О вы, хранящие любовь...

      – Идёмте же, идёмте же спасать... кошку, – она замерла, оказавшись в непозволительной близости от лица Анатолия Ефремыча.       Он смотрел на неё сквозь линзы своих очков, совершенно ошеломлённый. Кажется, они прекрасно понимали, в каком положении оказались, и что-то сказать сейчас – означало разрушить этот трепетный, волшебный момент.       Он перевёл взгляд на её губы. Людмила Прокофьевна затаила дыхание и сама того не осознавая, потянулась ему навстречу.       Поцелуй был робким, несмелым и очень осторожным. Будто теперь не только Новосельцев боялся свою начальницу, но и она его. И это осознание просто вскружило ему голову.       Позже Самохвалов назовёт это "честолюбием". Да, пожалуй, так оно и было, но только в ином – хорошем смысле. Кто же, будучи робким и неуверенным подчинённым, не возликует, осознав, что целует – да ещё и обоюдно – собственную строгую и неприступную начальницу?       Женское пальто бесформенной грудой сползло на пол.       Они едва смогли оторваться друг от друга – так не хотелось этой неловкости, которая без сомнений повиснет над ними, как только придётся что-то говорить.       Калугина вся мелко дрожала, но всё же набралась смелости и потянулась к его очкам. Их постигла та же участь, что и пальто. Ей хотелось посмотреть ему в глаза, убедиться, что она всё правильно поняла. Больше всего она боялась, что обманывается, что всё это – самое обычное наваждение, нелепая случайность.       А Новосельцев, кажется, искал то же самое в её бесконечно холодном взгляде, в котором теперь застыл немой вопрос и... страх? Последнего он не готов был увидеть.       – Вы меня... Вы... Простите ради Бога, – шёпотом проговорил он, даже не думая выпускать её из рук. – Я и сам ни черта не понимаю, – он нервно улыбнулся и снова потянулся к её губам.       Смелости, впрочем, не прибавилось.       – Перестаньте, – выдохнула Калугина и он резко отстранился, неверно истолковав её замечание. Она моментально вцепилась ему в плечи. – Нет! Вы... Вы меня не так поняли, товарищ Нов... Анатолий Ефремыч. Ана... Анатолий, – она судорожно вздохнула. – Что же вы заставляете меня краснеть на ровном месте, в самом деле.       Её губы дёрнулись в неровной усмешке. Новосельцев не сдержался и расплылся в улыбке – видеть свою начальницу робеющей, было до ужаса непривычно.       – А мне нравится ваше смущение, – шепнул он, не переставая улыбаться. В его глазах отчётливо сверкнули лукавые огоньки.       От такого смелого заявления Людмила Прокофьевна действительно покрылась румянцем. Надо же... А казалось, такой нерасторопный и вялый мужчина.       – Так и что же... что же ваша кошка? – она судорожно вздохнула, глядя в тёмные глаза напротив.       – Какая кошка? – Новосельцев уже напрочь и думать забыл про какую-то там кошку. – Ах, кошка...       – Ваша кошка... – не отрывая от него взгляда, еле-слышно проговорила Калугина.       Руки Анатолия Ефремыча медленно спустились от женских плечей к талии, и аккуратно потянули к себе.       – А она не моя, – мягко произнёс он, чуть наклонив голову и внимательно вглядываясь в голубые глаза. Людмила Прокофьевна нервно сглотнула, чувствуя, что ещё немного и ноги её не удержат – так тесно их тела прижимались друг к другу.       – А... А чья же она тогда? – дёрнув уголками губ, растерянно поинтересовалась она. Взгляд Анатолия Ефремыча медленно опустился к её губам.       – Какая разница... – неслышно произнёс он и накрыл своими губами дрожащие женские.       В этот раз он явно был посмелее. Пальцами смял тонкое платье и слегка поддёрнул его вверх, как бы невзначай обозначая свои намерения.       Калугина наконец набралась мужества разжать онемевшие пальцы и дрожащими руками потянулась к пуговицам на его пиджаке. У неё тоже имелись свои... намерения.       