В поисках чего-то важного

Краткое содержание: После того, как Брайан переезжает в Нью-Йорк, они с Джастином начинают строить совместное будущее. Эта история о первых нескольких месяцах в Нью-Йорке и о том, как они продвигаются вперед на новом этапе своих отношений.       — Я скучал по этому рту, — рычит Брайан, проводя большим пальцем по моей нижней губе.       Его жадный взгляд прикован к ней — по крайней мере, до тех пор, пока он не целует меня, и мир вокруг нас не исчезает. Он уже говорил это однажды, много лет назад, после того, как мы снова сошлись. Мы лежали на ковре, голые, с переплетенными конечностями и целовались, целовались, целовались. Я не мог насытиться его вкусом. Как же я скучал по нему.       — Только по рту? — в перерывах между его требовательными, восхитительными поцелуями поддразниваю я.       — Среди прочего, — смеется Брайан, выглядя до нелепости романтичным.       Я подумал тогда, что никогда раньше не видел его таким счастливым, и внезапно осознал, что и себя не чувствовал таким счастливым никогда. Было чертовски приятно снова оказаться в его объятиях. Если в то время это было чертовски хорошо, то сейчас — чертовски захватывающе. Мой рот, по которому он так скучал, уже болит от улыбки. Интересно, у него тоже? Потому что он непрерывно улыбается с тех пор, как приехал четыре дня назад.       — Если позволишь, я бы хотел остаться здесь, с тобой, — сказал он, улыбаясь от уха до уха.       Если позволю? Как будто был другой вариант. Что, по его мнению, я мог сделать, отправить обратно в Питтсбург? Сказать спасибо, но нет? Я так сильно скучал по нему, что буквально разрывался на части. Отношения на расстоянии — это чушь собачья — это неправильно, быть вдалеке от него, ждать встречи или хотя бы разговора, хотеть, желать, жаждать его, и не знать, что делать. К счастью, мне больше не нужно разрываться. Он здесь. Он остается. И хочет построить совместную жизнь со мной.       «Мне необходимо быть в твоей жизни, по-настоящему, и я хочу, чтобы эта жизнь была здесь», — именно так он сказал, если быть точным.       Брайан с готовностью признался в этом, улыбаясь еще более лучезарно, произнося те самые слова, которые мне нужно было услышать. Мы уже четыре дня не вылезаем из моей крошечной квартирки, точнее из постели, наверстывая время, потерянное за месяцы разлуки. Расстояние — это чушь собачья. Может быть, в этом мире и есть люди, которые могут справиться с тем, что любимый человек находится за сотни миль, но я не один из них. Мне нужно, чтобы Брайан был рядом. Он необходим, как он сам выразился, в моей жизни.       И теперь он здесь. Я вспоминаю ту встречу в его офисе много лет назад и то, как мы оба были счастливы в ту ночь — безумно. Но она лишь бледное подобие того, что происходит сейчас. Даже когда он прижимает меня к матрасу, я чувствую, что парю.       «Я скучал по этому рту». Его слова, пропитанные похотью, эхом отдаются в моей голове. Интересно, помнит ли он, что уже говорил их раньше? Я вспоминаю ту ночь и решаю повторить это сейчас: «Только по рту?»       Произнеся их, я чувствую себя немного глупо, поддавшись снисходительной ностальгии. Но ловлю взгляд Брайана: его ответная улыбка полна теплого узнавания. Прижимаясь своим лбом к моему, он горячо выдыхает: «Среди прочего». И снова прижимается к моим губам, и все остальное перестает существовать. Только мы — лежим, запутавшись в простынях, губы к губам, рука Брайана перебирает мои волосы… мы не можем оторваться друг от друга, пока хватает воздуха. Губы скользят по моему плечу и спускаются ниже, покрывая поцелуями грудь.       — Я скучал по всему тебе, — шепчу я.       Я действительно любил, до боли любил — его присутствие, компанию, прикосновения, улыбку, чувства, его в целом.       — Это не соревнование, — наигранно строгим тоном ворчит Брайан, и мы заливаемся смехом.       Конечно, это не соревнование, но если бы это было так, он победил бы без сомнений. Он переехал в Нью-Йорк ради меня. Он переехал в Нью-Йорк ради меня! Брайан Кинни переехал в гребаный Нью-Йорк ради меня!!! Ради нас. Прошло четыре дня, а я все еще этого не осознал. Мне все еще интересно, сработает ли это. Надеюсь, я не принудил его к действию своими тревожными телефонными звонками и всем прочим. Надеюсь, что он и сам хочет этого так же сильно, как я; в конце концов, не хочу, чтобы он чем-то жертвовал ради меня. Это не то, чего я хочу для нас.       Он движется поцелуями вниз по моему телу, медленно, но верно. Губы касаются пупка. Я запускаю пальцы в его волосы, осторожно тяну, поднимая его голову так, чтобы он смотрел на меня, и самым серьезным тоном (тьфу, не могу скрыть небольшую нотку сомнения) спрашиваю:       — Ты уверен?       Брайан бросает на меня недовольный взгляд, который просто кричит: «Конечно, блядь, я уверен! Ты, маленький засранец». Он скользит вверх и, исхитрившись, фиксирует мои руки над головой. Это очень напоминает вчерашние игры.       — Солнышко, мы действительно могли бы чего-то здесь добиться, — отвечает Брайан, пристально глядя в глаза.       Каждое слово звучит жестко, но они наполнены теплотой и обещанием. Безумно счастливый, я целую его, позволяя себе погрузиться в его близость. Мы действительно могли бы добиться здесь всего, чего захотим. Я это чувствую. И мне не терпится увидеть, что это может быть. ***       После недели, проведенной в постели, мы согласились с тем, что успешно наверстали упущенное, и пришло время вернуться в реальный мир. В воскресенье Брайан ведет меня в новый «Киннетик» в Мидтауне, всего в паре остановок на метро от бара, в котором я работаю, но кажется, что у черта на куличках.       — В этом нет ничего особенно впечатляющего, — предупреждает он, выводя меня из лифта, одной рукой прикрывая глаза, а другой крепко обнимая за талию. — Теодор очень настаивал на том, что начинать с малого — лучшая стратегия.       Брайан убирает ладонь с моих глаз и позволяет осмотреться. Офис не такой просторный, как в Питтсбурге, но я бы вряд ли назвал его маленьким. По сравнению с крошечными помещениями, в которых я провожу большую часть дней, будь то моя квартира, студия или бар в подвале, — это место просто огромно. Кашлянув, Брайан берет меня за руку и ведет по комнатам, рассказывая, что в каждой из них будет. Мебели совсем мало, и большая ее часть спрятана в коробках.       — Скоро приедет Синтия, и мы все согласуем, — несколько неуверенно объясняет Брайан. Черт возьми. Он действительно нервничает. Это, блядь, восхитительно! Наконец, мы добираемся до его кабинета, Брайан садится на стол и широко разводит руки. — Что думаешь?       Я смотрю на него: Брайан Кинни, мой партнер, человек, который переехал в Нью-Йорк и расширил свой бизнес, ради меня, ради себя, ради нас. Офис кажется маленьким из-за нагромождения коробок, трудно сказать, чем все это закончится. Но важно не то, как он выглядит, а то, как ощущается. А у меня появилось вполне реальное чувство, что именно здесь должен быть Брайан. Несмотря на то, что нервничает, он дома. Я подхожу ближе и кладу руки на стол, по обе стороны от него.       — Я думаю, ты сотворишь здесь великие дела. — Он благодарно улыбается. Я нежно целую его и говорю: — Однако, здесь чего-то не хватает…       — Чего? — слегка встревожено спрашивает Брайан.       — Мы не трахались ни в одной из этих комнат, — ухмыляюсь я, — это кажется неестественным — находиться в пространстве, которое мы еще не окрестили.       — Не окрестили? — вторит он, недоверчиво смеясь.       — В конце концов, это день Господень*, — растягиваю я, хихикая вместе с ним.       — Что ты можешь знать о дне Господнем? — Брайан выгибает бровь, глядя на меня.       — Не очень много, — признаю я, — но точно знаю, что хочу, чтобы ты был внутри меня — немедленно, если не раньше.       Его взгляд темнеет, руки обвиваются вокруг моей талии, и он целует меня. Я растворяюсь в этом поцелуе и чувствую, как он встает и приподнимает меня над полом. Отрываясь от поцелуя, опускает обратно и авторитетно заявляет:       — Ну, и чего ты ждешь, Тейлор? Раздевайся и наклоняйся над столом.       Я целую его еще раз — очень чувственно — и тихо шепчу:       — Да, сэр. ***       Как только «Киннетик» полностью окрещен, мы с Брайаном объявляем, что он готов начать прием сотрудников. Синтия приехала первой, через несколько дней после нашего траха перед перерезанием красной ленточки, и мгновенно начала творить свою магию. Помещение перекрасили и обставили мебелью, что привнесло в него новую жизнь. Коробки убраны, канцелярские принадлежности разложены, а вазы со свежими цветами расставлены во всех стратегически важных местах. Теперь офис кажется интимным, но торжественным. По-видимому, завершающим штрихом станет картина, которую повесят над столом, где в настоящее время красуется простая белая стена.       — Вон там, — шепчет Брайан мне на ухо, указывая на белую стену, — я хочу там.       — Прямо там? — я с трепетом смотрю на пространство, чувствуя себя нелепо польщенным.       — Что-то красочное, — кивает Брайан и целует меня в щеку, — но я уверен, ты разберешься.       Я смотрю на пустующее пока место и прикидываю возможности, которых непозволительно много. Брайан прав, это идеальное место, и правильная деталь объединит все пространство. С другой стороны, это должна быть особенная картина…       — Ты действительно хочешь, чтобы это была моя картина? — толкаю его локтем я.       — Разве есть кто-нибудь лучше? — спрашивает он, крепче обнимая меня за талию, и я еще глубже погружаюсь в его объятия.       — Есть много людей, которые были бы лучше. Моя подруга Джейд из PIFA отлично бы здесь смотрелась. Она дважды специализировалась на изобразительном искусстве и дизайне интерьера. Сейчас живет здесь, в Бруклине, она могла бы…       — Мне не нужна твоя подруга Джейд, — прямо говорит Брайан. — Я хочу тебя.       Чем дольше я смотрю на ожидающую стену, тем больше вдохновения нахожу. Брайан целует меня в макушку и тихо произносит:       — Ты дал название агентству. Ты вдохновил на открытие Манхэттенского филиала. И я хочу, чтобы оригинал Джастина Тейлора висел здесь. Что скажешь, Солнышко? — Пока я обдумываю это потрясающее предложение, Брайан наклоняется ближе. — Я думал о той картине, которую ты мне прислал, но предпочел бы оставить ее для нас двоих… Если ты не возражаешь, конечно.       Мое сердце замирает. Брайан неоднократно и непреклонно заявлял, что потрясен этой картиной. Он сказал много лестного, в том числе: " Это твоя лучшая работа на сегодняшний день», «Самая красивая вещь, которую я когда-либо видел» и (мое самое любимое, пока мы переживали кошмар на расстоянии) — «Единственное, что лучше, чем то, что ты здесь со мной».       Я бы тоже предпочел, чтобы это осталось между нами двумя. Поэтому я поворачиваюсь в объятиях лицом к нему и широко улыбаюсь.       — Я не против. Итак, новая картина… Когда она нужна? ***       В день открытия «Киннетика», Брайан просыпается в четыре утра. Он отключает будильник и старается вести себя тихо, только зря он осторожничает — я уже проснулся, и вряд ли снова заснут. Но и вставать еще не готов, поэтому лежу в постели и слушаю, как он принимает душ и собирается. Я представляю себе картину для «Киннетика» и то, как она может выглядеть. Брайан дал мне полную свободу действий, что столь же многообещающе, сколь и сбивает с толку. С чего мне вообще начать?       К тому времени, как Брайан одевается, я готов, наконец, выползти из теплой кроватки. Совсем скоро он уйдет, поэтому я спешу встретиться с ним в крошечном уголке, который мы называем кухней. Мне требуется мгновение, чтобы осмыслить происходящее: он читает газету и пьет кофе, но, что более важно, — он здесь. Он в моей — нашей — квартире в Нью-Йорке. Расстояние, которое раздирало меня, исчезло — он так близко, и это так охуенно много для меня значит.       Я подхожу и обнимаю его сзади, зарываясь лицом в рубашку. Брайан тихо смеется, прижимаясь ко мне спиной.       — Доброе утро, Солнышко.       Я вдыхаю его запах, наслаждаясь свежим, чистым ароматом накрахмаленной рубашки, знакомым запахом миндального мыла и насыщенностью одеколона. Я обнимаю Брайана изо всех сил, окружая себя его теплом, вкладывая всю свою благодарность в эти объятия. Он здесь. Мы вместе, по-настоящему вместе, и я так счастлив, что могу лопнуть от распирающих меня чувств.       — Мне пора, — шепчет Брайан. Я отпускаю его, и он поворачивается ко мне, чтобы я поправил рубашку и галстук. — Увидимся вечером, — он целует меня в лоб.       — Увидимся, — отвечаю я, целуя его в шею.       Брайан направляется к двери, по пути подбирая портфель. Открывая дверь, поворачивается и улыбается мне.       — Люблю тебя.       На мгновение я замираю… Он сказал это так легко, как что-то привычное, а не то, чего он и произнести не мог. Ему все еще удается меня удивлять. Его лицо излучает восторг, еще бы! — видеть, как я столбенею, словно олень в свете фар, наверное, очень забавно. Брайан самодовольно ухмыляется, вопросительно приподнимая брови.       — Я тоже тебя люблю, — от всего сердца отвечаю я, чувствуя легкое головокружение.       Его улыбка становится еще шире, и он уходит, аккуратно закрывая за собой дверь. Я запираю все замки и прижимаюсь к двери, потому что колени внезапно слабеют, отказываясь держать меня на ногах. И я неудержимо улыбаюсь, что быстро перерастает в головокружительный, легкомысленный смех. Есть что-то невозможно волнующее в том, чтобы слышать, как он произносит это вслух, так легко и свободно. Где-то глубоко внутри мое юное «я» исполняет победный танец. А мое нынешнее «я» жаждет отправиться в студию и рисовать. Картина для «Киннетика» внезапно зовет меня. Я обдумываю сюжет уже несколько недель, меняя так много раз, что сбиваюсь со счета. Но прямо сейчас у меня в голове возникает образ, и я уверен, что он тот самый. ***       По мере того, как идея продолжает формироваться, она разрастается и обретает собственную жизнь. И я знаю, что двигаюсь в правильном направлении — это не столько похоже на живопись, сколько на то, что я изливаю себя на холст. Хотя, честно говоря, напоминает капельницу, медленно выпускающую каплю за каплей. Идея продолжает расти и видоизменяться, и к технике нужно относиться с особой осторожностью. Тем временем проходят недели. Я неоднократно извиняюсь перед Брайаном, но он отказывается слушать: «Не торопитесь, — настаивает он, отмахиваясь от моих извинений. — Спешить некуда».       