В поисках чего-то важного

Краткое содержание: Каждый человек время от времени нуждается в хорошей подбадривающей речи. Часть 1 Джастин       Утро — самое лучшее время в моей студии. Обычно я приезжаю энергичным и возбужденным, полным идей и амбиций. Сегодняшний день не исключение — я перегружен вдохновением и полностью готов к продуктивной работе. Студия тихая и освещена ярким солнечным светом. И я погружаюсь в умиротворенность пространства.       Но в девять тридцать все резко меняется, когда телефон, брошенный на другом конце студии, чуть ли не взрывается. Я по локоть в краске, и к тому времени, как отмываю и вытираю руки, пропускаю шесть звонков от Брайана и четыре от Синтии. И прежде чем я успеваю перезвонить кому-нибудь из них, на меня обрушивается поток безумных сообщений.       «Дорогой, позвони мне, когда сможешь. Нужна твоя помощь в офисе. Люблю, Син»       «Где, блядь, тебя носит?! Тащи свою задницу в «Киннетик» прямо сейчас»       «Брайан попросил меня написать тебе снова, так что пишу: не волнуйся, это не плохие новости. Просто позвони нам, ладно? Люблю, Син»       «Это плохие новости. Это чертовски ужасные новости. Блядь, приезжай сюда»       «Он слишком остро реагирует. Ситуация вышла из-под контроля больше, чем он готов признать. И ты должен приехать — не бери такси, садись на шестую ветку. Мэдисон и Парк заблокированы. Люблю, Син»       «Девять-один-один, блядь, Джастин. Девять-один-один! Где тебя черти носят?!!!       «Милый, все в порядке. Игнорируй девять-один-один. Просто приезжай как можно скорее. Люблю, Син»       «Если я говорю девять-один-один, я имею в виду девять-один-один!»       «Девять-один-один — это перебор. Не напрягайся, дорогой, но серьезно, позвони мне. Или явись. Пожалуйста, появись. Люблю, Син»       «У тебя есть двадцать минут, чтобы добраться сюда. Не смей, блядь, опаздывать!»       Пока я торопливо выхожу из студии и спешу к метро, телефон продолжает жужжать в кармане. Я игнорирую его в ожидании поезда, в который мне едва удается втиснуться. Забившись в угол, проверяю телефон и читаю еще несколько сообщений от обоих. Синтия все больше успокаивается и обещает мне кофе и кекс, в то время как угрозы Брайана усиливаются с каждой секундой.       К счастью, я прибыл в «Киннетик» вовремя… или, по крайней мере, думаю, что вовремя. Брайан и Синтия ждут у лифта.       — Ты как раз вовремя, дорогой, — улыбаясь говорит Син.       — Я сказал — двадцать минут, — огрызается Брайан, — прошло двадцать две с половиной.       — Что случилось?       Очевидно, вопрос произнесен недостаточно серьезным тоном, потому что Брайан бросает на меня сердитый взгляд и уходит в свой кабинет.       — Вчера вечером художественный отдел отправился на вечеринку по поводу дня рождения Тома, — закатывает глаза Синтия. — У них у всех пищевое отравление.       — Через шесть часов сюда прибудет крупный потенциальный клиент, и ничего еще не закончено! Мы в огромной жопе! — выбегая из своего кабинета, кричит Брайан.       — Мы не в жопе, — уверяет меня Синтия, безмятежно улыбаясь, — у нас есть полдюжины временных помощников, и ты. Ты ведь сможешь помочь, правда?       Они оба умоляюще смотрят на меня; Синтия красноречивым взглядом, а Брайан выглядит так, будто готов разорвать меня на куски, если я скажу «нет».       — Конечно, я смогу помочь. Легко, — быстро киваю в ответ.       — Я так рад, что вы оба так охуенно спокойны, — огрызается Брайан, — потому что у меня случится ебаный сердечный приступ. Если еще не случился!       Синтия похлопывает меня по плечу.       — Я принесу тебе кофе и пирожное. Встретимся в мастерской через десять минут, проинструктирую. Временные будут здесь через пятнадцать-двадцать минут, — явно возмущенный ее спокойствием и собранностью, Брайан уходит к себе. Синтия вздыхает: — Не мог бы ты…       — Я разберусь с этим, — обещаю я ей.       Она благодарно улыбается и направляется в мастерскую.       Я глубоко вздыхаю и следую за Брайаном. Нахожу его шагающим вокруг стола в безумном состоянии. Скоро на ковре проявятся потертости — так быстро он ходит, нарезая круги.       — Брайан…       — Из всех ебаных дней, это должно было случиться именно сегодня. Почти все мои сотрудники сидят дома, засунув головы в унитаз и… — он резко вздыхает, закрыв лицо руками. — Блядь! Почему сегодня? Это не может быть сегодня!       — Что сегодня происходит? — спрашиваю я, осторожно подходя ближе.       Очевидно, я пропустил какую-то чрезвычайно важную деталь, поскольку никогда не видел Брайана таким напряженным. Меня не было пару недель — уезжал с друзьями из ПИФа на открытие их выставки в Бостоне. Меня пригласили посмотреть на работы и помочь в организации, и я только вчера поздно вечером вернулся домой. У нас с Брайаном не было времени на разговоры. Теперь я даже жалею об этом.       — У меня встреча, — кипит он, — с этим огромным туристическим конгломератом. Я их переманил. По крайней мере, пытаюсь это сделать. Слышал, что они были не довольны маркетингом и поэтому я подошел к ним, и… и это очень важно. Он, блядь, огромен. И они на самом деле собираются сказать «Да», я чувствую это, встреча сегодня днем, и…       — Брайан, — говорю я, беря его за руку. Он смотрит на меня дикими глазами, — успокойся.       — Я не могу, — Брайан смеясь проводит рукой по волосам. — Я, блядь, не могу. Это пиздецки важно. А панели еще не готовы, портфолио не запущено, конференц-зал выглядит дерьмово, — он говорит так быстро, что я начинаю бояться, как бы не задохнулся, и он все еще носится вокруг кругами. Если бы это была карикатура, часть пола под ним уже давно бы провалилась.       — Брайан! Остановись. Ладно? Стоп. — Дергая его за рукав, кричу я.       — Ударь меня! — он резко останавливается и пристально смотрит на меня.       — Что?!       — Влепи мне пощечину.              — Я не собираюсь этого делать… — смотрю на него с недоверием. — Влепить пощечину? Господи Иисусе, Брайан, какого хуя?       — Ты сказал, что хочешь, чтобы я успокоился!              — Я не буду тебя бить! — замечаю расчетливый блеск в его глазах и предупреждаю. — И не вздумай меня дразнить. Просто успокойся на хуй, как обычный, взрослый, здравомыслящий человек. Конечно, я не совсем уверен, что термин «здравомыслящий» здесь применим. «Обычный» тоже — не в твоем случае. Блядь, а «взрослый» вообще вряд ли уместен! Может быть, в некоторых отношениях…       — Как я могу успокоиться, если ты не помогаешь? — Он свирепо смотрит на меня, придавая большое значение моим теориям его безумия.       — А как пощечина может успокоить это дерьмо?!       — О, перестань быть такой пиздой! Не вижу, чтобы у тебя были идеи получше, — расчетливый блеск возвращается с удвоенной силой, — которые…       Я действительно не хочу слышать то, что он собирается сказать, потому что знаю — это будет что-то, что меня сразу же разозлит. У Брайана хорошо получается. Он всегда преуспевает в этом. И точно знает, на какие кнопки нажимать. Уверен, что бы он ни сказал, это будет невероятно болезненно. И вдвойне уверен, что мы закончим ссорой, которая, однозначно, перерастет в яростный трах на полу офиса. Как бы заманчиво это ни выглядело, сейчас у нас нет времени. Нам нужно приступать к работе. Поэтому, прежде чем он успевает произнести еще хотя бы слово, я решаю положить этому конец.       — Сядь, блядь, и заткнись на хуй, — рявкаю я, и он замирает.       Я тоже замираю, несколько шокированный тем, как громко это прозвучало. Не знал, что физически способен говорить на таком высоком уровне. Брайан возвращается в свое кресло и садится, удивленный. Удивление перетекает в обиду, затем в ярость, которая оборачивается возбуждением. Не буду врать, меня это тоже немного возбуждает. Наверное, я должен чувствовать себя странно, но этого и следует ожидать после стольких лет с Брайаном, который все время заводится от звука собственного голоса.       -Ты меня слушаешь? — спрашиваю я, значительно понижая громкость, но сохраняя напор. Глядя на меня с очень противоречивым выражением на лице, Брайан кивает. Я падаю к нему на колени и обхватываю лицо руками. — С тобой все будет в порядке. Все будет хорошо. Прекрати, блядь, паниковать. Ты Брайан-Чертов-Кинни, ты можешь это сделать.       — Вся моя команда исчезла в один день…       — Я здесь. Временщики прибудут в ближайшее время. Я буду управлять ими, Синтия будет управлять мной, а ты можешь управлять Синтией. Все будет хорошо. Окей?       — Ладно, — бормочет он, прищуривается и смотрит на меня, — где, блядь, ты научился так орать?       — А где, блядь, ты думаешь? — я легонько толкаю его. — Ты успокоился?       — В общем, да. Я перешел от стадии самоубийства к незначительному членовредительству.       — О, какое облегчение, — протягиваю я, закатывая глаза, — ты настоящая королева драмы. А теперь дыши, — Брайан закатывает глаза, — дыши, засранец.       Он фыркает, закрывает глаза и глубоко вдыхает.       — Все будет хорошо, — я нежно провожу руками по его волосам, приводя их в порядок.       — Этот контракт — охуенно важная сделка, — бормочет он, — ну, как и ты.       Я спрыгиваю с его колен и заставляю встать. Брайан вздыхает, когда я одергиваю его костюм и снова завязываю галстук.       — Вы, Брайан Кинни, экстраординарный генеральный директор. Вы творческий гений и Макиавеллиевский вдохновитель того, что является удивительной кампанией. Они будут в восторге, я уверен. А теперь успокойся, возвращайся, нахрен, к работе, и позволь мне заняться художественным отделом, — я шлепаю его по заднице на всякий случай.       — Я слишком взвинчен, чтобы как следует обдумать, насколько ты сейчас сексуален, но достаточно сказать, что мне хочется увидеть такого Джастина Тейлора в постели сегодня вечером, — Брайан хватает меня за рубашку и притягивает к себе.       — Можешь на это рассчитывать, — ухмыляюсь я. *** Киннетик — это город-призрак до конца дня. Злополучный праздничный ужин выбил из колеи не только художественный отдел, но и большую часть всего коллектива в целом. Тех немногих, кто выжил, услышав сегодня утром крики Брайан, отправили домой. Их преступление, по-видимому, состояло в том, что они не были родом из творческого мира и потому были абсолютно бесполезны. Так что остались только я, временные работники, Синтия, и Брайан.       Тишина окутывала весь этаж в течение большей части дня, прерываемая время от времени только жужжанием принтера или стуком каблуков Синтии в приемной. Всякий раз, когда я даю указания временщикам, раздается эхо. Единственный шум иного рода — это периодические ругательства Брайана.       Мы с Синтией просто не обращаем на него внимания, но с каждой вспышкой гнева работники становится все бледнее и бледнее. Я хочу успокоить их, но вижу, что страх подпитывает работу, а работа должна быть сделана, поэтому решаю пока не вмешиваться. Так же быстро, как утром Синтия разогнала всех сотрудников по домам, так же достаточно скоро она поладила с временщиками.       