Последнее дело обречённой

— Хорошо тебе отдохнуть, Мизуки, — привычно говорит Эна, отстёгивая ремень безопасности и выходя из машины. — И тебе, будь осторожна! — с лёгкой, почти автоматической улыбкой отвечает офицер, провожая её взглядом. И вот он остаётся один. Тишина в салоне становится абсолютной. Ни музыки, ни лишних шумов — даже мысли, кажется, замирают, уступая место пустоте. Он трогается с места, и тёмный интерьер машины периодически прорезают мелькающие за окном уличные фонари. Их мимолётный свет на мгновение высвечивает его лицо, заставляя розовые глаза холодно блестеть, прежде чем снова погрузить их во мрак. Время только к половине девятого. Работы — на всю ночь. Сегодняшний вечер, а возможно, и большая часть ночи пройдёт за бумагами, а не за лишением жизней. Скучно? Ещё бы. Зато это даёт шанс перевести дух и хоть как-то расслабиться, не напрягая тело до предела. Машина замирает на своём законном месте у участка. Фары гаснут. Мизуки выходит, не оглядываясь, и направляется ко входу. Он проходит мимо дежурного, молча вкладывает тому в руку ключи и, на ходу поправляя галстук, устремляется в сторону кабинета Йоисаки. Всего лишь взять документы. Выполнить задание от Кей. Очередной виток привычной, бездушной машины. Фигура Мизуки замерла у двери в кабинет начальницы. Ни секунды раздумий — лишь чёткое, отработанное движение. Дверь бесшумно поддалась, впустив его внутрь. Вид сонной Канаде был для него привычным, но от этого не менее щемящим. «Ей бы отпуск… или хотя бы пару дней, чтобы просто выспаться», — промелькнуло в голове. Но о таком при их графике можно было лишь мечтать. Она даже не заметила его появления. Голова была низко опущена над бумагами, а свет настольной лампы выхватывал из полумрака лишь её уставшие пальцы, ставящие на документах печати. Она вздрогнула, лишь когда на её плечо легла чья-то рука, слегка подталкивая. — Кей? Ты снова засиделась в пятницу? — тихо спросил юноша, наклонившись, чтобы поймать её взгляд. — А? Ах… Амиа, это ты, — Канаде тяжело вздохнула, и на её губах дрогнула слабая, измученная улыбка. — Я и забыла, что ты должен был вернуться. Пришёл за бумагами, да? Подожди секунду. Она поднялась с места и направилась к матовому стеклянному шкафу, доставая оттуда стопку папок. Развернувшись, она встретилась с ним взглядом. Акияма лёгкой походкой приблизился и принял документы. Дело было сделано, можно было уходить… но он задержался. — Я могу доделать за тебя, Кей. Тебе правда стоит отдохнуть. Да, Юки нет на месте, но я всегда могу её подменить, — он покачал головой и тихо рассмеялся. — У меня впереди ещё целая ночь, особенно на раздумья. Поверь, если позволишь мне взять твою работу, я буду только благодарен. — Уверен? — она помедлила, в её глазах мелькнуло недоверие, смешанное с тихой надеждой. Дел невпроворот, но часть из них она и сама бы одолела. — Ладно… если настаиваешь. Я выделю тебе то, что нужно подписать и сдать к утру… — Канаде снова улыбнулась, на этот раз чуть теплее. Давно никто не предлагал ей помощь. — Спасибо, Амиа. Я это ценю. Они обменялись улыбками, и в этом мгновении не было ни начальницы и подчинённого, ни преступников — только двое людей, знакомых так давно, что забота друг о друге стала для них таким же инстинктом, как дыхание. Канаде взяла со стола ещё несколько папок и вручила их офицеру. Тот принял их, и в лёгком касании их пальцев был целый невысказанный диалог. На часах — без пятнадцати девять. По расчётам, Мафую уже должна возвращаться с задания… Мизуки терпелив. Он не притронется к работе, пока не