После моего пятидесятого извинения, пытаясь меня успокоить, Брайан берет выходной на работе, и мы проводим его дома вдвоем. Сначала все наполнено блаженством. Но вдруг, ни с того ни с сего, дело принимает мрачный оборот.       — Это место… — Брайан морщит нос, с нескрываемым ужасом осматривая квартиру. — Не знаю, существуют ли слова для обозначения окружающего кошмара.       По-видимому, период медового месяца подходит к концу. Не между нами конечно — мы трахались весь день, наслаждаясь редкой возможностью совместного отдыха. Но для Брайана и нашей квартиры (которую, как я уверился, он видит только как мою), кажется, медовый месяц закончился, и началась эпоха разочарований.       — Я начинающий художник и бедный официант, — смеюсь я, переворачиваясь на живот. — Чего ты ожидал, чего-то с видом на парк? Может быть, пентхаус?       Брайан игнорирует меня, намеренно изображая отвращение на лице, расхаживая по спальне.       — Как я раньше не замечал, насколько все ужасно? Я здесь уже несколько месяцев, и здесь же мы проводили большую часть времени, когда бы я ни приезжал.       — Последние несколько месяцев были чрезвычайно напряженными. И когда приезжал, ты почти всегда был по самые яйца внутри меня, — я пожимаю плечами, — а это отвлекает от обстановки. Если хочешь снова отвлечься…       Он по-прежнему игнорирует меня, даже когда я раздвигаю ноги и приподнимаю задницу с матраса. Обычно это сразу привлекает внимание, но Брайан все еще сосредоточен на брезгливой оценке нашей спальни. Неужели квартира действительно такая дерьмовая? А может быть, стандарты Брайана на самом деле смехотворно высоки. Или я привык к этому небезукоризненному окружению и не вижу того, что видит он. Я оглядываюсь вокруг, пытаясь увидеть все с его драгоценной точки зрения. Ладно, это не «Брайтин» и не лофт. Это крошечная дыра с дрянной мебелью и облупившейся краской. Трубы в ванной заржавели. Ковер примерно шести разных степеней потертости. На потолке следы давнего потопа: половина ровная белая, половина серая и в пузырях. Только одно окно, которое смотрит прямо на кирпичную стену соседнего здания, и даже такой вид скрыт за поцарапанным, мутным стеклом, треснувшим в одном углу. Мда, лучше бы я и не пытался взглянуть на это с его точки зрения. Чувствую себя несколько смущенным.       — Я знаю, что это не «Брайтин», но уже что-то.              — Я ведь просил не сравнивать ЭТО с «Брайтином»? — сурово произносит Брайан, пристально глядя на меня.       — Просил, — невинно улыбаюсь я.       — Хочешь, чтобы меня вывернуло прямо здесь? — огрызается он. — На самом деле блевать тянет, потому что я никогда в жизни не слышал такого чудовищного преуменьшения. Ты умудрился найти нечто наименее подходящее под определение дома.       Ладно, он абсолютно прав. Здесь объективно ужасно. И определенно не «Брайтин». Но, тем не менее, это дом, и, по крайней мере, доступный моим финансам. После оплаты аренды, у меня еще остаются деньги на еду и время в студии. Эти плюсы перевешивают все минусы и мрачное окружение кажется намного менее мрачным.       — Дай ему время. Ты привыкнешь, — говорю я, пожимая плечами.       — То, что видно, не может стать невидимым, — утверждает он, как королева драмы, которой и является. — Это абсолютная дыра. Здесь меньше пространства, чем в спичечном коробке.       — Боже, не преувеличивай. Не все так запущено.       Я внимательно смотрю на него в поиске вдохновения для очередного наброска. Обвожу взглядом мускулистую линию его ноги от бедра до лодыжки и берусь за карандаш, начиная с великолепного изгиба задницы.       — Нам нужно валить отсюда, — бормочет Брайан. — Или я выброшусь из этого крошечного окошка.       — Оно не открывается, — предупреждаю я, — придется просачиваться сквозь стекло. И вряд ли ты в него пролезешь, учитывая довольно узкие рамы.       — Это пиздец, — он зажимает переносицу и резко вздыхает. — Какого хрена ты здесь делаешь? Это уродливо, отвратительно и небезопасно в конце концов!       — Напоминаю: я начинающий художник и обычный официант. И не могу позволить себе довоенную классику.       — Блядь, но можно же найти какую-то золотую середину между довоенной классикой и этим дерьмом, — он подходит ко мне, садится верхом и целует в затылок. — Ты мог бы попросить, и я бы помог.       — Не хочу просить, — говорю я, протягивая руку назад, чтобы погладить его ногу. — Не могу же я всю жизнь выпрашивать подачки.       — Единственное, что ты выпрашиваешь, — бормочет он, касаясь горячим дыханием шеи, — это мой член.       — И язык, — напоминаю я, что побуждает провести языком от затылка до лопаток. — И пальцы.       Брайан скользит руками по моим ребрам вниз по бокам. И останавливается, что удивительно. Я чувствую, как он прижимается губами к моему затылку и шепчет:       — Давай валить отсюда.       Он сказал это уже дважды — должно быть, серьезно. Согласен — это интересная идея. Отбросив альбом для рисования, я толкаю Брайана локтем, и он приподнимается, позволяя перевернуться на спину. Он елозит сверху, усаживаясь прямо на мой член. Чертов дразнилка.       — И как мы это сделаем? — оглаживая его бедра спрашиваю я.       Он наклоняется и начинает целовать мою шею, покрывая каждый ее дюйм легкими прикосновениями губ.       — Мы наймем акулу-риэлтора, и он найдет хорошее место. Может быть, где-нибудь поближе к твоей студии.       Мне нравится эта идея. Но разве справедливо, переехать еще дальше от офиса.       — Как насчет поближе к «Киннетику»?       — Не понимаю, для чего? — говорит Брайан, прищурившись, глядя на меня, — Учитывая, что я никогда не торчу там до трех часов ночи и не тащу свою уставшую задницу в метро. Черт возьми, Солнышко, ты как будто пытаешься довести меня до сердечного приступа!       — Знаю, знаю: мне следует быть более осторожным, — размышляю я, нежно массируя его бедра. — Тем более, что ты уже достиг критического возраста. Мы не можем подвергать твое сердце опасности, не так ли, старина Кинни?       Он хватает мой сосок и выкручивает его.       — Засранец!       — Сам такой, — ворчу я, хмуро глядя на него. — В любом случае, на что мы отсюда свалим? У тебя же ограниченный бюджет, учитывая открытие нового филиала и все такое.       Брайан смеется, очевидно, его это очень забавляет.       — Когда я сказал, что у меня «ограниченный бюджет», я имел в виду, что, возможно, нам не стоит так часто шляться по ресторанам. И, может быть, я выживу в «Армани» прошлого сезона. К тому же могу отказаться от некоторых более… грешных привычек. Но не имел в виду, что соглашусь жить в заплесневелом притоне наркоманов.       — Это не притон наркоманов! — восклицаю я, сотрясаясь от смеха. — И я не вижу никакой плесени, в отличие от тебя!       — Во-первых, этот дом имеет ту же эстетическую ценность, что и притон наркоманов, так что извини за то, что я принял его за таковой, — усмехается Брайан. — Во-вторых, гарантирую, что в этой квартире есть плесень. Я бы поставил на кон свою жизнь. Что, кстати, ты и делаешь. Он берет мое лицо в ладони и смотрит на меня. — Дело не только в том, что я требую лучшего, чем эта адская дыра; ты заслуживаешь лучшего. Я не позволю тебе жить здесь и дышать спорами плесени или рисковать сгореть, потому что владелец трущоб не соблюдает строительные нормы.       Я накрываю его руку своей и успокаивающе сжимаю.       — Думаю, ты слишком остро реагируешь.       — Ты знаешь, что я скажу дальше, так что не собираюсь попусту тратить время, — он пожимает плечами и слезает с меня, подбирая свои джинсы.       — Я знаю. «Нет ничего благородного в том, чтобы быть бедным», — улыбаясь, декламирую я.       Он улыбается в ответ и кивает.       — Или игнорировать деньги партнера и притворяться бедным. Давай, Солнышко. Мы можем найти что-то гораздо лучше этой дыры. Пойдем искать риэлтора. ***       Поразительно, но квартиру мы находим довольно быстро; кажется, что в одно мгновение мы в поиске, а в следующее — переезжаем. Картину, над которой я работаю для «Киннетика», пришлось отложить, но Брайана это не особо взволновало. Видимо, он слишком увлекся переездом, чтобы замечать что-то еще. Я тоже — как бы сильно мне не нравилась моя квартира — я по уши влюблен в идею найти в городе место, которое можно назвать своим.       Квартира, которую мы выбрали, находится не так близко к студии, как хотелось бы моему чрезмерно заботливому партнеру, но она просторная, с огромными окнами, где вряд ли может водиться плесень, и достаточно места для Гаса. Брайану это важно — он настаивает на том, что Гасу необходима отдельная комната, где он сможет остановиться, когда приедет в гости, и наша погоня за квартирой в конечном итоге вращается вокруг этого требования. Он хочет комнату для Гаса; я хочу, чтобы комната ему подходила и была удобной. Брайану удается найти самого безжалостного, кровожадного риэлтора, которого может предложить Манхэттен, и мы вскоре покидаем мой притон и переезжаем в новую квартиру. Нашу — решительно настаивает Брайан, хотя я не смог внести хоть какого-нибудь вклада. Его бюджет, возможно, и переживет коллекцию прошлых сезонов, но мой немного более скудный. Я чувствуя себя дерьмово, но Брайан отмахивается от моих извинений. Его это совершенно не тревожит, поэтому я стараюсь не заморачиваться. Мы занимаемся переездом, и я в очередной раз удивляюсь тому, как быстро все происходит. Звоню Даф, чтобы сообщить ей хорошие новости, и клянусь, я ощущаю сквозь трубку ее сияние.       — Вот видишь? Все становится на свои места. И это правильно.       Я всегда могу рассчитывать на поддержку Дафны, и в тот же вечер, за ужином, рассказываю о разговоре Брайану.       — Ты сказал, что она прекрасно выглядит? — улыбается он.       — Я ее не видел. Мы разговаривали по телефону.       — Не обязательно видеть, чтобы сказать, что она замечательно выглядит, — упрекает меня Брайан.       — Иногда я опасаюсь, что она совратит тебя, ты станешь гетеросексуальным и бросишь меня, — закатываю глаза я.       Брайан пожимает плечами, на его губах появляется ухмылка.       — Если кто и может преуспеть в такой невероятно сложной задаче, так это Дафна. На самом деле, я испытываю искушение, думая об этом.       Засранец! Но я понимаю, что он играет со мной. И потому забираюсь к нему на колени и напоминаю, насколько я соблазнителен, и насколько он абсолютно бесповоротный гомосексуал. Это творит чудеса. Мы обустраиваемся в новой квартире, уже около трех недель, среди наполовину распакованных коробок и полусобранной мебели, и Брайан объявляет, что нам нужны новые простыни. Те, что он привез из Питтсбурга, не подходят для нашей новой кровати, а те, что из моего старого дома («смертельная ловушка, наполненная болезнетворной микрофлорой», как ласково называл его Брайан), не подходят к матрасу и не соответствуют абсурдно высоким стандартам Брайана. Поэтому, как только у нас обоих появится время, мы договариваемся встретиться в «Блумингдейле», чтобы купить новое постельное белье. В ожидании Брайана у нужной секции, я пишу сообщение Даф. Внезапно он хватает меня сзади и угрожающе рычит прямо в ухо:       — Что ты здесь делаешь?       Ничего не могу с собой поделать — вздрагиваю. Он смеется, когда я поворачиваюсь лицом и хватаю его за рубашку.       — Ты меня напугал!       — Что. Ты. Здесь. Делаешь? — злобно ухмыляется он и придает лицу каменное выражение.       — Ты сказал встретиться с тобой в постели. Вот он я, в постели, — я указываю на полки вокруг: с подушками, наборами простыней и одеял.       — Это не постель, — усмехается он, щелкая по одному из комплектов на полке рядом. — Что это за хуйня?       — Простыни?       Брайан отшатывается, с явным отвращением тыча пальцем в надпись, указывающую количество нитей в ткани.       — Это не простыни. Либо мы идем в секцию нормального постельного белья, либо — в хозяйственный магазин покупать наждачную бумагу. Ты можешь положить ее у пожарной лестнице и спать на ней. По сути, тот же уровень комфорта, что и это дерьмо, плюс — гораздо дешевле.       Боже мой, Брайан может быть такой королевой. Он кривит губы, глядя на то, что не считает постельным бельем, а я просовываю руки под его куртку и легко целую в подбородок.       — Ты переехал в Нью-Йорк, чтобы позволить мне спать на наждачной бумаге у пожарной лестницы? — мило спрашиваю я.       — Ты позволишь мне, переехав в Нью-Йорк, спать на полиэстере? — невозмутимо глядя на меня, отвечает Брайан.       — Хорошо, ваше величество, — говорю я, кланяясь. — Веди меня в отдел «настоящих» постельных принадлежностей.       Он хватает меня за руку и тащит вглубь магазина, где цифры, обозначающие количество нитей и цену, значительно круче. Брайан тянется за набором простыней от Ральфа Лорена, и я целую его в плечо, поддразнивая:       — Ты такая королева лейбла.       — Ты ценишь мои высокие стандарты, — говорит он, ухмыляясь. — В буквальном смысле. Синий или серый?       — Учитывая, как часто мы меняем простыни, я бы сказал, и то, и другое.       — Умный мальчик, — хвалит он, снимая оба комплекта с полки.       Внутри что-то сжимается; я не осмеливаюсь признать это вслух, но ходить вместе по магазинам, покупая что-то для дома, — это делает меня тошнотворно счастливым. Может быть, во мне все еще сохранился след Степфорда, в конце концов.       Я замечаю набор малиновых простыней и беру их с полки.       — Мне нравится это.       — Тебе действительно идет красное, — одобрительно кивает Брайан. Я ожидаемо краснею, что он сразу замечает и ухмыляется, касаясь моей щеки. — Показательный пример.       — Заткнись, — смеюсь я, шлепая его по руке. — Все это соответствует твоим элитарным стандартам!       Брайан кивает. Я вручаю ему комплект красных простыней и целую.       — Я должен вернуться в бар. Кори ждет, я обещал прикрыть его в перерыв.       — Бар, — с отвращением повторяет Брайан. Он натянуто улыбается и говорит с наигранным весельем: — Не дай себя ограбить.       — Район не так уж плох.       — Я не говорил о районе, — огрызается он, — скорее о ваших низкопробных клиентах.       — Они не собираются меня грабить, — заверяю я. — Или бить. Или накачивать наркотиками и извлекать органы. И не оправдают ни одну из других абсурдных, сумасшедших теорий, которые ты выдвинешь.       Он с сомнением поднимает брови.       — Тогда беги. Помни, что девять-один-один — единица на быстром наборе.       Я закатываю глаза и ухожу. Чувствую, что он наблюдает, и ощущаю его беспокойство. Он уже целую вечность пристает ко мне по поводу бара, с тех пор как я, наконец, разрешил ему прийти. По правде говоря, заведение довольно убого, а клиентура сомнительна и в лучшие времена. Но это работа, которую можно легко вписать во все остальное, по большей части. И я могу позаботиться о себе. Брайан уже должен был это понять. ***       Как оказалось, Брайану нужна моя помощь не только в создании картины для «Киннетика». Продолжая создавать художественный отдел в Нью-Йорке, он часто, приезжая домой, обращается ко мне за советом и помощью с набросками. Вскоре мы заключаем сделку: сначала трахаться, потом работать. Это оказывается очень удачной политикой. Как только мы оба насыщаемся, Брайан тащит в постель свою любимую кожаную папку, а я достаю альбом для рисования. И я всегда волнуюсь, когда он просит меня о помощи — и никогда не перестану. Иногда я задаюсь вопросом, не тешит ли он мое самолюбие, но потом вижу конечный продукт, и он всегда включает в себя усовершенствованные воплощения моих идей или элементы моего дизайна, исполненные его художественным отделом.       — Я думал о чем-то более угловатом, — произносит Брайан, проводя пальцем по линиям, которые я набрасываю на странице. — И плотном.       — Вот так? — Я соответствующим образом корректирую дизайн.       — Ммм-хм. — Брайан целует меня в плечо, наблюдая, как я работаю.       Он осыпает меня поцелуями и одновременно озвучивает идеи, над которыми мы работаем. И то и другое мне очень нравится. Я люблю слушать, как он излагает мысли, почти так же сильно, как прикосновения его губ. И еще больше люблю, когда мы голые уютно прижимаемся друг к другу, как сейчас. Я собираюсь перейти к следующей панели, но вдруг моя рука замирает, пронзаемая пульсирующими вспышками боли.       — Блядь!       Пытаюсь согнуть пальцы, но они словно окаменели. Брайан резко выпрямляется и с беспокойством смотрит на меня, пытаясь взять за руку, но я отдергиваю ее. Кинжалы боли продолжают безжалостно вонзаться в мышцы, вырывая очередную порцию ругательств. Беспокойство, затопившее его глаза, превращается в острую, как бритва, подозрительность.       — Что, черт возьми, происходит?       — Моя покалеченая рука, — огрызаюсь я. — На что, черт возьми, это похоже?       — Уже четвертый раз на этой неделе, — кратко говорит он. Я стараюсь не реагировать, но мое непроницаемое лицо ни хрена не стоит, когда дело касается Брайана. Он хмуро смотрит на меня, повторяя: — Я прав?       Это восьмой, и это хуже, чем когда-либо, но я не собираюсь ему об этом говорить.       — Кто считает? — с плохой имитацией отстраненности лгу я.       — Черт возьми, Джастин… как давно все настолько плохо? — вздыхает он и берет мою руку.       — Я не знаю, — снова лгу я, еще менее убедительно, чем раньше. Брайан гневно смотрит на меня, я пытаюсь игнорировать его, но он настойчив, и я сдаюсь. — С тех пор, как переехал сюда.       Краем глаза я вижу, как у него отвисает челюсть.       — Ты, блядь, издеваешься надо мной?! — в ярости восклицает он.       — С какой стати мне «издеваться» над тобой?! Что, черт возьми, смешного в этом? — я вырываю у него руку.       — Ничего, — говорит он ледяным тоном. — Нет ничего смешного в том, что ты мне лжешь…       Точно так же, как его характер, очевидно, берет верх над ним, мой вскоре берет верх надо мной.       — О, конечно, как обычно, все касается тебя! — взбешенно огрызаюсь я. — Хорошая доза твоего эгоизма сотворит чудеса с моей покалеченой рукой. Держу пари, это то самое чудодейственное лекарство, которое я так долго искал!       Горько усмехаясь, Брайан вскакивает с кровати и хватает сигареты, брошенные на бюро.       — Когда ты собирался мне рассказать? — закуривая, рычит он.       — Ты достаточно хорошо знаешь, что у меня повреждена рука.       — Не надо… — он делает паузу, глубоко затягиваясь, и медленно выдыхает. — Не будь таким. Ты мог бы… ты должен был сказать, что это так сильно тебя беспокоит.       Я игнорирую его, растирая руку. Это не работает. Чертовски больно. Внутри начинает нарастать разочарование, и оно должно быть заметно, потому что Брайан немного смягчается. Он вздыхает и возвращается в постель, хотя и не садится вплотную ко мне.       — Забудь о картине для «Киннетика».       — Нет! — кричу я, отбрасывая блокнот в сторону здоровой рукой, поскольку покалеченная продолжает болезненно пульсировать. — Я хочу сделать это для тебя. Кроме того, я почти закончил, зачем бросать?       — Тогда нужно выбрать что-то одно, — парирует он. — Ты не можешь продолжать изнурять себя.       — Мне приходится, — бормочу я, повторяя слова, которые слышал от него миллион раз. — Ты это знаешь.       И я знаю, что он скажет дальше. Мы уже целую вечность уклоняемся от решения этой проблемы; я хочу, чтобы он еще раз обошел ее стороной, но Брайан этого не хочет и как кобра, наносит удар.       — Ты мог бы уйти из бара.       — Нет, я не могу, — утомленно отвечаю я.       — Ты можешь. Назови мне хоть одну вескую причину, почему нет?!       Высокомерие, сквозящее в его вызове, злит меня. Требуется чертовски много усилий, чтобы не взорваться.       — Я хочу позаботиться о себе сам, — стиснув зубы, выдавливаю я.       Брайан пристально смотрит на меня и указывает на мою руку, которая все еще болезненно сжимается.       — Это ты называешь заботой о себе?       Я смотрю на свою руку. Все действительно хуже, чем когда-либо, может быть, даже хуже, чем когда я впервые очнулся в больнице после нападения. Я перепробовал все, чтобы справиться с этим, но долгие смены в баре, и еще более длительные периоды в студии — это слишком. Плюс к этому, последние несколько недель я распаковывал коробки и собирал мебель, и вот результат: моя покалеченная рука едва функционирует.       Брайан снова психует, хотя и говорит менее сердито, но так же высокомерно, как и всегда.       — Сделай себе одолжение — уволься.       — Не могу, — бормочу я, злясь на него за то, что он продолжает настаивать (как будто это так просто!). И еще больше злюсь на себя за то, что звучу как заезженная пластинка.       Добром это не кончится. Я уже предчувствую одно из двух: либо мы будем ходить по кругу, все больше и больше распыляясь, пока не сорвемся друг на друга, либо одному из нас это надоест, он закроется, и мы проведем ночь в разных комнатах. История подсказывает, что эти два варианта развития событий наиболее вероятны. И я уже практически смирился с этим, но Брайан застает меня врасплох. Похоже, в последнее время у него появился настоящий вкус к подобному. Он отбрасывает высокомерие, сбрасывая его с обезоруживающей легкостью, касается моего колена и произносит мое имя почти невозможно нежным тоном:       — Джастин.       