Мы работаем без задержек, гарантируя, что все будет выполнено на почти невозможно высоком уровне. Брайан регулярно выходит из своего кабинета, чтобы рявкнуть на Синтию. Она слушает его с безмятежным видом, затем приходит и спокойно передает мне указания. Уверен, что завтра ему придется чертовски дорого заплатить за то, как он с ней разговаривает сегодня, но пока она позволяет ему уйти безнаказанным. Мы через раз готовим друг другу кофе, обмениваясь язвительными комментариями о сверхновой истерике Брайана.       Вскоре после четырех, Синтия врывается в мастерскую, заявляя:       — Они уже в пути. Все готово?       Работники в панике бегают по комнате, организуя материалы по запросу. Я слышу щелчок замка двери кабинета Брайана и выстраиваю их в аккуратную линию вдоль стены, где они могут стоять презентабельно, но не преграждая путь. Как только я поправляю последний галстук, в комнату врывается Брайан. Все временные работники хотят бежать, спасая свои жизни. Он осматривает их одного за другим, заставляя дрожать от страха. Мы с Синтией закатываем глаза. Брайан останавливается перед первой панелью, ближайший к нему работник резко вздрагивает. Брайан критически осматривает панели и портфолио, его свирепость заставляет весь зал нервничать. Он вышагивает между панелями, осматривая каждый дюйм с острым, как бритва, вниманием. Работники выглядят окаменевшими. Синтия выглядит скучающей. Я наблюдаю, как безумно сексуально выглядит Брайан в новом костюме.       — Они идеальны, — наконец объявляет он, — все идеально.       Хотя на самом деле я не испытываю особого беспокойства, но вдруг чувствую головокружение от облегчения. Стараюсь не показывать этого. Временщики не так тонки в выражении облегчения; они начинают легкомысленно улыбаться, как стая Чеширских котов. Я поворачиваюсь к ним и приказываю отнести все в конференц-зал и уйти, они выходят один за другим с Синтией во главе.       — Я знал, что есть причина, по которой я так сильно люблю тебя, — складывая руки на груди, говорит Брайан.       — Только одна?       — Уверен, что смогу придумать и больше, — ухмыляется он, — но на более позднем этапе, когда у меня будет мозговой потенциал. Сейчас я не могу думать ни о чем, кроме этой чертовой встречи.       — Как скоро они приедут?       Брайан смотрит на часы и, поморщившись, заставляет себя улыбнуться.       — Восемнадцать минут и тридцать четыре секунды.       — У вас есть свободное время, Мистер Кинни?       — Смотря для чего, Тейлор.       Я подхожу к нему ближе и хватаю за лацканы костюма, нежно поглаживая мягкий шелк.       — Хотел сказать тебе, какой ты замечательный. Будет ли это достаточной причиной, чтобы сэкономить несколько мгновений, — я делаю паузу, затем добавляю с тихим мурлыканьем: — Сэр?       — Это достаточная причина, — Брайан выгибает бровь, тщательно обдумывает предложение и уступает.       — Ты великолепен, — говорю я, целуя его подбородок, — фантастичен, и невероятен, и больше нет никого такого же замечательного, как ты.       — Вот еще одна причина: я обожаю, как ты ласкаешь мое эго, Солнышко, — нежно улыбается он.       — Как бы ни было эгоистично, но это чистая правда. Ты великолепен, Брайан Кинни.       — А как же работа? — он бросает взгляд в сторону конференц-зала. Я слежу за его взглядом. Через стеклянные стены конференц-зала, мы видим, как Синтия авторитетно направляет работников по залу, и как они все расставляют.       Я дотрагиваюсь до подбородка Брайана и переключаю его внимание обратно на меня.       — Потрясающе, за исключением одной вещи.       — Какой? — он действительно выглядит испуганным.       — Слишком много синего. Разве ты не слышал, что оранжевый — это новый голубой?       Его глаза вспыхивают, когда я начинаю хихикать.       — Ты невероятен, пизденыш мелкий… — рычит он и прижимает меня к себе.       — Брайан, — зовет Синтия, жестом приглашая его в конференц-зал, — семнадцать минут.       — И двадцать три секунды, которые, как мне кажется, я могу сэкономить. — объявляет он, бросая взгляд на часы.       Мы проводим их целуясь. Ровно через двадцать три секунды Брайан стремительно влетает в конференц-зал, довольная улыбка освещает его лицо. Чтобы соответствовать, я начинаю убирать рабочий кабинет. ***       За пять минут до прибытия будущих клиентов Брайана (уверен, что он их переманит, я просто знаю это) Синтия бросает на меня один короткий взгляд и приказывает оставаться вне поля зрения. Это понятно, все выглядит идеально, кроме меня. Синтия потратила значительное количество времени на то, чтобы подготовить временные рабочие места для заполнения офиса, умело замаскировав «Киннетик», чтобы он не казался городом-призраком. Заказала свежие цветы в блестящих вазах, которые стоят здесь, там и повсюду. Все выглядит невероятно отполированным. Временные работники в шикарных костюмах, Синтия и Брайан — в астрономически дорогих костюмах от кутюр, а я в своей неряшливой студийной одежде, с краской, забрызгавшей руки и, возможно, даже волосы. Я наливаю себе еще кофе и решаю спрятаться в кабинете Брайана, пока встреча не закончится.       День превращается в вечер, свет за окном меркнет, а встреча затягивается, и продолжается, и продолжается. Я заполняю весь блокнот непристойными набросками и прячу их в кабинете Брайана. Мне бы хотелось, чтобы он сначала нашел тот, где я его обнимаю, поэтому я приклеиваю его к задней стороне пачки сигарет, которую он держит в ящике стола. Остальные прячутся в более труднодоступных местах, где уборщики их не найдут, но Брайан будет находить их в течение нескольких месяцев.       