Точка таяния

      Тревога не отпускала. Она сидела под кожей, словно мелкий электрический ток, заставляла мышцы быть на взводе и не давала отдышаться. Эндрю не мог объяснить, откуда это чувство — такое же, как в то время, когда он защищал Аарона в университете. Будто всё неизбежно пойдёт не так, и ты уже знаешь это заранее.       Он достал телефон и набрал Кевина. Логично было проверить: прошло достаточно времени, Дэй должен был уже забрать Нила с арены и отвезти его домой. Но звонок тянулся слишком долго. Никакого ответа. Эндрю сбросил и сразу набрал снова. На этот раз трубку подняли, и голос Кевина прозвучал раздражённо:       — Ты начинаешь мне трезвонить чаще, чем я тебе.       — Вы уже вернулись с корта? — спросил Миньярд коротко.       — В смысле? — Кевин сразу сменил тон. — Сегодня же не было тренировки. Я вообще не в штате — мы с Джереми и Жаном на выходные уехали.       У Эндрю внутри всё похолодело. Значит, Кевин даже не знал. Даже не собирался ехать. Нил ему не звонил.       — Что-то случилось? — Кевин напрягся, голос стал серьёзным. — Я бы не пропустил тренировку, мне бы сказали.       Эндрю не ответил. Просто сбросил.       Пиздец.       Прошло уже пару часов с тех пор, как он оставил Нила одного. Посреди пустой арены. Он сорвался с места. Даже не стал одеваться как следует — схватил только куртку, которую собирался набросить на Нила, и закрыл за собой дверь. Мысли били по вискам: не надо было уезжать, не убедившись, что его есть кому забрать. Надо было проверить. Позвонить Кевину раньше. Дождаться. Но он позволил себе слабость — поверил на слово.       Он пытался убедить себя, что Нил наверняка позвонил Эрнандесу. Или кому-то ещё. Родственнику? Но про семью Нила нигде не упоминается, он искал.       Эндрю вёл машину так быстро, что адреналин смешался с паникой. Было трудно понять, что сильнее: скорость или мысль, что Нил всё ещё там. Но второе звучало слишком глупо. Зачем ему вообще переживать о Джостене? Тот сам сказал ему уехать. И нигде в их сделке не было пункта «следить, чтобы Джостен не заморозил себе задницу на льду». И всё же руль в руках дрожал сильнее, чем обычно.       До арены он доехал за считанные минуты. И, конечно, надеяться на лучшее — это не про него. Когда в жизни Эндрю вообще что-то шло по плану? Надежда — слово, которое давно должно было вылететь из его словаря.       И всё-таки он удивился, когда увидел его.       Нил. Всё ещё там.       Посреди катка. В коляске. Даже не сдвинулся. Его слегка трясло.       Эндрю вышел на лёд и нарочно сделал шаги громче — ботинки скрипели, звук отдавался гулким эхом. Нил сидел полубоком, и Миньярд хотел, чтобы он заметил его заранее, а не вздрогнул в последний момент.       — Ты не позвонил Кевину, — констатировал Эндрю. Голос вышел холодным, почти обвиняющим. — Тебе вообще нельзя доверять собственную безопасность?       — Я забыл телефон дома, — ответил Нил. Голос дрожал. Лицо было красным, губы — синими и сухими. Костяшки пальцев тоже синели.       Эндрю резко скинул куртку и накинул её ему на плечи.       — Ты знал? — спросил он тихо, но в словах сквозила угроза.       Нил промолчал. Но взгляд сказал всё: да, знал. Упрямый до последнего.       — Если хотел побыть один, мог бы сказать. Я бы отошёл. Дал бы тебе мой телефон. Хоть бы позволил оттащить тебя подальше от льда. — Эндрю резко вдохнул, стараясь не сорваться. — Я не со-участвую в твоём самоубийстве.       Он смотрел на Нила пару долгих секунд. Тот, несмотря на обветренное лицо и дрожь, не выглядел пристыженным. Скорее наоборот. Его глаза стали ещё темнее, чем обычно — ярко-синие, почти стальные, в контрасте с красной кожей.       