Новосельцев нехотя отклеился от неё, предоставляя пространство для расстёгивания пуговиц. Не желая прерывать поцелуй, обхватил её лицо ладонями, целуя глубже, напористее. Он оторвался от неё всего лишь на мгновение, чтобы вдохнуть, и принялся выцеловывать нос, щёки, глаза. В нём было столько нежности, что Калугина едва не расплакалась. Она кое-как справилась с пиджаком и теперь хаотично водила ладонями по его груди, обтянутой рубашкой с длинным рядом мелких пуговиц. То ещё испытание.       Тем временем мужские губы исследовали её тонкую шею, заставляя бледную нежную кожу покрываться мурашками. Она только и сумела, что подавить глухой стон, который едва не сорвался с губ. В конце концов, это же как-то неприлично... Хотя какие к чёрту приличия. Сейчас? Когда всё так и скручивалось в узел от предвкушения.       Новосельцев отстранился от её шеи и не отрывая взгляда, ловко вывернулся из пиджака и швырнул его в кучу к пальто.       – Спальня.       – С... спальня? – тяжело дыша, переспросила Калугина.       – Да. У вас ведь есть спальня?       Эти горящие глаза просто невозможно было выдержать. Кто бы мог подумать, что старший статист – неуклюжий лысеющий мужчина, ничем не примечательный человек, мог с такой страстью смотреть на женщин? На неё.       Она смогла только кивнуть. Новосельцев выхватил взглядом нужную дверь, снова притянул женщину к себе и уже безо всяких предисловий, уверенно прижался к её губам.       От такого напора она даже ахнула. Он просто вскружил ей голову своим порывом, и ей это безумно нравилось. Женские пальчики быстро пробежались по мужской спине вверх и зарылись в короткие волосы на затылке. Вторая ладонь нежно огладила гладко выбритую щеку.       Он прижал её к стене, продолжая жадно целовать и сминать тонкую ткань в руках. С женских губ сорвался тихий протяжный стон, когда он теснее привлёк её к себе. Да разве это можно выдержать? Какая кошмарная пытка!       Он прильнул к её шее, ключице, оголил плечо и влажной дорожкой поцелуев опустился ниже.       Калугина хваталась за его плечи, волосы, шею, не зная куда ещё деть руки, которые дрожали так, будто она наступила на оголённый провод.       Она сама была словно этот самый провод. Ей было невдомек, как у Новосельцева хватает выдержки, и почему его самого не трясёт так же как и её. Но мысли эти были так далеки и туманны, что всё, что ещё оставалось в голове под дымкой наваждения, постепенно заглохло, оставляя после себя только гулкую пустоту и разрастающееся желание.       – Анато... Анатолий... Анатолий Ефремыч, – запрокинув голову и жадно хватая ртом воздух, сбивчиво прошептала она. – О Боже... Я же не дойду... не дойду до спальни...       Его губы именно в этот момент прижались к её груди поверх тонкой ткани платья. Она больно впилась ногтями в его плечо, но он даже внимания не обратил.       – Я вас умоляю... Милый мой...       Он оторвался от своего увлекательного занятия, выпрямился, и снова обхватив руками женскую талию, крепко прижал к себе, зарываясь носом в её растрепавшиеся волосы.       – Да-да-да... Да, конечно... – сбивчиво прошептал он, обдавая горячим дыханием женское ушко. – Спальня, конечно. Сейчас...       Он невесомо коснулся губами её виска и убедившись, что Калугина крепко стоит на ногах, снова обхватил её лицо ладонями. Отстранился и заглянул ей в глаза, неверяще качая головой.       – Как же я раньше тебя не замечал? – тихо проговорил он и прижался щекой к её щеке. – Совершенно не замечал...       Она почувствовала как подогнулись колени от этого признания и едва успела крепче ухватиться за его руки.       