Это не только привлекает внимание, но и вытягивает из меня всю злость.       — Что?       — Не мог бы ты сделать одолжение и посмотреть на меня, чтобы мы могли откровенно поговорить об этом?       На кончике моего языка вертится какое-нибудь ехидное, раздражительное замечание в отместку, но я гляжу на него и вижу его взгляд. Выражение его лица даже мягче, чем голос; оно полно нежности и заботы. Желание спорить полностью улетучивается. Я поворачиваюсь к нему лицом и протягиваю руку, чтобы он помог мне. Брайан начинает массировать пальцы, перемежая с поцелуями. Я почти таю. Почему, ну, почему я защищаюсь? Я позволяю призрачной стене между нами рассыпаться в прах, подвигаясь ближе.       — Я не хочу присасываться к тебе, как пиявка, как всегда это делаю.       Брайан вскидывает голову, хмуро глядя на меня с искренне озадаченным выражением.       — С каких это пор ты «присосался» ко мне, как пиявка? — спрашивает он.       — С тех пор, как мы встретились, — тихо говорю я.       — Это чушь собачья, — резко вздыхает он.       — Это правда. Я чувствую себя так, словно пользуюсь тобой…       — Я похож на человека, которым можно пользоваться? — Брайан строго смотрит на меня. — Каждый цент, который когда-либо давал тебе, я хотел отдать. — Он чертыхается, пристально глядя на мою руку, постепенно усиливая давление на ладонь. — Мы почти поженились. То, что принадлежит мне, было бы твоим.       — Но мы не женаты, — тихо говорю я. — И не собираемся жениться.       — И что? Мы же партнеры, верно?       Он смотрит на меня умоляюще. В его взгляде есть намек на что-то скрытое — это страх? Он думает, что я отдаляюсь от него или что-то в этом роде? Но дело совсем не в этом. Поэтому я спешу подтвердить это и развеять его опасения.       — Верно. Мы партнеры, — решительно соглашаюсь я.       — Тогда позволь мне помочь тебе. Уходи из бара.       Услышав эти слова, понимаю, что именно этого я хочу. Ненавижу бар. И Брайан знает, что, несмотря на жизнерадостный вид, который часто напускаю на себя, я ненавижу бар. Грязный, гнилостный, и с ним утомительно справляться. Я устал от долгих смен. Сыт по горло тем, что полагаюсь на чаевые от скупого круга клиентов. Я впадаю в глубокую депрессию, слушая, как другие сотрудники говорят, что приехали в Нью-Йорк, чтобы стать художниками, музыкантами или актерами, хотя совершенно очевидно, что это не так. Это заставляет чувствовать, что я тоже застряну там. Черт возьми, я охуенно ненавижу бар. И все же я не знаю, правильно ли с моей стороны уходить. Неловко ерзая, я качаю головой и в миллионный раз повторяю:       — Не могу.       Брайан усмехается — не злобно, просто недоверчиво. Ему очевидно, что все это чушь собачья.       — Почему нет? Мог бы сосредоточиться на искусстве. Ты ведь за этим приехал сюда, верно?       — Да.       Рука начинает расслабляться. Брайан подносит его к губам и целует костяшки пальцев.       — Позволь мне сделать это для тебя. Уходи из бара, я с радостью буду поддерживать тебя столько, сколько нужно.       — Я не знаю, — смотрю на него, пытаясь понять, как сказать «да», не чувствуя себя полным паразитом. Опять же, он прав — я приехал сюда, чтобы познакомиться с миром искусства. Бар с его вечно липкими полами и отчетливо тоскливой атмосферой был поразительно далек от того, что я надеялся найти в Нью-Йорке. Думаю о картине, которую пишу для «Киннетика», оставленной в моей студии, раздражающе незавершенной. Я мог бы закончить ее несколько недель назад, если бы не смены, которые проводил в баре, собирая чаевые на аренду студийного помещения.       — Мужчина должен знать, когда просить о помощи, верно? — он многозначительно похлопывает меня по руке. — Похоже, сейчас самое время, Солнышко.       Я вздыхаю и заползаю в его объятия, поворачиваясь так, чтобы откинуться, прислонившись спиной к его груди. Брайан обнимает меня за талию и крепко прижимает к себе. Я наслаждаюсь его теплом и биением сердца за спиной.       — Мне нужно подумать об этом, — через некоторое время говорю я. — Но, гипотетически, если бы я принял твое предложение, это было бы лишь временным решением. Если моя работа куда-нибудь приведет…       — Что так и будет, — решительно перебивает он.       Это меня немного подбадривает.       — Если это произойдет, — улыбаясь, продолжаю я, — как только я начну зарабатывать деньги, мы пересмотрим условия. Я хочу, чтобы мы были равны — и не хочу вечно быть у тебя в долгу.       — Ты никогда там не был. Что мое, то твое. — Брайан целует меня в макушку.       Он берет пачку сигарет и предлагает мне. Я вытаскиваю две и вручаю одну ему, позволяя прикурить обе. Брайан отодвигается к изголовью кровати, прислоняясь к нему. Я ложусь, закидывая свои ноги поверх его, смотрю в потолок и курю.       — Джастин, — внезапно говорит он тихо, но очень серьезно.       Я бросаю на него взгляд.       — Да?       — Насчет того, что я сказал о том, что мое — твое…       Теперь голос звучит по-настоящему серьезно. Я приподнимаюсь на локтях и смотрю на него.       — Что?       — Если со мной когда-нибудь что-нибудь случится, — говорит он, рассеянно глядя на тлеющий кончик своей сигареты, — тебе следует знать, что все достанется тебе и Гасу.       У меня в животе возникает неприятное ощущение. Я не думал о подобных вещах с тех пор, как Брайан выздоровел. Искушение спросить, беспокоится ли он об этом снова, вертится на кончике языка, но в последнее время он был предельно откровенен. Уверен, что если бы что-то происходило в плане здоровья, он бы дал мне знать. И все же при мысли о том, что я могу потерять его, по спине пробегает холодок. Парадоксальным образом к этому присоединяется теплый румянец, заливающий мое лицо; я действительно тронут его признанием.       — Правда? — слегка улыбаясь, спрашиваю я.       — Куда бы еще я хотел все отдать? — фыркает он, затем усмехается: — В ЦГЛ?       — Что, если я возьму то, что ты мне оставишь, и пожертвую им? — смеюсь и поддразниваю я.       — Тогда я буду преследовать твою задницу с того света, — угрожает он с задумчивым хмурым взглядом, и шлепает меня по ноге, когда я начинаю хихикать.       Я беру его за руку и провожу кончиками пальцев по костяшкам.       — А что? Может быть весело. Это, безусловно, неизведанная территория, а у нас осталось не так уж много подобной.       Брайан смеется, поворачивает голову и улыбается мне.       — О, Солнышко, как мило и невинно с твоей стороны. Есть много территорий, которые мы еще даже не наметили.       Звучит многообещающе. Я наклоняюсь и кладу остатки своей сигареты в пепельницу на тумбочке.       — Правда? — спрашиваю я, ухмыляясь. Он похотливо возвращает ухмылку. Я сажусь и подвигаюсь ближе, протягивая руку. Он передает мне свою сигарету, и я делаю затяжку. — Ты что-то скрывал от меня, Кинни?       — Я ждал своего часа, — говорит он, медленно проводя рукой по моему бедру. — Кроме того, ты молод… Я не хотел идти ва-банк слишком рано и перегружать твою хорошенькую маленькую белокурую головку.       — Пошел ты, — смеюсь я, шлепая его по ноге. — Скажи мне, чего мы еще не пробовали.       Брайан тушит сигарету, улыбается, сверкая глазами, и начинает осыпать поцелуями мое плечо.       — А почему бы мне тебе не показать? Иди и возьми мой ноутбук.       Я вскакиваю с кровати, и он шлепает меня по заднице, восхитительно сильно. Я фыркаю и иду за компьютером, возвращаясь с ним в кровать. Брайан притягивает меня в свои объятия, позволяя снова прижаться к себе. Я включаю ноутбук, а он опускает голову и утыкается носом в мою шею.       — Поговорим о неизведанной территории? ***       Уже на следующий день, как только я прихожу на работу в дневную смену, чувствую, что ботинки прилипают к полу. Фирменный затхлый запах проникает в ноздри, вызывая у меня тошноту. Там стоят стопки стаканов и тарелок, ожидающих, когда их разнесут по местам, нагроможденные из-за спешки с обедом; от одного их вида чувствую себя измотанным.       Пока я тащусь по липкому, вонючему, убогому помещению, Кори непрерывно ноет о своем последнем неудачном прослушивании и о том, как мало смен дает ему менеджер, — через полчаса у меня раскалывается голова. Несколько постоянных клиентов приходят и оставляют щедрые чаевые, но по большей части это жалкие гроши. У одного парня хватает наглости оставить смятый доллар на счете в восемьдесят баксов; что еще хуже, он бросает жалкие чаевые в свой почти пустой пивной стакан, позволяя им утонуть в пойле. Я ненавижу себя за то, что думаю как их оттуда достать. Требуется больше времени, чем я хотел бы признать, чтобы убедить себя, что оно того не стоит. Но вижу, как Кори выуживает доллар, вытирает насухо о фартук и засовывает в карман. Это как удар под дых.       Когда очередной клиент плюет в меня без видимой причины (кроме того, что он пьяный мудак), я достигаю своего предела. Я мог бы работать над картиной для Брайана, но вместо этого счищаю с футболки отвратительную смесь джина, табака и слюны. На полпути к удалению пятна руку сводит судорогой и она становится бесполезной. Нахуй это. Нахуй это! Пришло время обратиться за помощью. Клянусь, бар как будто сговорился с Брайаном, чтобы убедить меня уволиться. Нет худа без добра (каким бы блеклым и мрачным оно не было), но Кори чуть не плачет от радости, когда я предлагаю ему остаток своих смен. Разобравшись с этим, ухожу так быстро, как только могу, ни разу не оглянувшись.       Я миную несколько кварталов, чтобы встретиться с Брайаном, который скоро должен закончить работу. Он выходит из здания заметно развязной походкой. Очевидно, в его рабочий день никто на него не плевал. Стряхивая с себя горькие воспоминания о дерьмовом дне, я улыбаюсь Брайану и протягиваю кофе, который купил по пути.       — Кофе?       — Пожалуй, — Брайан забирает у меня стаканчик. — Разве ты не должен работать? Я думал, ты допоздна проторчишь в этой дыре.       — Кори взял мою смену, — ухмыляюсь я и добавляю: — Кори берет на себя все мои смены. Я ушел.       Брайан улыбается и наклоняется ближе.       — Хороший мальчик, — бормочет он прямо перед тем, как поцеловать.       — Это спорно, — смеюсь я. Брайан фыркает и прижимается еще одним поцелуем к уголку моего рта. Я обнимаю его за талию, и мы идем к метро. — Как прошел твой день?       — Хорошо, — отвечает он, вдыхая аромат кофе. — И еще лучше, теперь, когда я знаю, что ты не будешь гнить в этой крысиной норе.       — Ты помнишь сделку, верно?       — Сделка, — вторит Брайан, притворяясь совершенно невежественным. — Какая сделка?       — Брайан, — недовольно ворчу я, дергая его за рубашку сзади. — Сделка!       — Верно, сделка, — он улыбается сам себе, затем ласково смотрит на меня и говорит: — Как только ты начнешь зарабатывать деньги, мы пересмотрим условия.       — Как только я начну зарабатывать деньги, мы пересмотрим условия, — непреклонно повторяю я, возвращая ему улыбку. — Я хочу, чтобы мы были равны.       — Мы, — тихо отвечает он, делая еще один глоток кофе. — Это хорошо.       — Дай мне, — я протягиваю руку за стаканом. Он закатывает глаза, но, тем не менее, передает его мне.       Мы спускаемся в метро как раз к прибытию поезда. Час пик, и люди плотно набиваются в вагон. В итоге я оказываюсь зажатым между Брайаном и дверью, что, кажется, ему очень нравится. Он ухмыляется, проталкивая свое колено между моими, прижимая еще ближе к двери. Поскольку никто не обращает на нас внимания, я хватаю его за рубашку и притягиваю к себе, сокращая то небольшое расстояние, которое осталось между нами, срывая быстрый поцелуй.       — Как насчет того, чтобы сесть на поезд прямо до Бруклина? — играя с его галстуком, предлагаю я. — Там есть стейк-хаус, который, думаю, тебе понравится. Мы могли бы поужинать, сесть на поезд до моста, а оттуда пойти домой пешком.       — Звучит… романтично, — бормочет Брайан с дразнящей улыбкой.       — Так и есть, — говорю я, похищая еще один поцелуй. — И это будет моим угощением. Я плачу, а ты затыкаешь свой чертов рот и позволяешь мне заплатить, — настаиваю я твердым тоном. .       — Кто я такой, чтобы спорить? — целует меня в щеку он.       — Хороший мальчик, — хвалю я, улыбаясь ему.       — А вот это действительно спорно, — улыбается он в ответ.       — Действительно, — соглашаюсь я, смеясь, когда он еще сильнее прижимает меня к двери. — Действительно, спорно. ***       Мне еще предстоит обсудить это с Даф, которая является экспертом в подобных вопросах, но думаю, что сегодняшняя может стать одной из самых романтических ночей, которые мы с Брайаном провели вместе.       Мы идем рука об руку по Бруклинскому мосту, черт возьми, а впереди, словно оазис, раскинулся освещенный горизонт Манхэттена. Никто из нас не чувствует необходимости спешить; мы оба были безумно заняты всю неделю, почти не проводя времени вместе. Приятно наконец-то оказаться вдвоем, поэтому мы не торопимся и наслаждаемся медленной прогулкой.       Мы останавливаемся посередине моста, чтобы я мог сфотографировать виды. Я бы хотел нарисовать это, причем идеально, когда придет время. А пока я выуживаю камеру из кармана куртки, Брайан прислоняется к перилам и поддразнивает:       — Я удивлен, что ее не украли в твои последние минуты в той выгребной яме.       — Пожалуйста, можем мы забыть о баре? Я очень стараюсь стереть память о нем из своего сознания.       Он улыбается и кивает. Я делаю быстрый снимок горизонта, а затем убираю камеру обратно в карман. Брайан наслаждается видом, прислонившись к перилам, не спеша продолжать путь, и я присоединяюсь к нему, прижимаясь к теплому боку.       — Я действительно рад, что ты здесь, со мной.       — Ты постоянно это говоришь, — слегка хмурится Брайан.       — Настолько рад, — пожимаю я плечами. — Просто хочу, чтобы ты знал, как сильно я это ценю.       — Нет, ты продолжаешь говорить так, будто не можешь в это поверить, — слегка качая головой, произносит он.       — Это не…       «Правда» — собираюсь сказать я, но это было бы ложью, и Брайан это знает. Он прерывает меня тихим «Джастин».       