Эндрю не стал спорить. Он просто взялся за ручки коляски и выкатил его с катка быстрым шагом, не давая возражать.       В машине он усадил Нила на сиденье, включил подогрев и выставил температуру воздуха на максимум. Пусть отогреется.       Сам он пошёл к ближайшему кафе. Себе взял горячий шоколад. Ему — кофе с молоком. Что-то горячее. Что-то, что должно согреть и вернуть жизнь в его пальцы.       Машина наполнилась теплом почти сразу — горячий воздух из печки бил в ноги и руки, подогрев сидений уже отвоёвывал у холода своё. Но Нил поначалу всё равно сидел неподвижно, закутанный в куртку, пытаясь согреться.       Эндрю поставил стаканчик кофе в подстаканник, но Нил сам потянулся — дрожащими пальцами, цепляясь за крышку, так, что на секунду показалось, он уронит. Он удержал. Прижал кружку к себе обеими ладонями, будто боялся, что тепло уйдёт, если отпустит хоть на миг.       Эндрю молча завёл мотор. Колёса заскрипели по насту парковки, и машина выехала на дорогу.       Салон наполнился запахом кофе и лёгким ароматом шоколада из стакана Эндрю. Он сделал глоток, не сводя глаз с трассы, но боковым зрением всё равно замечал каждое движение Нила.       Тот пил медленно. Сначала — маленькими глотками, осторожно, как будто боялся обжечь пересохшие губы. Потом чуть смелее, но всё ещё крепко держал стакан, словно от него зависело больше, чем просто согреться.       Плечи Нила начали оттаивать первыми — напряжённость ушла, спина чуть опустилась на сиденье. Он больше не дрожал так сильно, только иногда.Молчание было тяжёлым, но не пустым. Эндрю бросил на него короткий взгляд. Щёки у Нила всё ещё оставались красными, но теперь уже не от мороза, а от тепла. Синие глаза смотрели в окно — не на дорогу, не на Эндрю, а куда-то сквозь отражение ночных огней.       — Ты идиот, — сказал Миньярд ровно, не меняя тона.       Нил чуть улыбнулся уголком рта.       — Уже слышал.       — Услышишь ещё, — спокойно добавил Эндрю и снова перевёл взгляд на дорогу.       Его не нужно было благодарить. Ему было всё равно.       И всё же он держал скорость ниже обычного, чтобы не трясло.

***

      Эндрю проводил Джостена до квартиры, убедился, что тот закрыл за собой дверь, и только тогда развернулся, направляясь к своей машине. Дорога обратно показалась длиннее обычного, будто мысли, скапливающиеся в голове, намеренно замедляли его шаги и движения.       Дома его встретила тишина. Ни Кевина с его раздражающими комментариями, ни Ники с очередным потоком слов, ни даже Аарона — никого. Только он и пустая квартира. Так устроено уже давно: Ники с Эриком опять Германии, Аарон снимает квартиру с Кейтлин. Ему вспомнилось, что Кевин где-то шляется с Джереми и Жаном, наверняка тратит часы на обсуждение чужих матчей и статистики, как будто без этого можно прожить хоть день. Эндрю, в отличие от них, в последнее время слишком часто открывал ноутбук не ради хоккея.       Он садился перед экраном и включал записи фигурного катания. Не любых — только Нила. И иногда его соперников, для сравнения. Самому себе он твердил, что это нужно лишь для дела: чтобы понимать уровень, знать, куда возвращать Джостена, какие у него были сильные стороны, а какие — слабые. Но каждый раз, когда видео начиналось, оправдания теряли смысл.       То, что Джостен превосходил своих соперников, отрицать было бессмысленно. Никто из них не катался с такой чувственностью, с такой яростью и в то же время легкостью. Ни у кого не было такого баланса грации и резкости, такой комбинации сложных прыжков, что выглядела невозможной для человеческого тела. Эндрю ловил себя на том, что перестаёт моргать, всматриваясь в каждое движение.       