будет уверен, что Йоисаки благополучно отправлена домой — отдохнуть, выспаться, прийти в себя. Он сидел на стуле напротив, абсолютно спокойный, словно мысль о том, что для Эны счёт, возможно, идёт на дни, не терзала его изнутри. Наконец Канаде надела лёгкую куртку, перекинула через плечо сумку и кивнула: можно выходить. Остановившись в коридоре, Акияма наблюдал, как щёлкает замок, а ключ исчезает в её кармане. И будто по сценарию, в эту самую секунду распахнулась входная дверь, и на пороге возникла Асахина. — Как раз вовремя. Ну, раз за тобой пришли, могу только попрощаться, — тихо рассмеялся он, разводя руки для короткого прощального объятия. — Угу. Если будут проблемы, пиши мне или Мафую, — она обняла его на прощание и отстранилась, уже направляясь к выходу и помахивая рукой через плечо. — До понедельника, Мизуки. Он помахал в ответ, провожая взглядом уходящую пару. И в обычно бесстрастном взгляде Мафую ему почудилась тончайшая нить благодарности. Со стороны — не заметить, но он-то знал: если кому и удавалось уговорить их упрямого лидера передоверить дела и позволить себе отдых, так это вызывало у Юки тихое, глубокое одобрение. Что ж, теперь Мизуки снова остался наедине с кипами бумаг. Взглянул на телефон: 21:13. До полуночи ещё уйма времени. Шанс успеть всё до двенадцати был высок — можно было не спешить и не нервничать. Он дошёл до своего кабинета, сел за стол, разложил перед собой папки. Рука сама потянулась к ручке. Обычно строки в отчётах расплывались перед глазами, но сегодня… сегодня ему с непривычной лёгкостью удавалось сохранять концентрацию. Впервые за долгое время ночь, возможно, будет тихой. Да, конечно, для исполнения миссий от Кей главными инструментами были именно Амиа и Юки, но в городе действовали и другие, мелкие пешки, делавшие ту же грязную работу, хоть и куда менее изящно. Самое главное, что всё это оставалось нераскрытым. Пока что… Документ за документом ложился в стопку исполненных. В голове, вопреки воле, всплывали обрывки прошлого — того времени, когда Акияма был ещё тем самым порядочным офицером в синей форме. Ловил карманников, разнимал пьяные драки, патрулировал улицы с наивной верой в то, что закон — это не просто текст на бумаге. Но потом всё пошло под откос. В день, когда старшим участковым стал Кайто, привычный мир начал рушиться с пугающей скоростью. Сначала всё казалось даже лучше — появился порядок, ясность, эффективность. Но вскоре Мизуки с ужасом заметил перемены в Канаде. Её мягкость и спокойствие сменились ледяной отрешённостью. Разговоры с ней теряли всякий смысл; она будто отдалялась, прячась за стену, которую не мог преодолеть даже он. Она стала задерживаться после смены, оправдываясь ворохом бумаг, а в её глазах поселилась тень, которой раньше не было. Мафую пала следующей. Не прошло и недели, как в её фиолетовых глазах, всегда таких ясных, пусть и отстранённых, не осталось ничего, кроме бездонной пустоты. Она и раньше была тихоней, но после нескольких бесед с синеволосым командиром в ней прорезалась чужая, отточенная агрессия. И тогда до Мизуки наконец дошло — это не просто совпадение. Это система. И самой страшной стала та ночь, когда Кайто вызвал и его. Не приказывал, не угрожал. Он предложил. Положил перед ним папку с фотографиями нераскрытых дел, с лицами тех, кого система «защищала», и спросил тем своим, безжизненным, как сталь, голосом: «Сколько ещё таких же, как он, должны коллекционировать бабочек в морге, офицер, прежде чем вы поймёте, что ваша доброта — соучастие?» Это воспоминание всплыло у него в голове.

