг почувствовал, что ее дыхание сбилось. Услышал, как она громко всхлипнула, и сразу понял, что сейчас произойдет. Дальше он действовал инстинктивно, чтобы успокоить ее так же, как во время приступов тревоги у Джастина, — заключил в объятия. Вскоре она уже пряталась в его руках, рыдая и дрожа. Он давно этого ждал. Не знал наверняка, произойдет ли, но все же ждал, хотя бы для того, чтобы хоть немного быть готовым к слезам.       «В некоторой степени подготовленный» — это, пожалуй, лучший способ описать его слабое понимание всего происходящего. Брайану приходит в голову, что он не знает Дафну так хорошо, как следовало бы; он обожает ее, всегда обожал, но понимает самое основное. К его ужасу, они почти не проводили вместе время с тех пор, как он переехал в Нью-Йорк. По правде говоря, Брайан скучает по дружбе, которую они завели, когда он еще жил в Питтсбурге без Джастина. Какое-то время они были действительно близки. Потом он уехал, и они отдалились друг от друга. И вот теперь остается полагаться на инстинкт и полуобразованные догадки, чтобы выяснить, как ей помочь.       К счастью, это, кажется, работает. Понемногу она возвращается к нему, возвращаясь в себя — в Дафну, которую он может узнать. И все же ему хотелось бы знать ее лучше, иметь какой-нибудь путеводитель по всей этой ужасной ситуации. Он бы так и сделал, если бы разрешили позвонить Джастину, но Дафна по-прежнему настаивает на том, что не хочет тащить его домой с самого Запада. Брайан все понимает. Он чувствует себя чертовски виноватым, но признает, если Джастин узнает, что мама Дафны умерла, он примчится обратно в Питтсбург не задумываясь. Брайан знает, что Джастин с радостью сделал бы для Дафны все, что угодно, но она возражает. И в конечном итоге, сейчас Брайан озабочен тем, что хочет Дафна, и Дафна это получает. Когда приносят еду, приходит сообщение от Джастина: «Почему ты уклоняешься от моих звонков? Ты злишься на меня? »       Брайан чувствует себя виноватым. Он смотрит через стол на Дафну, которая мрачно смотрит на картошку фри, все еще красными и влажными глазами. Лгать Джастину — чертовски хреново, но нет ни единого чертова шанса, что он может предать Дафну. Его решимость крепнет, и он отвечает: «Не сходи с ума — застрял на встречах. Скоро поговорим, обещаю. Люблю тебя». Брайан смотрит на свой телефон, ожидая ответа, но его нет. ***       Уйти с семейного приема пораньше было правильной идеей. Дафна не очень хорошо себя чувствует, и там для нее нет ничего и никого. Если бы она осталась, ничего бы не изменилось: нежеланное сочувствие от дальних родственников и совершенно незнакомых людей, чувство вины перед тетушкой Мэг и незнание того, как иметь дело с отцом — единоличным фанклубом Крейга Тейлора. Нет, там определенно не было ничего ради чего стоило бы остаться. Ей лучше держаться подальше от всего этого. Может быть, она просто трусливо сбегает, и все подумают, что она бессердечная сука, но в данный момент она слишком устала, чтобы думать об этом.       Ей нравится общество Брайана и покой, который он дарит. Это не истощение, как было там. Забавно, что она чувствовала себя такой изолированной и одинокой среди всех этих людей, окружающих ее, а сейчас ей совершенно нормально только с ним одним.       Сидя здесь, она вспоминает свой разговор с Джастином много лет назад, когда навестила его впервые с тех пор, как Брайан переехал в Нью-Йорк. После демонстрации их новой квартиры и сплетен о воссоединении (о совместной жизни; восторженное «мы Нью-Йоркцы»; о сексе, который у них был), Джастин вытащил свою голову из сточной канавы и признался, что все «действительно здорово». Выглядя взволнованным до полусмерти, он признался, что все по-другому, когда они только вдвоем. Она помнит, как он смеялся немного смущенный, а потом сообщил, что чувствует себя спокойно. Ей кажется, что сейчас она чувствует себя также. Спокойно. Внутри все еще бурлит горе, но оно постепенно утихает. А Брайан, один на один, совсем другой, это уж точно. Она видит поразительную разницу между его поведением со всеми вокруг, и тем, как он ведет себя сейчас. Дафна соскучилась по нему такому — они уже несколько лет не проводили так много времени вместе, к огромному сожалению. После отъезда Джастина в Питтсбурге остались только она и Брайан, у них все было хорошо. Не просто хорошо, а здорово. Испытывая боль, она задается вопросом: «Почему мы не старались изо всех сил сохранить это?»       — Когда ты возвращаешься на работу? — прихлебывая кофе, спрашивает Брайан.       — Мне дали месяц, — вздыхает Дафна, скорчив гримасу, — должно быть, беспокоятся, не тронулась ли я умом.       Она внимательно наблюдает за его реакцией, но не может понять, он больше удивлен или обеспокоен. Брайан все еще сложен для чтения; все, с чем ей приходится работать, — это малейший изгиб его губ и улыбка.       — А ты не?.. — чуть наморщив лоб, спрашивает он.       — Разве я выгляжу сумасшедшей? — возмущается она.       — Нет, — отвечает он, улыбаясь, — но есть разница между тем, чтобы выглядеть сумасшедшей и чувствовать себя сумасшедшей. И еще большая разница между тем, чтобы чувствовать себя сумасшедшей и быть сумасшедшей.       Дафна заставляет себя улыбнуться:       — Я вовсе не чувствую себя сумасшедшей. И как это меня характеризует? Мама только что умерла, а я…       У нее снова начинает болеть голова. Сумасшествие — это большое, страшное слово, и она не хочет, чтобы оно относилось к ней в любом виде, облике или форме. Но что еще можно сказать о такой женщине, как она? Последние три дня сделали все ее недостатки вопиюще очевидными. Дафна не может скорбеть должным образом; она никогда не знала свою мать, едва знает отца и бросила семью в трудное время. Она должна чувствовать себя умалишенной — невероятно, непоправимо ущербной.       Дафна кладет свою раскалывающуюся голову на руки и причитает:       — Похоже, я, блядь, невероятно испорченный и ужасный человек.       — Ты вовсе не ужасный человек, — говорит Брайан с легким смешком в голосе. Она поднимает глаза и ловит в его взгляде вспыхнувшие искорки, — отнюдь.       — Откуда ты знаешь? — подперев подбородок руками, Дафна с любопытством смотрит на него.       На какое-то мгновение она с горечью и чувством вины думает про себя, что Брайан на самом деле ее не знает. Может быть он и знал ее во времена их псевдо лучшей дружбы при отсутствии Джастина, но это было так давно. Дафна больше не считает себя тем человеком. Сейчас она определенно не тот человек. Она чувствует себя плохо из-за того, что думает о таких вещах после всего, что он сделал для нее, но теперь, когда это пришло в голову, никак не может избавиться от подобных мыслей. Еще до того, как все случилось — до того, как ему преподали ускоренный курс по ее раздражающе жалкой скорби и дерьмовой динамике ебаной семьи — что он на самом деле знал о ней? Он был добр, это уж точно. Никогда не заставлял ее чувствовать себя просто лучшим другом Джастина — он всегда относился к ней так, как будто она была его собственным лучшим другом, что Дафна ценит до бесконечности. Их дружба не поверхностна и не формальна, как с другими людьми в жизни Джастина. Это хорошая дружба, иногда отличная, и это определенно то, без чего она не хотела бы обходиться. Но все же, она должна задаться вопросом (даже если это действительно вызовет тошнотворно сильное чувство вины), знает ли он ее? И достаточно ли квалифицирован, чтобы классифицировать ее как умалишенную или не умалишенную; ужасную или не ужасную?       Брайан ставит чашку с кофе, складывает руки на груди, наклоняется вперед и произносит полушепотом:       — Ужасные люди не делают того, что делаешь ты.       — Например? — спрашивает Дафна, понимая, что нуждается в конкретных примерах.       Она надеется вопреки всему, что это не звучит как вызов. Она бы ненавидела себя, если бы это прозвучало слишком критично или неблагодарно. К счастью, ее вопрос, похоже, не беспокоит Брайана. Он задумывается лишь на мгновение.       — Ты безоговорочно остаешься на стороне Джастина. Ты была рядом с ним после…       После избиения. Она знает, что он не хочет этого говорить. И не хочет заставлять его произносить это.       — Просто после, — мягко произносит Дафна, — это все, что нужно сказать.       Взгляд Брайана становится чуть теплее, в нем читается благодарность. Он наклоняется еще ближе и продолжает:       — Например, как ты держала руку Дженнифер во время всего этого. Все время ходила в больницу с цветами.       Это ее удивляет. Она почти забыла про цветы — как же он вспомнил?       — Ты помнишь это? — озадаченно спрашивает она.       Он кивает, глядя в свой кофе и вспоминает:       — Желтые тюльпаны, верно? И…       — Розовая лента, — заканчивает она, зная, что это будут его следующие слова.       Брайан пожимает плечами, как будто для него это не важно, но так и должно быть.       — Ужасный человек не стал бы беспокоиться, — слегка улыбнувшись говорит он.       Так много из этого времени превратилось в болезненно размытое пятно, но внезапно все снова хлынуло в ее сознание. Дни, которые Джастин провел между жизнью и смертью, были самыми темными из всех, которые она когда-либо знала. Она помнит, как каждое утро просыпалась рано и срезала тюльпаны с клумб под дубом во дворе, и обматывала их длинными розовыми атласными лентами, которые были необходимы, потому что руки не переставали дрожать. А потом она отправлялась в больницу и сидела у постели Джастина, ожидая, когда ее лучший друг выкарабкается и вернется к ней.       — Они должны были быть на выпускном вечере, — тихо говорит Дафна, вспоминая ощущение глянцевой ленты, скользящей между пальцами в магазине тканей, где в итоге купила целую катушку, — я собиралась вплести их в свои волосы — что-то вроде греческого образа, понимаешь? Но когда собиралась, мама подошла, села рядом со мной и начала делать мне прическу сама. Она не делала этого уже много лет, с тех пор, как я была совсем маленькой. Так что я ей позволила. Она сказала, что сделает такую же прическу как была у нее на выпускном балу. Не то, чего я хотела, но это не имело значения, было просто приятно, что она рядом со мной.       — Ты выглядела прекрасно, — говорит Брайан, нежно улыбаясь.       — Как и вы с Джастином, — Дафна мгновенно оживляется и улыбается Брайану, — это было так романтично.       — До смешного, — соглашается он, возвращая ей улыбку, — я рад, что не один это помню.       В этих словах чувствуется едва заметная боль. Дафна протягивает руку и слегка дотрагивается до его запястья, как сегодня утром он сделал это на кладбище, скользнув пальцами по рукаву пиджака, словно предложение, которое она быстро приняла, нервно зажав его пальцы в своих. Он делает то же самое сейчас. Дафна сжимает его руку и ободряюще улыбается. Возможно, они не знают друг друга достаточно хорошо, чтобы пройти интенсивную проверку фактов, но она уверена, что размышления о выпускном вечере сейчас не помогут ни одному из них. Поэтому, еще раз успокаивающе сжав его руку, она решает сменить тему разговора.       — Так что же это за кольцо?       — Какое кольцо?       — Твое обручальное кольцо.       Брайан поднимает левую руку и машет ею из стороны в сторону.       — Какое обручальное кольцо?       Дафна смеется и со знанием дела подсказывает:       — То самое, которое было на тебе, когда ты появился в больнице. То самое, которое ты с тех пор постоянно прячешь в кармане. — Он выглядит удивленным. Дафна с улыбкой объясняет: — Ты все время трогаешь свой нагрудный карман, как будто беспокоишься, что оно пропадет.       Официантка выбирает именно этот момент, чтобы подойти с кофейником в руке. Дафна отпускает руку Брайана и отстраняется, бормоча слова благодарности официантке за свежую чашку кофе.       — Не думал, что ты заметишь. Ты была… — он хмурится и замолкает.       Несколько удивленная, Дафна добавляет:       — В полном беспорядке? Катастрофическом раздрае?       После созерцательной паузы, Брайан улыбаясь соглашается:       — Да, типа того.       Она легонько хлопает его по руке.       — Хорошо, так и было, но не забывай — я обучена оставаться сосредоточенной и внимательной в самых сложных обстоятельствах. И сразу обратила внимание на кольцо.       Брайан делает большой глоток кофе, внимательно наблюдая за ней поверх чашки. Дафна испытывает искушение ретироваться и сказать: «Не волнуйся, это не мое дело» или что-то еще в этом роде, но решает посмотреть, что получится. На этой неделе он уже не раз удивлял ее своей откровенностью, возможно, и сейчас продолжит это делать. И действительно, в конце концов, так и происходит. Брайан ставит чашку на стол, достает кольцо из нагрудного кармана и перекатывает между большим и указательным пальцами. Некоторое время он наблюдает за этим движением, потом переводит взгляд на нее.       — Я скучаю по нему. А когда скучаю, ношу его, — он выгибает бровь и предупреждает: — Если ты кому-нибудь расскажешь об этом, мне придется тебя убить.       — Ты этого не сделаешь, — поддразнивает она его.       — Испытай меня, — протягивает он, слегка ухмыляясь.       — Не волнуйся. Я уберу твою тайну в хранилище, — смеясь обещает Дафна.       Брайан благодарно улыбается и осторожно кладет кольцо обратно в карман.       — Должно быть, это хранилище ужасно переполнено. Что Солнышко говорил тебе в последнее время?       — Всякое разное, — хихикает Дафна, — самое последнее было то, как вы танцевали. Джастину понравилось.       — Было мило, — легко соглашается Брайан, но что-то в его голосе подсказывает, что «мило» — это слишком поверхностно.       — В устах Джастина это прозвучало очень мило. Тебе повезло — я уже целую вечность не танцевала! — смеется Дафна, качая головой.       Вот уже несколько месяцев это была работа, работа, работа и еще раз работа, а потом еще немного работы. Последние несколько дней были непрерывным стремительным чередованием траура и беспокойства о невозможности скорбеть должным образом. Может быть, это чувство вины затуманивает ее, но она не может вспомнить последний раз, когда хорошенько повеселилась.       — Тогда поехали, — предлагает Брайан.       Эта идея сразу же приходится ей по душе. Дафна не может представить ничего лучше, чем абстрагироваться от своих проблем танцуя, но с другой стороны, разве это не укрепит ее статус ужасного человека? Как будто прочитав ее мысли, Брайан настаивает:       — Не думай о том, «разрешено» ли это. Думайте об этом, как о способе отпраздновать то, что ужасным человеком ты определенно не являешься, или как сильно это разозлит тетю Мэг.       — Это хорошая мысль, — задумчиво произносит Дафна.       — Мы можем пойти куда угодно, — добавляет Брайан, явно пытаясь подсластить пилюлю, — даже в один из этих ужасных адских дыр, где собираются натуралы.       Пока Дафна обдумывает его весьма заманчивое предложение, ей в голову приходит одна мысль:       — Я знаю место, которое можно назвать золотой серединой. Это клуб в центре города — отличные напитки, отличная музыка. По общему признанию, там, в основном натуралы, но дружелюбные к геям. Они очень хорошо разбираются в этом.       — Звучит неплохо.       Это действительно так. В таких вещах она могла рассчитывать только на Брайана или Джастина — больше никто не предложил бы потанцевать в такой момент. Подружки наверняка уложили бы ее в постель еще несколько часов назад. Джен не будет такой напористой, как Челси или Грейс, но определенно не станет уговаривать пойти танцевать. Нет, это однозначно территория Брайана и Джастина, и Дафна очень рада этому. Кроме того, завтра Брайан улетит обратно в Нью-Йорк, так зачем тратить свою последнюю ночь в Питтсбурге в какой-нибудь случайной забегаловке?       Они решительно выходят из кабинки, и Брайан ей помогает надеть пальто. Он словно читает ее мысли, снова.       — Завтра ты должна вернуться со мной в Нью-Йорк, — обнимая ее за плечи, произносит Брайан.       — Зачем? — Дафна смотрит на него, гадая, серьезен он или просто любезничает.       По-видимому, первое. Конечно, первое — Брайан не из тех, кто потворствует кому-то с жалостью или неискренними жестами.       — У тебя ведь есть свободное время, верно? — пожимает плечами Брайан. — Почему бы не потратить его где-нибудь еще? Джастин вернется через несколько дней. И захочет быть рядом с тобой. Вы можете двигаться дальше по спектру воспоминаний.       Немного удивленная, но в основном просто тронутая, Дафна улыбается.       — Ты от меня еще не устал?       — Ни капельки, — улыбаясь, заверяет он. Часть 6       Клубы для натуралов — полная чушь. Они так далеки от представления Брайана о хорошем времяпрепровождении, что это даже не смешно. По его оценке, они обычно варьируются от чертовски нудных до охуенно скучных. И всегда такие блядски стерильные. То есть, помимо той смутной грани сегрегации**, которая пронизывает большинство из них, все напоминает педикам, что они там не нужны, если только это не для развлечения или с целью украшения, или чтобы заполнить какую-то квоту. Да, клубы для натуралов — чушь собачья. Брайан избегает их, как чумы, за исключением тех случаев, когда это необходимо для работы и он обхаживает клиентов, у которых ванильные сердца, настроенные на самое горячее гетеросексуальное заведение в городе. В таких случаях он идет туда с улыбкой, приклеенной к лицу, и терпит невыносимое окружение. Но это единственное исключение; кроме обхаживания клиентуры, нет ни малейшей причины, чтобы вторгаться на гетеро-площадки.       По крайней мере, так было до сегодняшнего вечера. И сейчас Брайан добавляет второе исключение к своему правилу против походов в гетеро-клубы. Первое исключение: посещение гетеросексуальных клубов допускается при стремлении получить профессиональное преимущество; второе, возможно, более важное: посещение гетеросексуальных клубов допустимо — и даже довольно приятно — в сопровождении Дафны.       К ее чести, клуб, в который она его привела, изо всех сил старается казаться инклюзивным***. Но, в конце концов, это, по сути, иллюзия — и притом слабая. Здесь больше нет ни одного педика, кроме Брайана, что говорит о том, что грандиозный эксперимент по теплой и нечеткой инклюзивности провалился. Все ужасно предсказуемо. Никакого возбуждения, никакого зрелища. Это утомительно заурядно и пугающе здоровО. В любую другую ночь ему было бы до чертиков скучно в этой унылой обстановке. Но сегодня не имеет значения, насколько уныло или полезно это место. Здесь хочет быть Дафна, а что Дафна хочет, то Дафна получает.       И вот он покупает ей выпивку, наблюдая, как с каждым стаканом ее тревога все больше и больше исчезает. Она была права — напитки хорошие, действительно хорошие. Музыка в порядке, не слишком ванильная чтобы танцевать, и они танцуют. В первый раз за много дней перед ним прежняя Дафна. Брайану удавалось несколько раз вытащить ее на свет, но только мимолетно. Его целиком и полностью неуместное чувство юмора и мощные дозы флирта помогли в этом. Но она всегда отступала назад в себя, теряясь в угрюмости и хрупкости — потерянная для него, потерянная для мира, потерянная для себя самой. Дело не в том, что он хочет торопить ее или отгородить от только что пережитой серьезной потери; Брайан слишком хорошо знает, как трудно потерять родителя. Он не посмел бы отказать ей в шансе пройти через это так, как она считает нужным. Чего он не может вынести, так это видеть ее связанной чувством вины, долга и сожаления — очень болезненно. Именно это он сейчас и пытается вылечить довольно сомнительным способом (черт, Дженнифер разорвала бы его в клочья, если бы увидела, как они вдвоем напиваются до изнеможения и самозабвенно танцуют). Нахуй то, что разрешено, нахуй то, что правильно, похуй, чего от нее ожидают. Он хочет, чтобы она отпустила ситуацию.       