И это пугало.       Он щёлкал одно выступление за другим. Каждый раз, когда Нил выходил на лёд, зал будто замирал. Эндрю ощущал, как внутри него медленно растёт неприятное чувство — желание оказаться там, вживую, ощутить холод арены, услышать рев трибун, увидеть, как тысячи людей срываются в аплодисментах только ради Джостена. Эндрю ненавидел и холод льда, и крики толпы. Но в этой комбинации они выглядели правильными. Слишком правильными, потому что в центре всего этого стоял Нил.       Иногда Эндрю ловил себя на ещё более глупой мысли: что хотел бы видеть всё это только для себя. Без трибун, без чужих глаз, без судей. Только он и Джостен. Его выступление — и его взгляд.       Если он сможет вернуть Нила на лёд — а он сможет, он не привык сомневаться в собственных решениях, — то увидит это снова. Сначала на тренировках, потом на арене. Возможно, даже ближе, чем позволено обычному зрителю. Но до какого момента? Они ведь так и не обговорили условия сделки полностью. Он должен быть рядом, пока Джостен не встанет на коньки? Или пока не сделает первый прыжок? Или до его полноценного возвращения в спорт? Слишком много вопросов, слишком мало ответов.       Эндрю закрыл глаза на пару секунд, чувствуя, как снова заполняется всё пространство внутри — слишком много Нила. И всё же, он снова тянется к ноутбуку, ставит ещё одну программу. На экране — Бостон. Одно из последних выступлений Джостена перед травмой. Эндрю замечает: парных прокатов у него почти нет. Будто он намеренно выбирал одиночество. Кататься только самому, не разделяя лед с кем-то ещё. Но тогда зачем он решил начать парные?       На экране Нил выходит на лёд. Красно-чёрный костюм, словно выжатый из самой музыки, цепляет внимание сразу. Ткань играет под светом прожекторов: красный переливается в чёрный, будто кровь уходит в тень. Верх плотно облегает плечи, каждая линия очерчена до предела. Полупрозрачные рукава подчёркивают сухожилия на руках, как будто сам лёд держит его за запястья.       Музыка начинается — танго. Первые аккорды, и он уже двигается так, будто весь каток принадлежит только ему. Дерзкие шаги, резкий поворот корпуса, пальцы в воздухе играют в такт — и всё это странным образом работает, не выглядит ни нелепо, ни избыточно. Эндрю отмечает: слишком много эмоций. Но это не мешает — наоборот, заставляет смотреть дальше.       Первый прыжок — тройной аксель. (Видимо, Эндрю пересмотрел фигурное катание, ведь теперь он стал намного лучше разбираться в прыжках). Нил взмывает вверх так легко, словно он был рожден быть на льду, это захватывает. Чистое приземление. Внутри у Эндрю что-то сжимается, раздражая его самого: за чужие прыжки он никогда не держал дыхание.       Каскад — тройной флип, тройной тулуп. Он будто скользит по воздуху, а не по льду.       Слишком гладко, слишком чисто. И именно в этот момент — сбой: на лутце приземление идёт под углом, коньки скребут лёд, баланс на волоске. Нил удерживается, но мгновение дрожи слишком явное. Эндрю чувствует, как сердце резко ударяет сильнее. Глупо. Не его проблема, но тело реагирует быстрее разума.       Дальше — вращения. Скорость такая, что красное и чёрное превращаются в размазанный огонь. Голова Нила откинута, волосы разбросаны, на лице — что-то среднее между болью и наслаждением. Эндрю ловит себя на том, что смотрит только туда, будто весь каток исчез, остался только этот профиль в свете прожекторов.       