Полюби мою тьму

«Ты — это то, что ты делаешь.

Ты — это твой выбор.

Тот, в кого себя превратишь.»

***

      Уроки идут своим чередом. Куча бесполезных знаний, которые так яростно пытаются запихнуть в головы учеников «всезнающие» учителя. Одни делают вид, что слушают, другие — что им интересно. Всем эта череда дней до смерти надоела. Прокручивание материала, варианты преподношения программы и просто уйма идей как сделать, чтобы просиживание пятой точки в классе стало увлекательным, а не смертельно скучным.       Увы, для Минхо всё это было просто мусором. Он никого ни во что не ставил и прогуливал любые предметы, даже под угрозой звонка «строгим» родителям.       Какая разница, что они влиятельные? Что им бояться противостоять даже большие шишки? Да, они акулы бизнеса, любого заткнут за пояс и тот будет свято верить, что сам принял решение инвестировать в их «очень прибыльный» проект, но до сына им нет никакого дела.       Смысл бояться тех, кто откупается от тебя деньгами? Вот и Минхо не понимает, собственно поэтому плевать на всех хотел с самой высокой колокольни.       Он гулял по пустым коридорам, пока остальные корпели над учебниками и много думал. Та мимолетная встреча с Джисоном никак не хотела выходить из головы. Он многого не понимал. Например: почему сердце пропустило удар? Почему хотел смотреть на чужую улыбку как можно дольше? Почему ему настолько стало необходимым увидеть её снова?       Для Минхо вообще было странно хотеть увидеть искры счастья в глазах, а не льющиеся из них слезы. Он никогда не признавал другое наличие чувств, кроме гнева и раздражения. Возможно, просто не было достойных примеров, но факт остается фактом: он не понимает, что с ним происходит и не может дать этому название. Потому что «этого» нет. Он не хочет, чтобы «это» существовало.

Снова смотрю в потолок Пытаюсь понять эту реальность Немного рассеянно, самонадеянно Верю, что справлюсь, но…

      Знакомый голос и легкая мелодия заставляют остановить поток мыслей, роем жужжащих в его голове. В музыкальном классе звучат клавиши рояля, перебираемые чьими-то ловкими пальцами, а слова поселяются в сердце, откликаясь в нем чем-то доселе незнакомым.

Снова раздастся звонок Знакомые спросят: «Ну, как ты?» Ответ будет тот же, никто не ответит Правдой на этот вопрос…

      Минхо аккуратно заглядывает в окошко и замечает за инструментом Джисона, сидящего к нему спиной. Это был идеальный момент, чтобы поиграть с любимой игрушкой, но ноги буквально приросли к полу и всё, что он мог — это просто смотреть как изящно тот выглядит играя только ему известную песню.

Словно подрезаны крылья Я чувствую себя бессильным. Зачем вы мне пели свои колыбели? Живу в лабиринте сомнений.

      В каждом слове столько боли, столько печали и Минхо не мог не понять, что он явно одна из причин. Это знание не принесло ему обычного удовольствия, наоборот, захотелось врезать себе хорошенько. Со всей дури прям, чтобы та часть, отвечающая за человечность, вернулась на свое место.

Мне б вернуться туда, где любили меня, Но теперь-то я знаю, там пустота. Я потерял всё, что любил…

      Минхо отвернулся опираясь спиной об стену и тонул в этом голосе. Было в нём что-то такое, что завораживало и смотреть стало невыносимо. Он бы хотел представить, что поет кто-то другой, но всё нутро противилось таким мыслям.

Я преклоняю колени

В надежде, что станет легче.

Скажи, кому мне молиться И тысячу раз сожалеть о содеянном мной? Надеюсь, ты меня слышишь.

Вернёшь то, что разбито…

      И он слышал, только ничего не мог. Разбитую вазу склеить можно, но она не станет прежней. Ничего не исправишь, молитвы не помогут. Нельзя просить прощения у Бога, если не в состоянии принять свои грехи. А Минхо не был готов, потому что «раз весело, то все в порядке». Больно не ему. Разбит не он. Так почему слезы катятся по щекам просто от звучания этих слов его голосом?

У меня в душе.