И она отпускает. Дафна, которую он знает и обожает в течение восьми лет, возвращается к нему, освобожденная от пут, пузырящаяся от смеха, сияющая от радости. Острая полоса беспокойства, которое Брайан испытывал несколько дней подряд, оставляет его. Желание защитить исчезает. В нем больше нет необходимости — с Дафной все будет в порядке. Может быть, не сразу, но достаточно скоро. Он знает это, потому что прямо перед собой ясно видит: она светится изнутри, ярче яркого, сияет счастьем и надеждой. Единственное, что остается, — поддерживать это сияние, поэтому Брайан с облегчением наблюдает, как она улыбается, и счастливо прислушивается к ее смеху, разливающемуся вокруг. Она всегда была сильной, и будет более чем в порядке. ***       Есть хорошая боль и плохая боль, довольно туманно думает Дафна про себя. Все немного расплывчато сквозь алкогольный туман. Ей нравится алкогольный туман. Он почти такой же хороший друг, как и Брайан. Ну, может быть, не совсем, потому что Брайан — удивительный друг. Дафна всегда обожала его, но сегодня ее любовь взлетела до небес. Она пытается представить, каким несчастным и напряженным был бы этот день без него и съеживается от этой мысли. Однако долго размышлять не приходится: Дафна возвращается к своим пьяным думам о плохой и хорошей боли. Хорошая боль: боль в челюсти, от смеха всю ночь напролет. Плохая: горящая пульсирующая боль в ногах, оттого что она почти не присела за весь день и часами танцевала на абсурдно высоких каблуках, причем в совершенно новых туфлях. Танцы были потрясающими. Каблуки — колоссальной ошибкой. Это становится все более и более очевидным с каждой минутой. Алкогольный туман начинает проясняться по дороге домой, постепенно возвращая полные ощущения ногам. Поначалу ей кажется, что их препарируют без малейшей анестезии, а к тому времени, как они с Брайаном поднимаются по лестнице, раскаленные ножи вонзаются ей в ноги со всех сторон. Почему она слушает тетю Мэг? Почему раз за разом покупается на всю эту чушь? Дафна клянется себе: никогда больше. Оно того не стоит. Они уже на полпути по лестнице, когда Дафна решает, что больше не выдержит.       — Подожди, — просит она, хватая Брайана за руку для поддержки, и останавливается. Всхлипывает, сбрасывая туфли, оставляющие ноги в кровоподтеках и волдырях, — бляяядь, напомни сжечь их завтра.       Брайан смотрит вниз и чуть не отшатывается.       — Туфли или твои ноги? Ни то, ни другое не кажется подлежащим спасению.       — Заткнись, — смеется она, ковыляя вперед. Брайан обнимает ее за талию и помогает подняться по лестнице, — хотя… ай… я понимаю, к чему ты клонишь. Если говорить как медицинский работник, думаю, ампутация была бы более разумным выбором. Сжигание? Слишком рискованно.       Брайан смеется и еще раз с ужасом смотрит на ее израненные ноги.       — Твоя тетя Мэг явно садист, — замечает он.       — Тетя Мэг — настоящая стерва, — раздается веселый оклик с лестничной площадки.       Дафна и Брайан на мгновение останавливаются, чтобы обменяться смущенными взглядами. Джастин? Сначала Дафна думает, что Брайан позвонил ему, но судя по растерянному выражению лица, совершенно очевидно, что он этого не делал. Оправившись от шока, Дафна бежит вверх по лестнице. Нахуй изуродованные ноги — она хочет увидеть своего лучшего друга, который ждет ее перед дверью, сидя вверху на чемодане с блокнотом для рисования на коленях. Он улыбается ей; это именно то, что нужно, что наполняет ее светом и теплом. Джастин вскакивает, и она прыгает в его объятия. Из всех костедробильных, лишающих кислорода объятий, которыми они обменивались на протяжении многих лет, это на первом месте. Дафна на грани удушения, так крепко он обнимает ее, но это самое безопасное и здоровое чувство, которое она ощущала за последние дни.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает она, глотая слезы чистого облегчения.       — Я получил сумасшедшую голосовую почту, — смеется Джастин, — от моего дерьмового отца. Должно быть, взял мой номер у Молли или что-то в этом роде, он позвонил и оставил сообщение, разглагольствуя о том, какая я неблагодарная тварь и что он не заслуживает того, чтобы его «публично унизил» этот гребаный извращенец. Можно предположить, что он тебя имел в виду, дорогой?       — Можно предположить, — протягивает Брайан.       