Связки ног — дробные, колкие, в унисон с резкими аккордами. Колени режут лёд, корпус будто ломает пространство. И всё это — не ради судей, не ради медали. Нил двигается так, будто вырывает что-то из себя и кидает прямо зрителю в лицо. Честно, грязно, по-настоящему.       Эндрю не любил пафоса, но глаза отвести не мог. В этой красоте было что-то хищное, опасное. Каждый прыжок — как риск. Каждое движение — как признание, которое никто в здравом уме не стал бы произносить. Слишком живое. Слишком честное. И раздражающе завораживающее.       Последние минуты программы будто выжигали остатки сил. Нил двигался так, словно его подгоняло что-то невидимое, что-то сильнее боли и усталости. Каждое движение становилось всё резче, всё безумнее, а музыка — громче, навязчивее. Эндрю уловил, как на вдохе Нил едва заметно задержал воздух, собираясь в последний прыжок — каскад, рискованный до идиотизма. И он сделал его. Чисто. Но приземлившись, уже не выглядел живым, только продолжал катить до конца, пока музыка не сорвала с него последние силы.       И вот — финальный аккорд. Нил словно падает в него всем телом, опускаясь на одно колено. Голова склонена, руки раскрыты, дыхание рвётся из груди, как крик. Красный костюм блестит потом и светом прожекторов, чёрный тонет в тени, и кажется, что прямо сейчас он рухнет окончательно.       Зал взрывается аплодисментами, но Эндрю слышит только стук собственного сердца. Ему кажется, что Нил не выступал — он выжигал себя до пепла, на глазах у тысяч людей. Красиво. Безумно. Опасно. И всё это он обязательно вернёт. Нил не мог кататься так и не хотеть вернуться.       Он включил ещё один прокат — потом второй, третий. И понял, что остановиться не способен. Даже если эти записи он уже видел несколько раз, всё равно взгляд будто приклеивался к экрану, вынуждая отслеживать каждое движение.       Волосы Джостена, чуть вьющиеся на концах, при каждом резком развороте взлетали и падали, будто подчёркивая траекторию его тела. Лёд ловил каждое скольжение, отражал блеск прожекторов и возвращал его обратно, окрашивая Нила в серебро и холодный свет. Грудь ритмично вздымалась после прыжков, и в этих дыханиях, казалось, было больше о нем, чем во всех словах, что он когда-либо говорил.       Эндрю задержался на глазах. Тех самых, в которых невозможно определить цвет. Голубые. Нет, синие. Или бирюзовые — всё сразу. Радужка переливалась в прожекторах, и каждый оттенок казался новым, незнакомым, будто он никогда раньше не смотрел настолько пристально. А ведь так и было. Он всегда оставлял подобные мелочи без внимания, не позволял себе вглядываться так глубоко. Но сейчас... сейчас от этого взгляда по его телу пробегала дрожь, сжатая внутри и скрытая от мира.       Он не понимал, что именно заставляло его смотреть снова и снова. Техника, холодное восхищение, или что-то, что он предпочитал не называть. Но когда Нил двигался — казалось, весь мир исчезает, и остаётся только это.       Когда экран наконец погас, а ноутбук был отложен в сторону, усталость накатила резко и тяжело. Словно он катался сам, будто все эти прыжки и падения отняли силы у него. Эндрю даже не заметил, насколько вымотался за этот день — и физически, и по-другому, тем, что невозможно измерить тренировками.       Завтра его ждал лед. Сначала собственная тренировка по хоккею, затем встреча с Нилом. В голове уже складывался новый план — рискованный, возможно, неприятный для Джостена. Но Эндрю давно привык к тому, что его решения не обязательно должны нравиться другим. Главное, чтобы они работали.