Тем временем небо за окном становится туманно-серым. Заседание продолжается. Я вожусь с его компьютером, и после того, как добавляю некоторые примечательные события в календарь, мне удается изменить тему так, чтобы все было окрашено в различные оттенки оранжевого. Затем я ударяю по шкафу с канцелярией и меняю все его маркеры, блокноты и прочую мелочь на оранжевые. Довольный проделанной работой, разражаюсь каким-то маниакальным смехом. Играю какое-то время в компьютерные догонялки и делаю все звонки, которые собирался сделать в течение нескольких недель. К тому времени, как я заканчиваю болтать с мамой, потом с Молли, потом с Даф, потом с Деб, снаружи уже кромешная тьма, а собрание все еще продолжается.       Наконец, я собираюсь подремать, откинувшись в причудливом кресле Брайана, но вдруг входит Синтия.       — Иди наверх, дорогой. Брайан хочет видеть тебя в конференц-зале, — говорит она с совершенно пустым выражением лица.       — Они все еще здесь?       — Только что ушли, — отвечает Син нейтральным тоном, который ничего не выдает — ни одной крошки информации. Я поднимаюсь и следую за ней в конференц-зал.       Брайан развалился в кресле во главе стола, в дальнем конце комнаты. Выражение его лица совпадает с выражением лица Синтии — они явно настроены на сохранение этого мучительного ощущения тайны.       Чувство нервозности присоединяется к моему любопытству.       — Как все прошло? — спрашиваю я, подходя к Браану.       — Хорошо, — он пожимает плечами, аккуратно складывая портфель перед собой и закрывая его. Это очень хорошая имитация беззаботности, но я вижу, что он колеблется. Брайан встречается со мной взглядом и его губы изгибаются, когда он пытается скрыть улыбку: — Мы подписали контракт на два года, — улыбка, которую он пытался скрыть, превращается в широкую ухмылку.       — Это же здорово! — Я бросаюсь к нему.       — Да, конечно, — он разворачивает меня, крепко обнимая, — им очень понравилась кампания. Очень.       — Конечно, понравилась, это было блестяще, — я крепко целую его и добавляю: — Ты великолепен. Поздравляю.       Он снова обнимает меня и кричит через плечо:       — Синтия, дорогая, другой свет моей жизни — теперь ты можешь идти.       — Спокойной ночи, мальчики, — игриво произносит она, — Кинни, ты мой должник. Завтра ровно в восемь, не забудь       — Да, — он целует меня в макушку и объясняет, — видимо, мне нужно что-то придумать. Она настояла, чтобы я пригласил ее на завтрак.       — Это хорошее начало. Ты сегодня был в дерьмовом настроении.       — Я здесь главный, — хмурится он.       — Это Синтия позволяет тебе так думать, — поддразниваю я, — она здесь полностью ответственна за все.       — Ужин? — улыбается Брайан.       — Ужин звучит великолепно.       — Подожди, я возьму свои вещи, — говорит он.       Когда он направляется в свой кабинет, я просматриваю одно из портфолио. Кампания действительно отличная. С гордостью, радостно переполняющей меня, я иду встречать Брайана у лифтов. Он целует меня и позволяет войти в кабину первым. К счастью, мы одни.       — Я даже не собираюсь комментировать то, что в моем офисе все оранжевое, ты маленький засранец, — бормочет он, нажимая на кнопку первого этажа.       — Извините, мистер Кинни, — отвечаю я со всем возможным сарказмом, стараясь подавить смех.       Брайан шлепает меня по заднице, и я отвечаю с удвоенной силой. Как только лифт звякает и двери открываются, взгляд Брайана вспыхивает огнем. Он хватает меня за руку и тащит в вестибюль.              — После ужина, думаю, мне нужно будет ближе познакомиться с Джастином Тейлором, который приставал ко мне в офисе сегодня утром, — заявляет он, по пути.       — С превеликим удовольствием, — с улыбкой отвечаю я, сжимая его руку. Часть 2 Брайан       — Самое смешное случилось сегодня утром, — протягиваю я, входя в студию Джастина, — я не мог вспомнить день рождения Гаса во вторник или в четверг в этом году, поэтому проверил свой календарь и получил восхитительное напоминание о том, что «в этот исторический день я впервые трахнул любовь всей моей жизни».       Это происходит уже несколько недель, с тех пор, как он провел день, «помогая» мне в «Киннетике». По-видимому идея Джастина «помочь» включала в себя разрушение моего офиса. Я нахожу непристойные зарисовки на блокнотных листах повсюду, и возмутительные любовные записки продолжают появляться в моем календаре. Обычно, когда я спрашиваю Джастина об этом, он ухмыляется и хихикает. Сегодня же вообще не отвечает. Он свернулся калачиком на диване у окна, рассеянно уставившись на свой ноутбук. Я прячу еду, которую взял на ужин, в холодильник и осторожно подхожу к нему. Он плохо выглядит. Ужасно плохо выглядит.       — Земля-Солнцу? — Я машу рукой перед его пустым лицом       — А? — Джастин моргает. — Ты что-то говорил о Гасе?       — Только то, что его день рождения совпадает с «историческим днем», когда я встретил и уложил в постель так называемую «любовь всей моей жизни».       — Понятно. Извини, — тихо говорит Джастин, глядя на меня пустым взглядом.       Обычно, если он утруждает себя извинениями за эти проступки, это пропитано сарказмом в паре с восхитительно злой усмешкой, совсем не похожей на «извини». Сейчас тоже не похоже на «извини», но только потому, что он пустой и отстраненный. Не думаю, что на самом деле он понимает, что говорит, да и не слушает меня. Я сажусь рядом и смотрю через его плечо на ноутбук. Джастин тихо вздыхает, сердито глядя на экран. Это письмо от куратора, с которым он работает в течение последнего года, с подробностями о завтрашней вечерней выставке с сопровождающими фотографиями. Джастин захлопывает ноутбук и отодвигает его в сторону, затем опускает голову на руки. Я кладу руку ему на спину и нежно массирую между лопаток.       — Что не так?       Джастин снова вздыхает, протяжно и тяжело.       — Я не готов к этому, — сгорбив плечи, признается он.       — Не готов к чему?       Он проводит руками по лицу и сцепляет пальцы, подпирая подбородок. Его голова повернута в сторону, так что я едва могу встретиться с ним взглядом.       — Эта выставка. Это уже слишком. Еще слишком рано.       Это признание поражает меня так сильно, что я действительно думаю, что нужен ремень. Джастин пребывает на седьмом небе от счастья с того дня, как встретил куратора Мэгги, на выставке, в которой участвовал прошлой осенью с кучей других художников. Все было очень мило — мальчик встречает девочку, мальчик и девочка обожают друг друга, мальчик и девочка становятся неразлучными, девочка делает ставку на мальчика и его растущую карьеру. Через нескольких дней, Джастин принимает ее предложение провести персональную выставку своих работ в ее галерее в Челси. С тех пор он работает неустанно, собирая коллекцию и восторгаясь на каждом шагу. Даже когда не в студии или не посещает галереи, он все равно, говорит об этом или думает об этом, или думает о том, чтобы поговорить об этом. В прошлом году он был самым счастливым человеком, которого я когда-либо видел. Я не мог насытиться им таким.       Но сейчас он выглядит совершенно несчастным. Опустошенное выражение на лице до жути знакомо, и я понимаю, что должен держать себя в руках, чтобы не думать о том, когда он в последний раз так выглядел. Что, блядь, случилось? Только сегодня утром он бежал в студию, практически щелкая каблуками и напевая.       — С чего ты это взял? — озадаченно спрашиваю я. Джастин пожимает плечами. Провожу рукой по его спине; его глаза закрываются, и он прислоняется ко мне. Наклоняюсь и целуюй его в плечо. — Поговори со мной.       — Я даже не знаю… — он тяжело сглатывает, вероятно, сдерживая слезы, и с расстроенным видом фыркает: — Забудь об этом. Давай прогуляемся. — Джастин вскакивает с дивана и идет за курткой. Он избегает моего взгляда, когда снует вокруг собирая свои вещи. — Давай сходим куда-нибудь. Как насчет клуба на сорок второй улице? Пойдем туда.       — Джастин.       Он резко вскидывает голову и пристально смотрит на меня.       — Я хочу пойти потанцевать и выпить. Но не обязательно в таком порядке.       Его слова резки и наполнены предупреждением: оставь это, иначе… Разочарование зудит во мне. Сколько раз уже мы сталкивались лицом к лицу? Сколько раз он говорил мне перестать убегать и возводить стены? Я испытываю сильное искушение вызвать его на разговор, но слишком хорошо знаю чем это закончится. Джастину нужно излить свою энергию во что-то прямо сейчас, и если я не буду осторожен, этим чем-то может стать блядски грандиозная ссора. Я этого не хочу и не позволю этому случиться. Он, должно быть, тоже чувствует, что все это превратится в один из наших ужасных споров. Думаю он боится этого так же, как и я. Джастин подходит ближе, собираясь что-то сказать, но замирает в растерянности.       — Мы можем просто уйти? — наконец, тихо произносит он.       Я протягиваю руку и провожу пальцами по мягким волосам. Он закрывает глаза и вздыхает, более удовлетворенно, чем обычно. Делаю шаг, сокращая расстояние между нами, и целую его в макушку.       — Ладно. Пойдем. ***       Мы пьем, потом танцуем, танцуем, потом пьем, пьем во время танца… Джастину удается придумать всевозможные комбинации этих двух действий. Со стороны можно было бы поверить, что он в порядке, что совершенно беззаботен и прекрасно проводит время. Но я достаточно близко, чтобы понимать, что это не так. Его улыбки вымучены, тело наполнено напряжением, и очевидно, он заставляет себя продолжать: продолжать пить, продолжать танцевать, как будто если будет упорствовать, то в конце концов наткнется на лекарство от того, что его беспокоит. Когда Джастин, наконец, соглашается вернуться домой, мы успеваем дойди до кухни, как он хватает меня и просит его трахнуть. Просит, правда не так, как обычно это делает — с горячим желанием, окутывающим мольбы. Сегодня в нем говорит отчаянье. Он произносит «трахни меня», но все, что я слышу — это «заставь меня забыть». И я стараюсь изо всех сил. Сначала это срабатывает, он теряет себя, пока я вбиваюсь в него, но когда все заканчивается и мы отправляемся в постель, я вижу, что напряжение возвращается. Заключаю его в объятия и пытаюсь успокоить, пробегая руками по волосам и целуя, но Джастин все еще выглядит таким же расстроенным, как и раньше.       На следующий день он утверждает, что все хорошо и беспокоиться не о чем. Строит баррикады, чтобы отгородиться от меня, настаивая на том, что он в порядке, меняя тему каждый раз, когда я заговариваю об этом, отмахиваясь от любых комментариев, которые я делаю. В конце концов, устав от попыток, решаю оставить все как есть.       