Дафна отстраняется от Джастина и позволяет Брайану обнять его. Она с любовью наблюдает, как горячо они обнимаются. Пока Брайан раскачивает Джастина, тот улыбается ей.       — Не могу себе представить, чтобы он имел в виду Дафну, — пожимая плечами, добавляет Джастин.       — Эй, дай мне немного кредита, — протестует Дафна, поднимая на него брови, — не только ты один такой извращенец в этих краях.       — Даф — полная извращенка, — поддразнивает Джастин, отстраняясь от Брайана, чтобы заключить ее в еще одно болезненное объятие. Она прижимается к нему и утыкается лицом ему в плечо. Он гладит ее по волосам и продолжает: — В любом случае, я понятия не имел, о чем он там разглагольствует и бредит, поэтому позвонил маме. Она все мне рассказала, и я ухватился за первый же попавшийся рейс, — Дафна крепче прижимает его к себе. Он понижает голос до шепота: — Мне так жаль, Даф.       Это не похоже на все соболезнования, которые она слышала на похоронах, или на божественно отрепетированные фразы доктора Моргана. Это звучит реально. И кое-что значит.       — Спасибо, — срывающимся голосом отвечает она.       — У меня есть кое-что для тебя, — говорит Джастин, высвобождаясь из ее объятий. Он поднимает свой блокнот и листает его, ища нужную страницу, а затем передает Дафне.       Сморгнув слезы, затуманившие зрение, она берет блокнот и видит именно то, что думает? Дафна понимает, что это действительно то, о чем она думает, и чувствует, как пол уходит у нее из-под ног. Глядя на иллюстрации, она соскальзывает в свободное падение.       — Помнишь, как наши семьи ездили в Мэн, когда нам было по семь лет? — мягко спрашивает Джастин, осторожно перевернув страницу, кончиками пальцев он скользит по чернильным линиям. — Мы остановились в доме твоих бабушки и дедушки на берегу моря. Мама сделала эту фотографию, когда мы вместе гуляли по побережью — она и я, ты и твоя мама. Она прислала мне ее по электронной почте еще до того, как я покинул Сан-Франциско.       Это сон, который разбудил ее прошлой ночью, она уверена в этом. Сон был тусклым и смутным, но все же, в памяти всплыли некоторые детали, которые не давали покоя, когда она просыпалась в слезах: украшения из ракушек — браслеты и ожерелья, которые Дафна смастерила сама и нанизала на обрывки ленты, — звенели при каждом шаге. Волосы мамы, ниспадающие вниз по спине распущенными и растрепанными кудрями. Она отрезала их вскоре после этого и больше никогда не отращивала, предпочитая короткую стрижку. Дафна всегда больше любила ее волосы длинными — часами играла с ними, заплетая, любуясь им. Она всегда думала, что это волосы принцессы. И, пожалуй, больше всего запомнилось розовое пляжное платье, которое Дафна носила все лето, слишком любя его, чтобы расстаться. Она проснулась, преследуемая эхом звенящих ракушек, почти чувствуя как волосы мамы касаются кончиков ее пальцев, и представила себе ту розовую ткань. Это было так неопределенно, так расплывчато. И все это — прекрасно переведено на бумагу. Так ярко, что она снова почти почувствовала песок между пальцами ног.       — Как ты?.. — она пристально смотрит на Джастина, пытаясь понять, откуда он мог знать.       Ни Брайану, ни Джен Дафна ничего не сказала о своем сне, да и вообще никому.       — Как я что? — непонимающе смотрит Джастин.       — Ничего, — бормочет Дафна, качая головой, — мне нравится. Очень нравится, — она обнимает Джастина за плечи, — я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю, — тихо отвечает он.       Дафна понятия не имеет, как ей так повезло. Она пережила последние три дня вместе с Брайаном, поддерживающим ее, слушающим и заставляющим смеяться в невозможными моменты. А теперь и Джастин здесь, и он вернул ей то, что, как она думала, потеряла навсегда. Мама ушла, но рядом есть эти двое. И пол снова прочно лежит под ногами. ***       Брайан решает дать Джастину и Дафне немного времени побыть наедине. Во всяком случае, он устал до такой степени, что откровенно жаждет сна. Он ускользает, оставляя их обнявшимися на диване, погруженными в один из обычных напряженных разговоров, закрывает за собой дверь в спальню и со вздохом облегчения опускается на кровать. Это был чертовски длинный день. К счастью, все уже почти закончилось.       Прежде чем провалиться в столь необходимый сон, Брайан пишет Синтии, чтобы подтвердить детали завтрашнего полета и его расписание на следующую неделю. Дождавшись ответа, с облегчением понимает, что она нашла места на рейсе для Джастина и Дафны, но к полному ужасу, вся следующая неделя будет занята встречами, встречами, встречами, а потом еще какими-то встречами. Что еще хуже, Синтия заканчивает текст словами: «Джастин еще не надрал твою жалкую задницу?»       