***

      Тренировка прошла даже менее терпимо, чем обычно. Кевин, вернувшийся из своей поездки, снова взялся за старое и, словно не отдохнув, издевался над сокомандниками с привычным упрямством. Его голос резал воздух, раздаваясь над площадкой, и каждый раз Эндрю хотелось выключить звук, как у надоевшего телевизора.       Эндрю стоял на воротах и даже не делал вид, что участвует. Плевать. Скука и раздражение тянули сильнее, чем игра. Дэй, заметив это, окончательно завёлся и стал играть агрессивнее, что только подтверждало простую истину — всё это фарс. Пускай потом ещё спасибо скажет. Не только за ворота, но и за Нила. За то, что Миньярд вписался в эту сделку, которую на самом деле можно назвать лишь одним — обоюдное одолжение Кевину. Так проще держать всё в голове на безопасной дистанции.       После тренировки Эндрю неторопливо натянул тёплую куртку, сунул пачку сигарет в карман, привычно проверив, чтобы зажигалка была на месте. Движения механические, выверенные годами. Затем принялся собирать всё необходимое.       Минимальный набор: клюшка, несколько шайб, шлем, нагрудник, щитки. Простое хоккейное снаряжение — ничего лишнего. Он не собирался превращать Нила в профессионала по хоккею, речь не об этом. Но лишняя защита не помешает. Эндрю прекрасно понимал, что чужая экипировка редко садится идеально: каждый размер выверен под конкретного человека. Щитки будут болтаться, нагрудник может давить, шлем съезжать на лоб. Но для начала хватит и так. Главное, чтобы был хоть какой-то каркас. Частичная защита лучше, чем никакой.       Он остановился, задержав взгляд на клюшке. Дерево под пальцами ощущалось знакомым и, странным образом, правильным. Смешно, но именно это везти к Джостену казалось самым верным решением. Может, потому что клюшка — это движение. А движение — то, чего Нилу сейчас не хватало.       Дорога до квартиры показалась короче, чем обычно. Или это его нетерпение делало шаги быстрее?       Постучав в дверь, Эндрю приготовился ждать — вспомнил прошлый раз, когда всё обернулось падением и лишними усилиями. Но на этот раз Нил справился быстро: дверь отворилась, и на пороге показался он. Лицо слегка уставшее, но глаза — живые, внимательные.       — Разве мне не положен выходной за пережитый стресс? — хмыкнул Нил, опираясь на подлокотник кресла.       — Ты не выглядел сильно подавленным вчера, — спокойно ответил Эндрю, оставаясь в дверном проёме.       — Ну, бывало и похуже, — произнёс тот, и в голосе прозвучала та странная лёгкость, которая никак не вязалась с его положением. Эндрю хотелось верить, что речь идёт только о тренировках. Но, зная, как мало информации вообще доступно о прошлом Джостена, «похуже» могло значить всё, что угодно. И ни в одном варианте это не выглядело безобидно.       Он не стал уточнять.       — Одевайся потеплее, — сказал Эндрю, чуть сильнее сжимая пальцами ручку клюшки. — Потренируемся во дворе.       — У тебя есть план? — прищурился Нил, и по его лицу скользнула тень недоверия.       — Есть. — И то, как коротко прозвучал этот ответ, не оставляло сомнений: у Миньярда действительно что-то на уме.