Новосельцев сообразив, что она еле стоит на ногах, бережно её обнял, продолжая судорожно водить носом по её волосам. Он никак не мог ею надышаться, не мог поверить.       Он и сам не понимал, что это такое с ним происходит. Никогда раньше он не испытывал чего-то настолько сильного и волнующего. Разумеется в его жизни были женщины, и не одна, но чтобы вот так...       Не исключено, что роль играли и их положения в обществе. Они ведь были совершенно из разных слоёв – она начальница, директор, он – рядовой сотрудник, каких миллионы. Случись ситуация наоборот – ничего такого в этом бы, может, и не было. В конце концов, именно мужчина должен обеспечивать семью, стоять во главе, как социально так и по статусу. А тут...       Но несмотря на это, он не чувствовал себя подчинённым сейчас – в её квартире. Напротив – ему совершенно точно было понятно, кто хозяин положения. И совершенно очевидно, что сейчас, здесь, в его руках находилась не грозный и строгий директор статистического учреждения Калугина Л.П., а всего навсего хрупкая беззащитная женщина. И эта женщина сейчас мелко-мелко дрожала, покрываясь мурашками всякий раз, когда его дыхание касалось её лица.       Новосельцев медленно двинулся в сторону спальни, по пути выцеловывая лицо Калугиной везде, где мог дотянуться.       – Такая красивая...       – Вы... ты... вы же меня смущаете... – робко прошептала она, следуя за ним и неосознанно подставляя лицо под его ласки.       – Ничего... Ничего, вы... я... ты привыкнешь, обязательно привыкнешь.       – У вас... – она запнулась. Ну в самом деле! – У тебя на меня долгоиграющие планы?       – Рационализаторские.       Так они и добрались до спальни, целуясь и цепляясь друг за друга, будто за спасательный круг. В общем-то так оно, наверное, и было.       Новосельцев наощупь нашёл кровать – большую, широкую кровать – неудивительно, что ей в ней было так одиноко и холодно, дёрнул включатель прикроватной лампы и по комнате разлился приглушённый мягкий свет.       – Ну зачем вы... ты, – Калугина поёжилась под его руками, – свет включил...       – Ты не хочешь меня видеть? – как-то неловко поинтересовался Анатолий Ефремыч и сам в момент стушевался.       – Что? – она поспешно притянула его назад к себе и едва не завалилась вместе с ним на кровать. – Ну что вы такое несёте... Это... это не из-за вас. Вы... то есть ты – очень... очень даже хочу. Я просто не...       Она сама не знала, как объяснить своё стеснение. Последний раз мужчина видел её без одежды, кажется, лет сто назад.       – Но я хочу, – проговорил Новосельцев, глядя ей прямо в глаза. – Хочу вас... – он на секунду запнулся. – Хочу видеть тебя.       – Да что там... – она хотела было возразить, но не успела.       – Ану прекратите сейчас же, – нарочито строго проговорил Анатолий Ефремыч. – Вы это бросьте, бросьте, слышите? С каким мерзавцем вы встречались, что вот так...       Он не стал продолжать, только усадил её на кровать и сам присел рядом, притянул её к себе и обнял за плечи.       – Я хочу видеть вас, – снова повторил он, – но если вам будет без света спокойнее...       – Оставьте, – Калугина повернулась и посмотрела на него с какой-то грустной полуулыбкой. – Оставьте свет.       Новосельцев улыбнулся и быстро чмокнув её в губы, спустился на колени у её ног.       Медленно заскользил ладонями по стройным ногам, приподнимая подол платья, и взялся за застёжку серебристых туфель.       Людмила Прокофьевна с замиранием наблюдала, как он бережно расстёгивает тонкий ремешок, стягивает с неё туфлю и принимается за вторую. В этом нехитром действии было столько интимной нежности и эротики, что у неё моментально закружилась голова. В который раз за вечер. Быть может, это вино?       