Пока он обдумывает возможные удары по заднице и то, как их можно избежать, дверь спальни открывается. Брайан садится, потом встает, готовый встретить гнев Джастина лицом к лицу, и размышляет, должен ли предвосхитить его извинениями за то, что технически солгал и не сказал, что случилось. Как и Дафна, он хреново чувствует себя из-за того, что скрывал это от Джастина. В конце концов, они партнеры, и Джастин снова и снова дает понять, что ценит его открытость и честность. Да, извинения, вероятно, были бы вполне уместны. Уже готовый извиниться, Брайан замечает выражение лица Джастина, которое говорит само за себя — извиняться не нужно.       Джастин пересекает комнату и берет Брайана за руки, переплетая их пальцы. Брайан рад этому контакту. Он чувствует себя отчасти жалким от переполняющей тоски после трех ничтожных недель разлуки, но это исчезает, когда Джастин его целует. Поцелуй короткий, но удивительно нежный и наполненный любовью. Джастин медленно отстраняется, глядя на Брайана с обожанием. Это почти ошеломляюще — оказаться в центре такого пристального взгляда.       — Ты самый лучший партнер, на которого я когда-либо мог надеяться, и самый лучший человек, которого я знаю, — улыбаясь говорит Джастин.       — Я? — произносит Брайан так тихо, как только может.       Джастин кивает и обвивает руками шею Брайана.       — Дафна мне все рассказала. Спасибо.       А потом они снова целуются. Брайан с готовностью поддается этому — он легко может потеряться в таком поцелуе, но собрав всю силу воли, отстраняется, сжимая руки Джастина.       — Не нужно благодарить меня, Солнышко, я сделал это не для тебя.       — Разве нет? — Джастин улыбается, как будто знает ответ. Конечно, он знает.       — Это для нее, — улыбается Брайан в ответ, — я всегда говорил, что люблю эту девушку. — Джастин сияет, заполняя солнечным светом комнату. Брайан впитывает его, согретый теплом. Он наклоняется очень близко и целует Джастина в висок. — Я скучал по тебе.       — Я тоже скучал по тебе. — Едва слышным шепотом отвечает Джастин. — Мне не терпится вернуться домой.       И Брайану тоже. Пытаясь ускорить процесс, он ложится в постель и тянет Джастина за собой. Тот радостно присоединяется к нему, устраиваясь в объятиях. Брайан быстро засыпает, погружаясь в сон из мыслей о Джастине, поющем свои дифирамбы (лучший человек, которого я знаю), и Дафне, улыбающейся в ответ, — трогательной, яркой и красивой. ***       — Я бы приехал, ты же знаешь, — говорит Джастин, держа Дафну за руку, пока они идут по направлению к могиле ее матери. Обледенелая земля потрескивает у них под ногами, — это вообще не было бы никакой проблемой.       Она сжимает его руку и улыбается.       — Я понимаю. Честно говоря, я бы, наверное, сдалась и позвонила, и умоляла бы тебя вернуться домой, но потом появился Брайан.       Джастин ухмыляется:       — Он сказал, что сделал это, потому что любит тебя.       — Заткнись, он этого не говорил.       — Говорил, — почти злорадно отвечает Джастин, — поздравляю. Ты являешься частью элитного клуба, состоящего из тех немногих людей, которым Брайан Кинни открыто признался в любви.       — А встречи бывают?       — Раз в месяц, — говорит Джастин, широко улыбаясь, — и значки тоже. Это также дает право дразнить его — можешь передать, что я так и сказал, когда у тебя появится настроение.       — Звучит довольно круто, — смеется она.       Джастин притягивает ее ближе, чтобы впитать немного больше тепла. Сейчас еще рано, только что рассвело, а солнце еще не взошло, и холод в воздухе определенно арктический. Дафна надела траурное пальто — это унылое одеяние, которое она ненавидит из-за уродливых воспоминаний (рыдания отца, жужжание механизма, когда гроб опускается на шесть футов под землю, сжимающиеся легкие, боль в сердце), но оно невероятно уютно и идеально для зимней погоды. Поскольку Сан-Франциско все еще наслаждается более теплой погодой, Джастин прибыл без чего-нибудь подходящего, так что он одет в пальто Брайана и один из шарфов Дафны. И все же холод пронизывает их насквозь. Когда они хрустят подошвами по ледяной траве и ветер со свистом проносится сквозь мокрые от снега тропинки, ледяной воздух заползает под кожу Дафны, угрожая проникнуть до костей. Чтобы отогнать его, она придвигается совсем близко к Джастину и ускоряет шаг. Вскоре они подходят к могиле с надписью «Эвелин Чендерс: любящая жена, мать, друг». Садятся лицом к надгробию, все еще держась за руки. Дафна кладет голову на плечо Джастина и пристально смотрит на слова, резко выделяющиеся на фоне мрамора.       — Жаль, что я не знала ее лучше, — признается Дафна, когда Джастин целует ее в макушку, — я едва знала ее как маму. Что же касается того, кем она была вне этого… Понятия не имею. — Джастин ничего не говорит. Он, как и Брайан, прекрасно понимает, что ей нужно. Сейчас — это тишина. Прошлой ночью это была поддержка и утешение. Она не знает, что ждет в будущем, впереди еще несколько недель, но Брайан и Джастин наверняка разберутся. — Что меня поражает, — тихо признается Дафна, — так это то, что мы были так похожи. Она всегда была такой амбициозной и совершенной. И я всегда думала, что мы могли бы найти дорогу назад друг к другу и сблизиться. А теперь не можем. — Дафна отворачивается от слов, вырезанных на мраморе, от белых роз, покрывающих могилу и покрытых инеем. Она утыкается лицом в плечо Джастина и бормочет: — Думаю, я готова попрощаться, если бы только знала, кому это сказать.       Джастин сочувственно вздыхает и снова целует ее в макушку: раз, другой. Это напоминает о том, как Брайан утешал ее во время похорон. Дафна прерывисто втягивает воздух и закрывает глаза. Она пытается вспомнить те хорошие времена, которые делила со своей мамой: летний день — они гуляли по набережной, взявшись за руки, и смеялись, а прибой щекотал их ноги. Или перед выпускным вечером, когда руки мамы перебирали ее волосы, укладывая их с большой осторожностью. Ее сердце снова болит, но боль становится менее острой. Это исцеление, думает она. Надеется.       Обращаясь к матери, Дафна произносит:       — Хотелось бы, чтобы мы были ближе. Хотела бы я знать тебя лучше. Извини, что вовремя не добралась до больницы, чтобы быть с тобой до конца.       Тем временем Джастин прижимает ее к себе и гладит по волосам, с ним она чувствует себя в полной безопасности. И поэтому продолжает говорить, позволяя всему этому вылиться наружу. То, что ей никогда не удавалось сказать. То, что она должна была сказать раньше. То, чего никогда не понимала, и не хотела понять до сих пор. То, что она сказала слишком давно, и о чем мама, вероятно, совсем забыла. Туманный румянец восхода солнца над кладбищем Аллегейни постепенно отступает, открывая совершенно чистое, голубое небо. Дафна берет Джастина за руку и смотрит на его часы; до встречи с Брайаном в аэропорту осталось совсем немного времени. Она встает, увлекая друга за собой, и бросает последний взгляд на могилу матери. Иней сходит с роз, растекаясь водянистыми ручейками по свежей земле. Дафна делает глубокий вдох с нервным содроганием.       — Эвелин, — шепчет она, глядя на имя, — пока, мама.       Затем погружается в объятия Джастина и позволяет увести себя с кладбища. Земля стала мягче, теперь под ногами мокро. Она вспомнила о своих туфлях, утопающих в лужах на парковке, когда зазвонил телефон. Помнит, как упало сердце; интуитивно она знала, что на другом конце телефонного звонка скрываются плохие новости. Это было три дня назад. Сколько часов, минут, секунд? Она не позволяет себе думать об этом. Вместо того чтобы снова потянуться к часам Джастина, Дафна засовывает руки в карманы пальто и пристально смотрит на ворота кладбища. Машина ждет их, ждет, когда Джастин отвезет их в аэропорт, где будет Брайан. Дафна фокусируется на этом: обещании сменить обстановку с двумя самыми близкими друзьями.       Когда они садятся в машину, Дафна ловит себя на том, что смотрит на кладбище. Она не видит могилы матери отсюда, но пытается представить, что может это сделать. Это все еще не похоже на прощание; еще не совсем. Дафна не знает, когда оно произойдет, если вообще произойдет. Она даже не может сказать, стоит ли этого ждать, и хочет ли, надо просто оставить все как есть. Сейчас не время ни удивляться, ни размышлять. Она прислушивается к ревущему двигателю и думает о том, куда везет ее Джастин. Смотрит в окно и наблюдает, как зимний ветер поднимает в воздух упавшие листья. Машина набирает скорость, Дафна глядит на Питтсбург, пролетающий мимо, и думает: «Я скоро вернусь». Потом снова поворачивается к Джастину и, обменявшись с ним улыбкой, смотрит вперед и сосредотачивается на дороге, лежащей перед глазами. *Американский психиатр Элизабет Росс разработала метод 5 стадий принятия неизбежного: 1 стадия — Отрицание (человек отказывается принимать то, что с ним случилось); 2 стадия — Гнев (на этом этапе проявляется агрессия ко всему окружающему миру); 3 стадия — Торг (появляются мысли о том, чтобы договориться о более лучшей участи); 4 стадия — Депрессия (на данном этапе человек может круглые сутки находится в депрессивном состоянии); 5 стадия — Принятие (согласие с неизбежной участью) **Сегрега́ция (позднелат. segregatio — отделение) — политика принудительного отделения какой-либо группы населения. Обычно упоминается как одна из форм религиозной и расовой дискриминации (отделение группы по расовому или этническому признаку). Различается сегрегация де-юре и де-факто. Практически исчезла после успехов, достигнутых движением за права человека во второй половине XX века, и ныне встречается крайне редко. Однако в большинстве стран, где некогда существовала административная сегрегация, она до сих пор может существовать де-факто. ***Инклюзивный — общее исходное значение — связанный с включением кого-либо, чего-либо в какое-то множество, явление.