***

      — Ты совсем придурок? — кричит Нил, находясь всего в паре метров от Эндрю. Он полностью облачён во вратарское снаряжение и выглядит крайне недовольным.       — Мой кузен однажды сказал: «Тяжёлые времена требуют отчаянных мер». Подходит под твою ситуацию, — спокойно отвечает Эндрю.       — Ну не настолько отчаянных! — Нил продолжает кричать, явно не понимая, как вообще оказался здесь.       Эндрю без лишних слов начинает метко отбивать шайбы прямо в голову Нила. На нём шлем, броски не слишком резкие, так что серьезных повреждений быть не должно.       — Прекрати, ублюдок! — не унимается Джостен.       — Если хочешь, чтобы это прекратилось, двигайся, — сухо говорит Эндрю, не останавливаясь. Шайбы заканчиваются не скоро — тренировка идёт без перерыва. Даже Кевин был бы доволен. С балкона кто-то ругался на шум, но оба проигнорировали это.       Нил пытается подвигаться, колёса скользят по снегу, всё, что ему остаётся — изливать поток не самых доброжелательных слов. Эндрю, кстати, успел прослушать пару интервью Джостена, где тот разносил всех соперников лишь словами. Старые статьи называли его «самым скандальным фигуристом» — и это делало образ только интереснее.       Соблазнительный парень со шрамом на лице, который завораживающе изгибается на льду — и в то же время дерзко играет языком. Эндрю невольно размышляет: «Интересно, это побочка от таблеток, которые ему давали в университете? Просто позднее влияние…» Когда шайбы заканчиваются, Нил предпринимает попытки к побегу. Разумеется, не слишком успешные. Эндрю тихо подходит к нему сзади, наклоняется к уху и шепчет: — Куда-то собираешься?       Голос звучит не угрожающе, скорее мягко, почти не похоже на него самого.       — Ты с ума сошел, — бурчит Нил.       — А ты ещё не встал, — Эндрю аккуратно подталкивает его к холму. — Готов?       — Что? Эндрю! Ты не посмеешь! Я убью тебя!       — Для этого тебе придётся встать, — отвечает Эндрю, и Нил скатывается с невысокого холма, умудряясь перевернуться и упасть клубком. Эндрю напрягается. Коляска осталась в стороне, травм быть не должно, но сердце стучит бешено.       — Нил? — кричит Эндрю, спускаясь как можно быстрее. — Нил? — говорит он тише. Он подходит к смеющемуся Нилу, который всё ещё пытается отдышаться. Эндрю не может воспринимать этот истерический смех спокойно.       — Ну почему ты такой долбоёб? — сквозь эмоции говорит Нил, снимая шлем и откидывая его в сторону. Если бы это был кто-то другой, вероятно, он бы расплакался. Плакал ли Нил, когда узнал, что его карьере может прийти конец?       Эндрю ложится рядом на снег, плечо к плечу с Нилом. Они смотрят в небо. Лицо Нила искажено, дыхание прерывистое.       — Да ты просто ссышь. За жизнь не борешься, — тихо говорит Эндрю, будто это секретный упрёк. — Нил Джостен — чемпион Америки, золото на Олимпийских играх… а зря. Страх тянет тебя ко дну.       — Да я устал бороться за жизнь. Всю осознанную жизнь я только боролся за право прожить ещё один день. Остальное не важно, — отвечает Нил, и Эндрю не может отвести взгляд. Каждое слово пропитано честностью, болью и решимостью.       Эндрю приподнимается на локте, ложится боком, наблюдая за Нилом сверху вниз. — Что мне сделать, чтобы тебе этого было достаточно? — отчаянно спрашивает Нил, и их глаза встречаются. Глаза Нила манят, захватывают. Медные волосы ярче на белом фоне, губы синеют от холода. Их нужно согреть. Точнее, его нужно согреть.       — Встать, — наконец говорит Эндрю, отрываясь от взгляда.       Он встаёт, быстрым шагом подвозит коляску, помогает Нилу сесть. Они на мгновение смотрят друг другу в глаза, и Эндрю не выдерживает: — Где твои родители? Ты живёшь один? — он спрашивает ненавязчиво, если вдруг Нил не захочет говорить об этом.       — Оба мертвы. Есть дядя в Лондоне, но он не публичная личность.       — Британец?       — Да. Мама была британкой, отец — поляк. — какой же он интересный.       — У меня тоже нет родителей. Есть брат-близнец и двоюродный. Он был нашим опекуном.       — А твои родители? — спрашивает Нил. — Ты не обязан отвечать.       Проблема была в том, что Эндрю хотел ответить. Но не в деталях.       — Мать мертва, отец ушёл почти сразу после рождения.       — Понятно.       Нил выглядит ещё более промёрзшим. Эндрю аккуратно накрывает его своим шарфом и берётся за ручки коляски, чтобы вернуть домой.