Это все, что мне нужно, чтобы признаться. Полагаю, я в долгу перед ним. На самом деле, я знаю, что в долгу. Учитывая все, что он для меня сделал, я должен быть честен.       — До того, как ты переехал сюда… Я волновался… — Я нервно смеюсь и вздыхаю. — Волновался, что мы будем отдаляться друг от друга. Или что это станет слишком сложно, и мы сдадимся.       — А мы бы сдались? — спрашивает Брайан, явно прочитав мои мысли.       Я толкаю его в плечо.       — Хорошо, я волновался, что ты это сделаешь. Мне жаль.       Брайан на мгновение встречается со мной взглядом, и возвращается к созерцанию горизонта.       — Я думал об этом.       Оу. Хотя я часто беспокоился, что это может произойти, в конце концов мне всегда удавалось отговорить себя от этой мысли. Слышать признание в этом, немного больно. Я пытаюсь скрыть, насколько это ранит.       — Ты сделал бы это? — спрашиваю я самым спокойным голосом, на который способен.       Он придвигается ближе ко мне так, что моя левая рука вплотную прижимается к его правой.       — Иногда мне приходила в голову мысль, что тебе будет лучше без меня. Что ты заслуживаешь двигаться дальше, жить своей жизнью…       — Я хочу, чтобы ты был в моей жизни, — решительно перебиваю я. — Я люблю тебя!       Брайан смотрит на меня и улыбается. Его искренность успокаивает; яркость согревает.       — Да, теперь я понимаю, — мягко говорит он. — Но когда мы были порознь, это было легко забыть. Я думал, может быть, ты будешь счастливее…       — Не был бы!       — Могу я закончить? — он поднимает брови, глядя на меня. Я пожимаю плечами и пытаюсь держать рот на замке. Брайан нежно целует меня в плечо и говорит: — Были времена, когда я думал о том, чтобы сдаться. Но потом ты приезжал, или я приезжал, или ты звонил, или Дафна приходила с подарком — хотя присутствия Дафны достаточно само по себе — и все это служило очень значимым напоминанием о том, что я хотел быть с тобой. Хочу. Я хочу быть с тобой.       — Я тоже хочу быть с тобой, — опускаю голову и тихо признаюсь: — Это больно — быть так далеко от тебя. Я все время хотел вернуться домой.       Брайан обнимает меня за талию.       — Это твой дом. Ты подходишь этому городу, Солнышко. Я вижу это, Дафна видит, Линдси видит. Если ты спросишь меня, — это триединство.       — Так и есть, — смеюсь я, прижимаясь к нему. — Знаешь, ты тоже ему подходишь.       — Знаю, — говорит он с огромной уверенностью.       Я наблюдаю, как он смотрит на горизонт; он такой красивый и вдохновляющий, и больше, чем когда-либо прежде, действительно чувствую, что он мой. Я не могу вспомнить время, когда мы были настолько открыты друг с другом. На мгновение задумываюсь, что было бы, если бы я остался в Питтсбурге, если бы мы поженились, если бы переехали в поместье. Было бы так? Понятия не имею. Сейчас все это кажется таким далеким. Я не раз чувствовал себя виноватым за то, что предпочел ему Нью-Йорк, за то, что позволил себе разрушить его жизнь, переехав сюда, за то, что оставил наших друзей и семью… но сегодня этой вины уже нет. Мне нужно сказать ему это; нужно, чтобы он знал, как много это значит для меня.       — Я действительно рад, что ты здесь. Рад, что мы не разошлись и не сдались. Это… — я изо всех сил пытаюсь произнести следующую фразу, чувствуя себя немного глупо. — Это разбило бы мне сердце.       И меня шокирует до глубины души, когда Брайан в конце концов отвечает:       — Это разбило бы и мое.       На мгновение я разрываюсь между воспоминаниями о Брайане, который не верил в любовь и отношения, не говоря уже о разбитых сердцах, и о Брайане, который стоит рядом со мной сейчас, открывая свое сердце. И не успеваю примирить эти противоречивые представления прошлого и настоящего о человеке, которого люблю, — Брайан снова удивляет меня очередным приступом честности.       — Когда ты прислал мне ту картину, я понял… Не хочу превращаться из партнера в незнакомца. Я не думаю… — он на мгновение замолкает, склоняя голову, чтобы посмотреть на воду внизу. Я слегка касаюсь пальцами его запястья, и это, кажется, побуждает его продолжить: — Знаю, я бы выжил, но не знаю, стоит ли это того. — Охваченный нежностью, я обнимаю его. Тяжело выдохнув, он шепчет мне на ухо, так же как около развалин, ранее известных как «Вавилон», почти год назад: — Я люблю тебя.       — Я тоже тебя люблю, — шепчу я в ответ, прижимаясь лицом к его плечу. Рука останавливается на моем затылке, не позволяя отстраниться, и успокаивающе поглаживает мои волосы. — Спасибо за все это.       — И тебе спасибо, — отвечает он так тихо, что я почти не слышу слов. Обнимаю его крепче, и мы остаемся стоять посреди моста, держась друг за друга, потерянные для окружающего мира. ***       Две недели спустя я заканчиваю картину для «Киннетика». Мне потребовалась вечность, чтобы довести ее до совершенства, но в итоге все получилось. Брайан уехал на неделю в Питтсбург, и возвращается сегодня вечером как раз к ужину. Я провожу день, готовясь к идеальной встречи. Покупаю бутылку вина (то, которое он любит больше всего), готовлю ужин (лазанью, одно из его любимых блюд) и слежу за тем, чтобы квартира была в идеальном состоянии. Я нанимаю Джейд и Кори, чтобы они помогли мне перенести картину из студии в квартиру, где ставлю ее в гостиной, прямо у камина. Это будет первое, что он увидит, когда войдет. Надеюсь, ему понравится, и это то, что он ищет.       Как я и ожидал, как только Брайан приходит домой, он сразу замечает картину и тянется к ней. Не могу сказать, что он думает, не сразу — его лицо ничего не выражает. Он изучает ее, с интересом разглядывая холст. Я покрыл его яркими, смелыми мазками краски всех мыслимых цветов; они расходятся к углам холста, как языки пламени, плавно перетекая оттенками друг в друга. Центр холста отмечен ярко-белой буквой «К», очень похожей на те, что можно увидеть на его визитных карточках и на веб-сайте «Киннетика». Пока он изучает картину, я рассказываю о ней, объясняя технику, как я стремился к преемственности с остальным брендингом компании.       — Я хотел что-то элегантное и красивое, но привлекательное и зажигательное, — я переплетаю свои пальцы с его и сжимаю их. — Как ты.       — Это идеально, — Брайан отрывает взгляд от холста и улыбается.       — Правда? Я могу все переделать, попробовать что-то новое.       — Не меняй ничего. Не нужно новое, — он удивленно качает головой и твердо говорит: — Это именно то, что я искал. А теперь иди сюда.       Смеясь позволяю ему заключить себя в объятия. Он поднимает меня и коротко целует.       — Питтсбург передает привет.       — Это мило, — бормочу я, откликаясь на его пылкие объятия. Снова целую. Он на вкус как кофе, табак и Брайан — не могу насытиться. — Я скучал по этому рту, — между поцелуями шепчу я.       Брайан тихо смеется, углубляя поцелуй. Я погружаюсь в него, погружаюсь в его присутствие. Он здесь, мы вместе, и я не могу быть счастливее. *День Госпо́день — время явного вмешательства Бога в человеческую историю. Слово «день» не следует понимать буквально, в этом случае оно используется в значении «период».