Стянув женские туфли, Анатолий Ефремыч провёл пальцами по гладким ножкам, задирая подол платья неприлично высоко, обхватил оголившиеся колени ладонями и неотрывно глядя в глаза Калугиной, чуть развёл их в стороны.       – Ана... Анатолий... Ефре... мыч, – заикаясь и дрожа, выговорила она.       Но Анатолий Ефремыч только лукаво улыбнулся.       Анатолию Ефремычу было невдомек, что Людмила Прокофьевна никогда – совсем–совсем никогда – не наблюдала мужчин с такого ракурса. И зрелище это, мягко говоря, было ну очень возбуждающим. Правда и немного – хотя чего уж таить, совсем не немного – неловким.       Смущать её Новосельцеву хотелось меньше всего, поэтому он, оставив короткий, но красноречивый поцелуй неприлично выше женского колена, поднялся и упёрся руками по обе стороны от её бёдер.       Под его внимательным взглядом ей вдруг стало как-то неловко.       – Что вы так на меня смотрите? – полушёпотом спросила она.       – Любуюсь, – улыбаясь совершенно счастливо, ответил Анатолий Ефремыч.       Он склонился и невесомо коснулся губами её лба, затем век, висков, щек... И наконец губы. Как ему нравились эти губы – ни один эпитет не мог описать всего того спектра эмоций, что он испытывал, целуя эти восхитительные губы.       Женские руки обвили его шею и потянули на себя. Новосельцев, не отрываясь, бережно, словно хрустальную вазу, уложил Калугину на подушки и навис сверху.       Она заметила, что он тоже весь мелко дрожит, и ей это показалось таким трогательным, что она не сдержалась и расплылась в улыбке.       – Что вы так улыбаетесь, товарищ Калугина? – немного растерянно поинтересовался Анатолий Ефремыч.       – Меня зовут Люда, – всё так же улыбаясь, проговорила она. – Товарищ Новосельцев... Анатолий Ефремыч.       Уголки его губ дёрнулись – в эту игру он, казалось, не устанет играть никогда.       – Толя.       – Приятно познакомиться, – смешинки в голубых глазах полностью растопили тот колючий, холодный лёд, и Анатолий Ефремыч вдруг почувствовал себя до неприличия счастливым. Ну совсем уж неприлично счастлив.       Он вновь принялся выцеловывать её лицо, пока она спешно расстёгивала ряд пуговиц на его рубашке. Смял в руке тонкую ткань на женском бедре и потянул вверх.       Калугина, словно кошка, жаждущая ласки, охотно подставлялась под все его поцелуи. Различие с кошкой было разве только в том, что она не мурчала.       Когда с платьем, рубашкой и прочей одеждой было покончено, они замерли, совершенно серьёзно глядя друг другу в глаза. На секунду ей даже показалось, что Новосельцев сейчас по привычке спросит "можно войти?". Но это было бы верхом вульгарности, а он к счастью, хоть и бывал иногда хамом – к вульгарности склонен не был.       Что-то такое необъяснимо пьянящее витало сегодня в воздухе. Иначе как ещё объяснить это щемящее чувство в груди, которое комом подбиралось к горлу? Это незримое притяжение и невозможность оторвать взгляд от полного нежности взгляда напротив.       Когда это вообще произошло? Когда это она – грозная и всеми нелюбимая директор, стала находить милым и трогательным чью-то нерасторопность? Что она вообще нашла в Новосельцеве? Неужели это случилось только потому, что он единственный проявил к ней внимание? Что же это получается – она как голодный пёс, готова броситься на первого встречного, который предложит ей косточку?       Только вот какой смысл был думать об этом всём, если он и правда ей нравился? Без прикрас, такой как есть. И чувство это, по всей видимости, было очень даже взаимным. Ещё каким взаимным...       Новосельцев беспрестанно шептал ей на ухо всякие нежности, делая её тем самым ещё более уязвимой и открытой. Она почувствовала, как по щеке скатилась слеза, и понадеялась, что он не заметит. Заметил. Аккуратно собрал её губами, не прекращая двигаться и уткнулся носом ей в шею.       – Ты прекрасна, я говорил? – сбиваясь, проговорил он.       – Тысячу раз, – она улыбнулась и зарылась пальцами в короткие волосы на его затылке.       Какое-то необъяснимое тепло, словно кто-то запустил лёгкий ток, разлилось по телу и стало вдруг очень хорошо.       Так хорошо, что она даже не заметила, как стон сорвался с её губ, как её новоиспечённый любовник повалился сверху, тяжело дыша и еле слышно пробормотал признание, которое она не услышала, а он, сообразив, что сказал, стушевался и перекатился на бок, утягивая её в свои объятия.       Калугина прижалась к его груди и томно вздохнула.       – Хо-ро-шо... – протянула она, поглаживая руку Анатолия Ефремыча, пока тот приходил в себя.       Он нашарил рукой одеяло и укрыл их почти с головой. Затем чуть отстранился и посмотрел на женщину.       – И мне, – улыбнулся – мягко так, как умеет только он, и довольно зажмурился.       – Курить хочется, – спустя пять минут проговорила Людмила Прокофьевна, нехотя выбираясь из тёплых объятий. – И в душ.       – И в душ, – эхом отозвался Новосельцев, лениво глядя в потолок.       От предложеной сигареты он почему-то отказался, молча наблюдая, как она завернулась в халат и закурила. Было в этом что-то такое...       – И что же теперь? – выдыхая струйку дыма, спросила Калугина, присаживаясь на край кровати.       – А что теперь? – мужчина недоумённо приподнял брови и сообразив к чему она клонит, лукаво усмехнулся, подвигаясь ближе. – Как честный советский мужчина, я теперь просто обязан на тебе жениться. Что я и собираюсь сделать.       Она фыркнула. Снова затянулась и склонилась к его лицу, окутывая ореолом дыма.       – А что же скажут коллеги? Это, в конце концов, как-то... компромативно.       – Ну это кому как, – усмехнулся Анатолий Ефремыч и забрал сигарету. Сделал затяжку. – Что в этом такого?       Калугина пожала плечами. Честно сказать, ничего, раз уж он действительно решит на ней жениться. Наоборот – создание ячейки общества с помощью гос.структуры только укрепит значимость и репутацию этой самой гос.структуры.       Она так измоталась и устала за этот вечер, что после душа практически сразу уснула, уютно устроившись на груди Новосельцева. Он ещё какое-то время размышлял, думал. И не в последнюю очередь о том, что теперь сделает Самохвалов, если узнает раньше времени про их роман...       Жениться. Срочно жениться.       И успокоенный этой мыслью, уснул.

***

      Утром Анатолий Ефремыч проснулся раньше. За окном только начало светать, и он устало потёр переносицу. Несмотря на то, что поспал он от силы часа четыре, ощущение было такое, словно он готов сейчас горы свернуть, не то что какую-то там статистику.       Причина его настроения мирно посапывала рядом, устроив голову поверх его руки. Руку он, к слову, почти не чувствовал, но убирать не спешил.       Когда она была такой – умиротворённой, расслабленной, от "мымры" не осталось и следа. Перед ним была красивая обычная женщина. Хотя нет, не обычная. Теперь уже нет.       Он попытался аккуратно высвободить затёкшее предплечье, но она нахмурилась и приоткрыла глаза.       – Ты куда? – сонно спросила, силясь разглядеть часы на стене.       – Спи-спи, ещё рано, – Новосельцев чмокнул её в губы и сел на кровати. – Мне надо домой.       – Домой? – Калугина рассеянно заморгала.       – Дети, – напомнил он.       – Ах да... – она закрыла глаза и улыбнулась. – Мальчик и... мальчик...       Анатолий Ефремыч поднёс к губам её запястье, запечатлел на нём мягкий поцелуй и, подоткнув одеяло, встал, оглядываясь в поисках своих вещей.       Домой он уже не шёл – почти летел, сохраняя на лице ту самую дурацкую улыбочку, какая бывает у всех влюблённых.