      Мелодия прервалась громким стуком по клавишам и Хо будто очнулся ото сна. Он провел рукой по лицу, стирая все следы своей слабости, и молча уходит, не желая быть замеченным. Что-то непонятное творится внутри и всему виной чертов Хан Джисон. Почему он вообще бежит от музыкального класса, словно там пожар разгорается? Ведь самое большое пламя сейчас находиться в нем самом, и нужно срочно найти способ его потушить.

***

      — У тебя сегодня опять смена? — Джун сидит на краю крыши, свесив вниз ноги, и болтает ими туда-сюда. Джисон не понимал его любви к адреналину, высоте и прочим опасным, по его мнению, вещам. Его любимым местом стала небольшая скамейка, стоящая у самого входа, на ней он мог спокойно принять позу эмбриона и отключиться от мира.       — Нет, сегодня выходной. Только после школы нужно домой, отец снова бухает, а мать. ну… — Он непроизвольно махнул рукой, не в силах подобрать цензурных слов тому, чем его матушка занимается.       — Может с тобой сходить? Твои родители и трезвые не самые лучшие люди, — белобрысая голова падает на его плечо и чужие руки обвивают предплечье.       — Не нужно, всё будет в порядке, тебе не стоит так волноваться. — Джисон улыбается другу и откидывается на стену позади, закрывая глаза. Ему нравится сидеть вот так, с чувством тепла на сердце. Нет проблем, нет гнусных родителей, нет стресса. В голове пусто, легкое спокойствие и тишина. Только они втроем и их маленький мир на школьной крыше старого кампуса.       Джисон всеми силами ограждает друзей от своей жизни. Не ходит с ними, не рассказывает ничего, просто ловит моменты полной безопасности в чужих объятьях. Пусть это и эгоистично, пусть нелепо, но ему важно оградить их от боли, которую ежедневно получает сам. Хан всегда ждет, что Минхо окажется за углом с тяжелой битой, чтобы раскроить ему череп. Приходя домой ждет нападок родителей, тяжелой руки отца на затылке и не менее тяжелого взгляда разочарованной в нем матери. Всё это груз, который Джисон решил нести в одиночку, потому что просто хочет защитить их, уберечь то, что сам так трепетно выстраивал. Плевать на себя, хотя бы их это не должно коснуться. Он хочет оставить для себя этот островок спокойствия, вот такие простые моменты, когда они рядом, сохранить это навечно.       Это всё, что ему нужно, чтобы бороться за место в этом мире.       Уроки закончились с последним звонком и, казалось, вся школа хором выдохнула. Всех ждала своя любимая рутина, а не нужные уроки, которые все соки из учеников высасывали. Кто-то давно зависал в спортивном зале в ожидании тренировки, кто-то сидел в библиотеке взахлеб читая интересную книгу, а кто-то не в ладах с удачей и остался дежурить. Джисон же пополнил ряды тех, кто выходил из школы направляясь домой. В толпе уставших школьников он чувствовал себя чужим, будто вообще не был одним из них. Словно его подкинули.       Натянув на уши наушники, громко включив какую-то попсу, Хан пошел по протоптанному пути, позади школьного двора. Тут людей меньше, нет того чувства неловкости и потерянности, просто сам с собой и мыслями, которые сжирали изнутри.       Никакая громкая музыка не могла заглушить рой, шумящий в голове, и игнорировать их не получалось. Все закрутилось в попытках понять излюбленное «а что если», и реальность рассыпалась. Он не видел куда идет, кто перед ним, врежется ли куда, поэтому и поставленную на пути подножку заметил только после, очень уж близкого, знакомства с землей.       — Проблема, вообще не видишь куда едешь? Под ноги смотреть надо, расшибешься еще ненароком. — Минхо сел перед лежащим Джисоном и склонил голову в бок. Вид у него был такой, будто и правда волнуется о продолжительности жизни несчастной белки. — Не ушибся? Больно, наверно, было.       — Что тебе надо? — Хан устал, ужасно устал. Ему уже плевать, что будет дальше, даже если он подохнет здесь в расцвете лет. Все равно ловить ему нечего, а плакать над этим никто не будет. Минхо смотрит пристально, без всяких своих ухмылок, издевок. Просто так, человечно что-ли.       — Слушай, а можно я сделаю тебя своим? — Джисон переводит на него взгляд и не может понять, шутка это такая или на полном серьезе. Во второе он вообще не верил, но кто знает, что в чужой голове? А Минхо улыбается как-то по другому. Странно — обычно. Да и вся ситуация кажется ему абсурднее с каждой секундой.       — Что? Твоим? — В голову сразу ударяют воспоминания того вечера и к горлу поступает тошнота. Если это то, что Минхо имеет в виду, то Джисон будет протестовать до последнего. Ему даже думать о таком противно, не то что представить в реальности. — Ну уж нет, лучше сдохнуть, чем быть твоим.       — Неправильный ответ, еще раз? — Хо хватает его за волосы, поднимая чужое лицо к своему уровню, и заглядывает в глаза. Ищет там что-то и вдруг ухмыляется. — Смелым стал? Малыш Хани вырос, только гляньте на него. — Толпа позади начинает хихикать между собой, но Джисон не обращает на них внимания. Весь фокус зрения сосредоточился на приближающихся к носу грязных кедах. — Слабым положено целовать обувь сильных, чтобы получить их благосклонность.       — Иди к черту, — Хан рыпается в сторону и это приносит сильную боль от натяга волос, клочок которых остался в руке Минхо. Все с интересом смотрят на новое шоу, ведь раньше этот зашуганный парень даже пискнуть не смел, а тут разговорился. Джисон же стер проступившие слезы, вставая на ноги, и тупо смотрел перед собой, будто вообще никого вокруг не было. Только он и Минхо, который встал вслед за ним, сунув руки в карманы. — Какой из тебя сильный-то? Ладно, по сравнению со мной, ещё возможно, но ты никогда не рыпнешься на кого-то своей категории или даже выше, я же прав? Знаю, что прав.       — С чего это такие выводы? — Минхо подходит ближе, в его голосе уже нет веселья, оно сменилось злостью, которое даже её хозяин контролировать не в силах.       — Потому что ты еще большее ничтожество, чем я и ты это знаешь. Как и все остальные. Вот что тебя так бесит, да? — Тяжелый кулак прилетает в щеку, и Джисон еле смог устоять на ногах. Он не хотел так сильно бесить Минхо, оно само как-то получилось, но слова обратно уже не вернуть.       У Минхо же красная пелена вместо обзора. Ему хочется выбить всю смелость из этого никчемного парнишки, чтобы он больше никогда не смел открывать свой поганый рот. И пусть он прав, пусть понял то, что Минхо хотел скрыть всеми возможными способами, что с того? Это не имеет значения пока его кулак встречается с чужим лицом, попадает по телу, которое наконец валится на землю, и в ход уже идут ноги. Минхо не волнуется о предполагаемых травмах, смертельном исходе и прочих мелочах. В голове только одна пульсирующая мысль: «заткнись», и она не относиться к искалеченному человеку под его ногой.       Он хочет заглушить себя, свое сердце и эти гребаные чувства.       — Минхо, блядь, приди в себя! Ты вообще понимаешь, что творишь? — Чьи-то руки оттаскивают его от Джисона и сильно бьют по щекам, в попытке привести его в чувства. А он не слышит, смотрит перед собой, на парня, который не шевелится и, кажется, вообще не дышит. Мир вокруг схлопнулся в одной этой точке, в безжизненном лице. Он будто стал свидетелем чего-то ужасного, но не им сотворенного. Плевать он хотел на всех, на какие-то слова, которые доносились словно сквозь вату, просто пустите его обратно, к нему.       А Хан лежит на земле и смотрит в небо с полным безразличием. Перед глазами всё плывет, дышать тяжело, тело вообще не слушается. Всё нещадно болит и ноет, но он не дает себе отключиться. Пытается сфокусировать слух хоть на чем-то или увидеть хоть что-то, только ничего не получается, его будто в вакуум засунули.       — Хо, прости… — Джисон не знал слышит ли его кто-то, он сам своего голоса не улавливал, и просто говорил в пустоту. В небо, которое единственное выглядело так, словно уже готово оплакивать очередного «рано погибшего». Неизвестно за что он извинялся, но почему-то ему хотелось сказать это, отпустить. Искать оправдания, причины — уже не его забота, и осталось просто закрыть глаза. Вся боль уйдет, как только погаснет последний свет. Как только сердце перестанет гонять кровь по организму.

Всё закончится, стоит лишь уснуть.