Джудит

      Ты уходишь лодочкой по реке,

И тебя рассматривают века.

Кто не обжигался на молоке,

Не боится мёда и молока.

      — Знаете, мне всё-таки кажется, что этому миру скоро придёт конец, — они стоят на мостике посреди какого-то парка. Вокруг — предлето, зелень и шумящая листва. Майская духота. Воздух, пахнущий солнечным ударом.       Кругом — полуулыбка странной дамы, встреченной Мастер на Патриарших пару дней назад. От неё тогда ещё слабо пахло абрикосовой, почему-то тёплой и окровавленной.       В бликах воды под ними — кошачьи глаза. У Мастер день ото дня мигрени всё сильнее, поэтому она этому даже не удивляется.       — Вы и правда так думаете? — у дамы (Мастер нарочно отказывается спрашивать её имя и именовать её что «госпожой Воланд», что «профессором», хотя визитка жжётся сквозь внутренний карман тонкого пиджака и попахивает дымом) глубокий голос, алые губы и выдержанность джина в стане и всём организме. Дорогая шерстяная ткань явно мужского костюма углами выписывает её хищную суть.       Не джин, господи, нет. Абсент, выкрашенный углём и пеплом. Кровавое вино.       — Нам предрекали конец на изломе века, хотя это было полнейшей бессмыслицей. А сейчас… весь мир словно бы сходит с ума. Ещё с войны, — Мастер ломает пальцы, щёлкая костяшками, словно деревянными шариками. Щёлк-щёлк-щёлк.       Интересно, с каким звуком будет ломаться мир, когда Геенна огненная всё-таки вырвется наружу?       — Люди всегда были до известной меры безрассудны. И предпочитали грубую силу уму и словам.       — Люди придумали шахматы.       — И проиграли в них дьяволу.       — Уже нет.       Заветный мячик скачет между ними, и неясно, какой у этой игры счёт. Одно только ясно — инициатива в руках Мастер не была ни разу.       — А вы бы хотели со мной сыграть? — дама тянет губы в вежливой улыбке, но интереса за ней столько — что была б её воля, накинулась и вцепилась бы в тот же миг. Но нет, держит себя в стальной узде. Мастер сглатывает.       — Вы не станете играть со мной просто так. А поставить на кон мне нечего.       Мастер практически не врёт. После уничтожения «Пилата» у неё и правда ничего нет. Скорее всего, скоро и её самой на земле не останется. В глазах напротив — неудовольствие и тоска по ушедшей из пальцев добыче.       Дама явно показывает больше, чем должна бы, но меньше — чем хочет на самом деле. Между этими «должна» и «хочет» такая пропасть, что не всякой птице хватит сил только подняться на ту высоту, с которой будет видно её края.       — Вы можете поставить на кон обещание, — дама — нет, чёрт с ней, уже профессор — цепкая, задумавшая очередную шалость, подавляющая своим ластящимся интересом и желанием вгрызться в чужой кадык, чтобы распробовать до конца — делает томную паузу. Московская майская духота тут же иглами впивается в виски. И вокруг — зловещая ти-ши-на. — А там как-нибудь сочтёмся. Хотите?       — Мне кажется, что у меня нет времени, чтобы дожить до этого момента, — сама ставит на себе жирный серпасто-молоткастый крест Мастер, и мир вновь оживает жарой и звуками. И часы в нагрудном кармане снова стучат. — Но за предложение спасибо.       «Вывернулась» — повисает между ними, и эта нить недосказанности ласкает и режет похлеще поцелуя посреди перестрелки.       — Хотите, избавлю вас от вашего Олоферна? — дама прикусывает губу, соблазняет определённо, и Мастер позволяет себе на миг представить, как её сильные руки с словно бы вырезанными костяшками вспарывают горло Латунскому, прячут в мешок с розовыми лепестками, миндалём и пахлавой, а потом достают — уже в подвальчике Мастер, где на медвежьих шкурах она будет ждать свою новоявленную Юдифь.       — Не стоит. На его место придут слишком многие другие, — Мастер закуривает, не спрашивая дозволения, и практически чувствует горячий взгляд, облизывающий её пальцы, касающиеся губ.       — Но он вас убьёт.       — Увы, человек смертен. Но это только полбеды…       — Иногда он бывает внезапно смертен, вот в чём фокус, — тянет губы в подобии сладкой всенамекающей улыбки профессор, и Мастер внезапно осознает, что дни Латунского только что были сочтены. Что ей что-то пообещали, хотя она ничего не просили. И что у неё только что сняли с языка фразу, которую она только что придумала.       В глазах напротив — смеющийся ответ на невысказанный вопрос. И подтверждение обещания.       Мастер не чертыхается и не божится только потому, что не может выбрать, что хуже, и только втягивает в себя горечь ставшего вдруг фимиамным дыма.       — Всё-таки хотите уподобиться Юдифь? — спрашивает она пару мгновений позже, когда дым выходит из лёгких прочь.       — Иногда неплохо и тряхнуть стариной, — кивает госпожа Воланд, и Мастер загривком чует, что она не шутит. За её плечами — не одна сотня лет, и явно с десяток лично упокоенных Олофернов. Мастер хочет преклониться ей, по крайней мере за опыт и возраст, и обрывает сама себя — цепкие глаза видят все её мысли, а получить от… женщины, которая сейчас так легко пообещала убийство, по крайней мере нерационально.       — Прах к праху.       — Будет день и будет пища, — кивает ей дама, и Мастер правда не знает, о чём они говорят.       Но зато она чувствует, какая именно идея зреет у неё в голове. Её за это точно не упекут в больницу. Её за это расстреляют, а потом, лет через сто, если текст доживёт, вознесут на Олимп.       Мастер почему-то уверена, что её личная Юдифь об этом позаботится.       — Может быть, чаю? — предлагает она, ни на что не надеясь, кроме как понравится всем чертям в омутах глаз напротив. — У меня. Тут недалеко.       — С удовольствием, — урчит её странная собеседница, госпожа Воланд, и провожает взглядом окурок, который с щелчком отправляется в воду.       Мастер думает, её партия ещё не окончена. Госпожа профессор знает, что такой интересной игры у неё давно не было.

Не боись, пожалуйста, не боись.

Пусть в слезах сожженные города

Утопают сами и тянут вниз,

Но что тебе вода?