***

Год назад. Поздний вечер. Кабинет Кайто. Воздух в кабинете был стерильно-прохладным, а зашторенное окно глушило шум города, оставляя лишь гнетущую тишину. Она висела между двумя фигурами: офицером и его новым командиром. Идеальная осанка Кайто, его сложенные руки и пронзительный взгляд заставляли Мизуки внутренне съёжиться, хотя голос синеволосого звучал на удивление спокойно. — Не стоит нервничать. Я вызвал вас не для выговора, — его ледяные глаза медленно скользнули по безупречной форме юноши, будто оценивая новый инструмент. — Офицер Акияма. Вы демонстрируете не столько эффективность, сколько… разочарование. Система, которой Вы служите, уже не раз вас подводила. Не так ли? Слова прозвучали как удар ниже пояса. Мизуки, тогда ещё не носивший маску «Амиа», замер, сумев лишь растерянно моргнуть. — Простите, я не совсем понимаю… — его голос дрогнул. — Вы выполняете свою работу. А они — насмехаются над вами. Над законом. Те, кого вы сажали, выходят по УДО и снова грабят, насилуют, убивают. Вы — идеалист. Вы верили, что можно всё исправить, играя по правилам. Но эти правила… — Кайто плавным движением положил перед ним папку, — …пишутся теми, кто их же и нарушает. Взгляните. Акияма с опаской взял папку и открыл её. Внутри — дело на педофила-рецидивиста, которого он трижды лично задерживал. И которого трижды отпускали «за недоказанностью». А неделю назад тот изнасиловал и убил двенадцатилетнюю девочку. От прочитанного у юноши перехватило дыхание, зрачки сузились от ужаса. Он поднял на Кайто потерянный взгляд, безмолвно моля о опровержении. В ответ — короткий, безжалостный кивок. — Он коллекционировал бабочек. Её нашли в канализационном коллекторе. Система, которой вы так преданно служите, спасла его. А её — нет. Вы и дальше хотите быть слугой такой системы? Или… вы хотите настоящего правосудия? Мизуки молчал. Его пальцы с такой силой впились в папку, что костяшки побелели. В памяти всплывали десятки лиц — подлецов и негодяев, которых он с таким трудом задерживал, зная, что они снова выйдут. Ощущение собственного бессилия было горше любого поражения. — И… что вы предлагаете? — его шёпот был полон сдавленной ярости и отчаяния. — Я предлагаю не бороться с системой. Я предлагаю… возглавить её изнутри. Есть болезнь, которую не вылечить таблетками. Нужна хирургия. Мы — хирурги. Удаляем раковые клетки, которые система упорно защищает. Обеспечиваем тот самый порядок, о котором вы всегда мечтали, — Кайто поднялся, его тень накрыла Мизуки. Акияма смотрел на него, и всё вдруг встало на свои места. Такой же разговор был у Канаде. И у Мафую. Это не случайность. Это… система. Кайто отвернулся и подошёл к окну, раздвинув пластины жалюзи. — Ваша напарница, Асахина… Её мать годами издевалась над ней. Система знала. Соцработники приходили, составляли акты и уходили. Пока однажды Мафую не взяла решение проблемы в свои руки. И знаете что? С того дня в их доме воцарился настоящий порядок, — он обернулся, и его спокойный голос вонзился в сознание Мизуки, как отравленная игла. — Я предлагаю вам то же. Перестать быть винтиком в сломанной машине. Стать тем, кто направляет её. Тем, кто карает действительно виновных. Без протоколов. Без отсрочек. Навсегда. Он смотрел в окно, давая своим словам прорасти в душе офицера. Тишина длилась вечность. — Так кто вы, Акияма? — наконец, не оборачиваясь, тихо спросил Кайто. — Офицер, который мирится с несправедливостью?.. Или хирург, готовый взять в руки скальпель?

***

И Акияма… согласился. Потому что в тот момент это не казалось злом. Это казалось единственно верным, хоть и тяжким, путём. С тех пор пролетело больше года, но каждый миг своей «второй жизни» он помнил с пугающей чёткостью, будто всё случилось вчера.

«…Мы начали с малого. Кражи, шантаж, устранение тех, на кого система закрывала глаза. Кайто называл это «полевыми учениями». Мы оттачивали навыки, а он строил свою чёрную империю в тени. А потом… потом пришёл новый «заказ». Исчезновения. Сначала по одному, с паузами. Я думал, это снова тесты. Но это была лишь разминка. Два месяца назад щелкнул таймер. Началась та самая война, о которой он говорил. Война, где мы стали не солдатами, а призраками, похищающими души у самого города.»

Он замолк, кончик ручки замер на очередной строчке. Подпись так и не была поставлена. Подняв голову, он увидел, что на часах — почти одиннадцать. Время утекло сквозь пальцы, поглощённое тяжкими думами, но бумаг оставалось уже немного. Минут двадцать — и можно будет идти. Но… «Предлагаю не бороться с системой. Я предлагаю… возглавить её изнутри». Эна. Детектив Шинономе Эна. Она горела тем же огнём, что и он когда-то. В её глазах читалась та же вера в справедливость, та же одержимость. Но знала ли она, какие тени клубятся за её спиной? Что, если все её громкие раскрытия — лишь иллюзия, спектакль, где преступников ненадолго выводят на сцену, чтобы затем тихо отпустить за кулисы? Акияма выпрямился, отложив ручку. Ладони тяжело легли на колени. Впервые за долгое время он не просто не желал смерти человеку, вставшему у них на пути. Сама мысль о том, что этот хрупкий, талантливый человек может быть жестоко стёрт с лица земли — как та девочка, Юта, как десятки других, — вызывала в нём нечто новое. Не просто страх или вину. Жгучую, физическую боль. Но ему дали две недели. Ультиматум. И тогда, сквозь пелену отчаяния, прорвалась новая, отчаянная мысль, больше похожая на бред: «А что, если… переманить её? Не уничтожать, а обратить? Сделать её частью нашей системы, нашего «правосудия»?» Он тут же представил её лицо — ошеломлённое, полное негодования. И понял, насколько это невозможно. Она была не из тех, кого можно купить или запугать. Её душа была высечена из того самого камня, о который он когда-то сам сломал свои принципы. И всё же… эта безумная надежда теплилась в самом тёмном углу его сердца, как последняя свеча в подвале. Спасти её, даже если для этого придётся погубить в ней всё, чем он в ней так отчаянно восхищался.