В середине утра, по его настоянию, я высаживаю его у студии. Меня так и подмывает остаться и присмотреть за ним, но скоро прибудут гости, и мне было поручено приветствовать их и развлекать. Я смотрю, как Джастин подходит к зданию и набирает пароль; оглядывается на меня и пытается улыбнуться, и это жутко — он совсем не похож на себя. Память о его пустой улыбке остается со мной, и я весь день вцепляюсь в нее ногтями. Хочу пойти к нему, но застреваю с гостями, пока они заселяются в нашу квартиру на выходные. Наконец, за час до открытия выставки мне удается сбежать. Я встречаю Джастина в галерее, и он проводит меня через нее, устало указывая на картины. Я люблю их все до единой. И так ему и говорю, но это не приносит много пользы. В конце концов, я предлагаю пойти и перевести дух. Он кивает, ведет меня к Мэгги в офис и падает в свое рабочее кресло.       — Время вышло, — говорю я, — нам нужно поговорить.       Джастин лениво поворачивается на стуле и хмурится.       — Ха. «Время вышло» — это очень уместно, у нас нет времени на разговоры. Минут через двадцать все начнется, и что тогда?       — И тогда все увидят твою блестящую работу, — я сажусь на диван напротив него, беру одну из брошюр с бокового столика и читаю вслух, — «Джастин Тейлор — один из самых известных в Нью-Йорке перспективных молодых художников. В своей первой персональной выставке Тейлор исследует взрывоопасные темы…»       — Провал? Обман? Полный пиздец? — он стонет и вскакивает на ноги. — Я не могу этого сделать!       Я решаю дать ему несколько минут на страх и продолжаю читать брошюру в тишине. Джастин рассекает маленькое офисное помещение лихорадочно расхаживая взад и вперед, заложив руки за спину. После, наверное, сотого круга по офису, понимаю, что больше не могу этого выносить.       — Может прекратишь ходить? Меня уже тошнит.       — Ходьба — это единственное, что удерживает меня от рвоты. Или слез. Или прыжка вон в тот вентиляционный канал к свободе.       Я вскакиваю и встаю у него на пути.       — Джастин, — он смотрит на меня большими стеклянными глазами. Я кладу руки ему на плечи и медленно произношу: — Успокойся нахуй.       — Не могу, — он вырывается из моих объятий и начинает ходить вокруг кругами, — я пиздец как нервничаю, кажется, упаду в обморок прямо сейчас.       — Ты не упадешь в обморок.       — Нет, — смеется он, — нет, не собираюсь. Я собираюсь оставаться в ужасающем сознании, что означает, что мне придется выйти туда и разбираться со всем этим дерьмом…       — Что еще за дерьмо? — я поворачиваюсь к нему лицом, борясь с головокружением. — Там галерея, полная твоих работ. И достаточно скоро, соберется толпа безумно влюбленных поклонников, желающих тебя очаровать. Что в этом дерьмового?       — Они могут быть влюбленными поклонниками, или абсолютно возненавидеть все и вся, решить, что я не стою и цента, — невесело усмехается он. — Они могут подумать, что я полное дерьмо, совершенно бездарен и…       — Эй, ты же мой партнер, и несешь такую чушь!       Джастин колеблется, затем хмурится, затем продолжает шагать так быстро, как только ноги могут его нести. Я отчаянно ищу слова, чтобы успокоить его.       — Это не просто арт критики, — хватаюсь за соломинку я, — там сегодня все, кто прилетел утром, и они не могут дождаться, чтобы увидеть тебя. Твоя мама и Линдс весь день плакали от гордости. Дафна в восторге. Майки говорит, что Деб всем рассказывает, кто заходит в закусочную, что их когда-то обслуживал знаменитый Джастин Тейлор. Ханикатт готов устроить в твою честь какую-то огромную, до смешного пышную вечеринку. Все безумно рады этому.       — «Безумно» звучит правильно, — бормочет он, — я так чертовски рад, что все будут здесь, чтобы увидеть, как я падаю мордой в грязь.       — Ты не упадешь мордой в грязь, — подчеркиваю я. Он пытается обойти меня в миллиардный раз за это гребаное время, но я хватаю его за плечи и удерживаю на месте. — Перестань расхаживать. Перестань себя корить. Поговори со мной, — пока я крепко держу его за плечи, его руки поднимаются и крепко сжимают мои запястья. Вместо того чтобы отбиваться от меня, он просто держится, цепляясь за них, как за спасательный жилет. Я сжимаю его плечи и спрашиваю: — Чего ты так боишься?       Он смотрит на меня снизу вверх; его лицо потускневшее и осунувшееся, но глаза полны безумного страха:       — Что им не понравится, — шепчет он, — что я проебу все это.       — Проебешь это, ЧТО?       — Мой большой шанс, — Джастин зажмуривается и морщится, — я… я переехал сюда. Я изменил всю свою жизнь. Заставил тебя переехать! И теперь все вложено в это, и если я облажаюсь… Я не смогу вернуться в Питтсбург. Не смогу приползти назад, я умру от стыда. Не могу позволить всем увидеть свой провал, не смогу смириться с их гребаной жалостью.       Похоже, он собирается разрыдаться. Я подвожу его к дивану в углу и сажусь вместе с ним.       — Послушай меня. Ты слушаешь? — Он неуверенно кивает. — Во-первых, ты не заставлял меня ничего делать. Я хотел переехать сюда. Хотел быть здесь с тобой. И хотел этого больше, чем когда-либо чего-либо в своей жизни. — Джастин открывает глаза и смотрит на меня и взгляд становится мягче и чуть ярче. Костюм помялся от этих расхаживаний, я начинаю приводить его в порядок. — Во-вторых, ты ничего не испортишь. Тебе точно не придется ползти обратно в Питтсбург. Теперь наша жизнь здесь. Как ты надрывал свою задницу ради этой выставки — ты знаешь сам! Какого хрена ты вдруг засомневался в себе?       — Потому что до меня только что дошло, насколько это важно, — шепчет он, — мы находимся в настоящей галерее в гребаном Челси и не пройдет и десяти минут, как двери откроются и появятся настоящие живые художники и критики И… и жители Нью-Йорка… и практически все, кого я знаю, будут смотреть на мои работы. И нечем их отвлечь — никаких других художников. Только лишь я. И только мои работы, будет ли этого достаточно. И если я все испорчу, не знаю, что буду делать. Никогда не прощу себе, что перетащил нас сюда и то, что ты тратишь время и все свои деньги… — с каждым горько произнесенным словом его голос все больше и больше срывается.       — Остановись! — Я обхватываю его лицо ладонями. — Стоп! — Джастин замолкает, глядя на дверь с таким ужасом, что становится больно. Я нежно провожу большим пальцем по его щеке. — Ты просто великолепен. Твои работы великолепны, — он слегка пожимает плечами, как будто не верит мне. Обхватив ладонью его щеку, веду его к выходу, — Посмотри на меня. Неужели ты думаешь, что я стану тебе лгать? Я бы не сказал ничего из того, что не имею в виду.       — Ты ведь мне сказал бы, правда? Если бы этого было недостаточно хорошо?       — Я не раздаю похвалу там, где она не заслужена, — напоминаю я, — но ты заработал ее в массовом порядке, Солнышко. — Джастин улыбается. Пока неуверенно, но все равно это улыбка. Я придвигаюсь к нему ближе, — что касается «перетащил» нас, нахуй это. Мне нравится жить здесь. Ты хоть представляешь, как ты меня обрадовал? Ведь так и должно быть. Это то место, где ты должен быть. Именно здесь мы должны жить своей жизнью вместе. А что касается денег…       Он бледнеет и начинает в панике декламировать:       — Плата за обучение, расходные материалы, студия…       — Лучшая инвестиция, которую я когда-либо делал, без вопросов, — уверяю я и прижимаюсь поцелуем к его виску, — ты заслужил все это. Ты все это заслужил. Я никогда не пожалею об этих тратах.       — Спасибо тебе, — снова пытается улыбнуться он.       Я смотрю на часы: до открытия осталось всего пять минут.       — Ты готов?       Джастин смотрит на мои часы, смотрит на меня, смотрит на дверь, а потом явно сдается. Он съеживается, обхватывает голову руками и стонет:       — Нет. Я не могу этого сделать.       — Ты можешь это сделать. Ты готов. Ты — Джастин Тейлор, — говорю я ему, вливая в его имя все свои эмоции, бесконечное уважение и восхищение, что я испытываю к нему, — послушай, я не знаю, что подумают о твоих работах. Но это не имеет значения. Доволен ли ты сам проделанной работой?       — Ну, да, — хмурится Джастин.       — Ты гордишься собой?       — Да, — решительно отвечает он после долгого раздумья.       — Тогда все остальное не имеет значения, — я притягиваю его к себе и целую, — нахуй все, что думают другие. Ты сделал это для своего блага. Заставил себя гордиться собой. Вот что важно.       Внезапно раздается тихий стук в дверь. Джастин чуть из кожи не выпрыгивает. Дверь легко открывается и Дафна просовывает голову внутрь.       — Мне сказали, что я могу найти художника здесь, — улыбается она.       — ДАФ! — Джастин бросается к ней, и они обнимаются. — Слава Богу, ты здесь.       — Мэгги впустила меня пораньше, — говорит она, отстраняясь и держа Джастина на расстоянии вытянутой руки, чтобы полюбоваться им, — черт, ты хорошо выглядишь. А картины, боже мой!       — Ты их видела? — Глаза Джастина широко распахиваются.       — Ну, — она хмурится, — только прошла через галерею. И я предпочитаю не ходить по незнакомым пространствам с закрытыми глазами, — я фыркаю, и Джастин бросает взгляд в мою сторону. Дафна улыбается мне и продолжает: — Так что да, я видела их. Они потрясающие!       — Это ты велел ей так говорить? — Джастин оборачивается и обвиняюще смотрит на меня.       — В смысле? — Дафна выглядит озадаченной.       — Я совершенно уверен, что Дафна способна составить собственное мнение, — говорю я, качая головой, и улыбаюсь в ответ Дафне, — кстати, ты выглядишь восхитительно.       — Ты тоже, — говорит она, подходя, чтобы обнять меня.       Я целую ее в щеку и обнимаю за плечи.       — Дафна, скажи ему еще раз, как удивительны его картины.       — Они великолепны, — лучезарно улыбается она. — Та, что у входа! Буквально захватывает дух. Боже мой, и один из танцоров — Джастин, срань господня. Если бы они не были такими дорогими, я бы купила их все в одно мгновение.       — Ты думаешь, что цены завышены? — подавлено вздыхает Джастин.       — Нет! — мы с Дафной вскрикиваем одновременно.       — Ты заслуживаешь каждый пенни, — добавляю я.       — Совершенно верно, — соглашается Дафна, энергично кивая, — они все великолепны. Я так горжусь тобой!       Кажется, в уголках его рта зарождается улыбка.       — Вы оба это серьезно?       — Конечно, серьезно, — заверяет его Дафна, — а теперь перестань дуться! Это твоя ночь!       Словно по сигналу, появляется Мэгги.       — Джастин, милый, пора. Иди и познакомься с гостями, — улыбаясь, зовет она.       — Да, Джастин, милый, — поддразниваю я. Дафна хихикает, — иди.       Он ухмыляется нам — все еще нервно, но все же, бросается вслед за Мэгги.       — Кажется, мой возлюбленный покинул меня. Я ожидал сделать грандиозный выход с кем-то красивым под руку… не хочешь занять его место? — обращаю я внимание на Дафну.       Она скользит рукой вокруг моей талии.       — С превеликим удовольствием. ***       Как я и предсказывал, вечер удается на славу. Джастин пользуется огромным успехом. Мысленно отмечаю, что должен сказать ему об этом, и напомнить, что я всегда прав. Но пока довольствуюсь тем, что позволяю ему наслаждаться вечером без всякого моего хвастовства. Наблюдаю за ним с другого конца комнаты, с облегчением глядя, как напряжение и тревога исчезают у меня на глазах. К концу вечера, когда толпа редеет и все, кого мы знали, исчезают, Джастин снова становится самим собой. Радуясь, что он вернулся, я подхожу к нему и обнимаю его сзади.       — Привет, — тихо смеется Джастин.       — Привет, — я целую его в висок, затем поворачиваю лицом к себе и с любопытством рассматриваю, — давай посмотрим… ни смолы, ни перьев. Никаких ожогов от пылающих факелов или кровоточащих ран от вил. Похоже, ты остался невредимым, Солнышко.       Джастин смотрит на меня, практически сияя.       — Может быть, раньше я слишком остро реагировал. Все кажутся очень… восприимчивыми.       — А теперь ты недостаточно реагируешь, — я дергаю его за галстук и притягиваю ближе, — им понравились твои работы. Они любят тебя. Может быть, почти так же, как и я.       — И это очень много, не так ли? — шепчет он, и улыбка становится еще шире.       Я уклончиво пожимаю плечами, и Джастин смеется.       — Отдай себе должное, ты это заслуживаешь. Ты потрясающий, — я заставляю его замолчать поцелуем.       Он краснеет и тихо признается:       — Мэгги говорит, что все картины проданы. Она хочет поговорить о совместной работе, может быть, собрать еще одну выставку следующей осенью. Я получу кучу комиссионных. Парень из какого-то журнала просит дать интервью… — он замолкает и оглядывает галерею. Уже поздно, толпа убывает, но здесь все еще приличное количество людей, и все они, кажется, заворожены работами. Я же не могу оторваться от улыбки на его лице. Румянец Джастина становится ярче. — Думаю, что это действительно к чему-то приведет.       — Ну конечно, маленький засранец. Повторяй за мной: я — Джастин Тейлор, и я обречен на величие. — Он прикусывает губу и морщит нос. Я тыкаю его в грудь. — Скажи это.       — Я Джастин Тейлор, — повторяет он, закатывая глаза, но все еще ослепительно улыбаясь, — и я обречен на величие.       — Очень хорошо, — хвалю я его, — я буду продолжать вдалбливать это в тебя, пока ты сам не поверишь.       — О, ты можешь вдалбливать это в меня сколько угодно, — лукаво говорит Джастин, целуя меня в шею, — мне бы очень хотелось, чтобы ты вдолбил это в меня. Но сначала… хочешь посмотреть, что не попало на выставку?       — Конечно.       Он хватает меня за руку и ведет вниз, в кладовую, в самый дальний угол, где у стены сложены брезентовые свертки. Он опускается на колени и раскладывает их в сетку три на три, перемешивая, пока не кажется удовлетворенным. Затем встает и зарывается в мои ожидающие руки.       — Я хотел включить их тоже, но потом Линдс и Мел сказали, что привезут Гаса. Я подумал, что это будет неуместно.       Я, конечно же, понимаю, почему. На каждом холсте изображена отдельная часть меня… интимная деталь. Все девять оживают яркими красками; красные и оранжевые цвета смешиваются с тонами плоти, поджигая все вокруг. Вот мои глаза горят вожделением; мои губы влажные, раскрытые, издающие стон; моя рука сжимающая простыни; мой язык прижатый к плоти; мой живот скользкий от пота; внутренняя часть моего бедра; моя спина, выгнутая дугой; моя шея, усыпанная любовными укусами; снова мои губы, с языком, облизывающим нижнюю. Они взрываются огнем и вкусом, крича от похоти.       — К тому же… они кажутся очень личными, — бормочет Джастин, крепче обнимая меня за талию, — это должно звучать смешно, учитывая, что весь гей-Питтсбург и семьдесят пять процентов гей-Нью-Йорка уже видели тебя таким, но они все равно ощущаются личными.       — Честно говоря, не уверен, что кто-то еще видел меня таким. Здесь так много деталей, что вряд ли кто-то еще мог бы заметить.       У Джастина были годы, чтобы наблюдать все это, изучать через зрение и осязание, и запоминать. Все остальные, с кем я когда-либо был, прошли мимо как в тумане. Эти картины кричат о похоти, но это интимная, а не анонимная похоть, которую я испытывал снова и снова с другими мужчинами. Это похоть — только наша. Я пристально рассматриваю все девять полотен, пока картинка перед глазами не начинает расплываться. Нет, больше никто меня таким не знает. Версия меня, существующая в этих картинах, принадлежит ему, и только ему.       — Я хочу это, — выпаливаю я настойчиво, — сколько?       — Очень дорого, — говорит он и откидывает голову назад, приглашая меня на поцелуй.       Я жадно ловлю его рот своим.       — Это очень разумная цена, — хихикаю я, и он присоединяется ко мне со смехом, — расскажи мне о них.       — Когда Мэгги впервые заговорила со мной о том, что я могу сделать для сегодняшнего вечера, она сказала, что ей нравится, как страстно я работаю. И предположила, что именно это я и должен исследовать — страсть во всех ее воплощениях, — Джастин ухмыляется, — или, по крайней мере, так написано во всех этих претенциозных брошюрах, которые раздавали сегодня вечером.       — Ты хорошо поработал, — шепчу я ему на ухо, думая о других картинах наверху и о том, как они, казалось, подожгли пространство галереи. Эти еще лучше — в кладовой тихо и тусклое освещение, но картины наполнили комнату яркостью и живостью.       — На самом деле это были первые мои работы, — тихо говорит Джастин, — когда она сказала «страсть», это было похоже на ассоциацию слов. Я мог думать только о тебе.       — Знаешь, что думаю я?       — Что? — он поворачивается и обнимает меня за шею, одаривая ослепительной улыбкой.       — Думаю, что недоплатил, — признаюсь я, — с большой вероятностью.       — Ты должен срочно это исправить.       — Действительно должен, — я притягиваю его к себе и целую, целую, целую со всей страстью, на какую только способен, и еще немного.