voices in my head

«Иногда самые страшные голоса звучат тише всего — потому что они говорят твоим собственным голосом»

— Ты правда думаешь, что мне помогут там? – шепчет Джисон, прижимая колени к груди. Голос срывается, как будто слова обжигают горло. Он не смотрит на Чанбина – только в землю, где между плитами пробивается тонкая нитка сухой травы. — Да, Хан-и, я уверен в этом, – отвечает Чанбин. Его рука ложится на плечо Джисона, тёплая, тяжёлая. Пальцы дрожат от холода, но он старается не показать этого. – Мы почти у цели. Там безопасно. Там люди. Джисон усмехается – коротко, глухо. Словно кашель. Машет головой из стороны в сторону, протирая ладонью лицо, пытаясь избавиться от некой сонливости. — Безопасно… – повторяет он, и в этом слове нет веры, только усталость. Они сидят на крыше полуразрушенного дома, где когда-то был магазин игрушек. Внизу – улица, покрытая слоем пыли и пепла. Половина зданий обрушена, витрины слепы. Ветер гоняет по асфальту бумажные обрывки и старые пластиковые пакеты. Всё вокруг дышит тлением – даже воздух. Небо тяжёлое, мутное. Не серое – скорее, выцветшее, как старая ткань. Город под ним кажется пустым телом, давно умершим, но всё ещё сохраняющим форму. И где-то в этом трупе цивилизации два человека продолжают идти. Джисон тихо дышит. Под рёбрами будто застрял камень. В голове снова начинается шёпот. Он едва уловимый, но настойчивый, как капли воды, падающие на одно и то же место: Зачем ты идёшь? Он устал от тебя. Ты – вирус. Ты – ошибка. Он закрывает глаза и сильно стискивает колени, будто пытается физически придавить эти слова, утопить их в себе. Но шёпот только становится громче, раздваивается, множится, как эхо в разрушенном здании. Чанбин замечает это. Медленно опускается рядом, кладёт ладонь на затылок Джисона, проводит пальцами по коротким рыжим волосам. — Не слушай их, – шепчет он. — Они не замолкают, — отвечает Хан, не поднимая взгляда, закрывая ладонями уши. – Они знают, куда давить. Чанбин тяжело выдыхает. Его глаза устремлены куда-то вдаль, туда, где за горизонтом виднеется башня – старая радиовышка, по слухам, превращённая в базу. Место, где учёные и врачи пытаются «лечить» заражённых. Никто точно не знает, что они делают там: лечат, исследуют или просто запирают. Но других вариантов всё равно нет. — Мы почти дошли, – говорит он. – Ещё пару километров, и… — И что? – перебивает Джисон, мгновенно вспыхивая. Его голос становится резким, будто лезвие. – Они вырежут это из меня? Вскроют череп и вытащат тех, кто шепчет? Или просто добавят меня к статистике неудачных случаев? Ветер усиливается. Из соседнего дома с грохотом падает кусок бетонной балки. Пыль взметается, обдавая их серым облаком. Чанбин не отвечает сразу. Просто сидит, сжимая пальцы в кулак. — Я не дам им забрать тебя, – наконец говорит он. — Тогда меня заберёт вирус, – тихо шепчет Джисон. Он произносит это как истину. Не с отчаянием, а как факт, который невозможно обойти. В его голове снова шепот: Он врёт. Он боится тебя. Он хочет, чтобы ты умер сам. Сделай это за него. — Хан-и, – голос Чанбина становится мягким, почти молитвенным. – Пожалуйста… Просто продержись. Ради меня, прошу. Джисон молчит. Его губы чуть дрожат, но он не отвечает. Мир вокруг кажется беззвучным, только ветер и редкие трески металла вдалеке. Когда-то здесь, возможно, звучала музыка, гудели машины, смеялись люди. Теперь осталась лишь тишина – вязкая, почти физическая. Внизу, под зданием, когда-то был парк. Остатки качелей скрипят на ветру, одинокие, как и они. За оградой валяются кости – слишком мелкие, чтобы быть человеческими, но всё равно напоминают о тех, кто не дошёл. — Пойдём. Если останемся здесь, то замёрзнем. Ночь сегодня холодная.. – поднимаясь, произносит брюнет и вытягивает руку, чтобы помочь встать. Джисон не двигается. Только смотрит на его ладонь, потом – на лицо. Там, среди усталости и грязи, ещё есть тепло. Чанбин всё ещё улыбается, хоть и едва заметно. И Хан, почти неосознанно, кладёт свою ладонь в его. Когда они спускаются вниз по лестнице, воздух становится плотнее, будто в нём растворён весь пепел этого города. Каждый вдох режет горло. Их шаги гулко отдаются в бетонных стенах. На выходе из здания Джисон оборачивается последний раз. Смотрит на крышу, где они сидели. Там, наверху, ветер всё так же колышет обрывки материи, похожие на выцветшие флаги. Ты всё равно не спасёшься, – тихо звучит в голове. – Ты ведёшь его к гибели. Он умрёт из-за тебя. Он закрывает глаза. А потом идёт дальше, рядом с Чанбином, через пустую улицу, мимо мёртвых витрин и распластанных тел, уже почти слившихся с асфальтом. Где-то впереди, за поворотом, мигает огонёк – слабый, едва различимый. Возможно, от базы. Возможно, просто остатки старого фонаря. Но они идут туда, потому что идти больше некуда. Они идут уже несколько часов. Ноги словно стерты в кровь: ботинки давят, натирают до живого, и каждый шаг отдается тупой болью. Воздух режет лёгкие, холод пробирает до костей – такой, что даже тёплая осенняя куртка больше не греет, а просто висит на плечах мёртвым грузом. Ночи в этой пустоши особенно жестоки – ветер будто специально ищет щели, чтобы влезть под одежду, дотронуться до кожи. Небо не меняется: всё то же тёмное месиво, серый слой пепла, где когда-то было солнце. Мир будто задохнулся и теперь доживает остатки дыхания. Ветер свистит между пустыми домами, гоняет по асфальту старые листья, сухие, ломкие – мёртвые. На дороге валяются осколки стекла, гильзы, куски рваных плакатов. На одном плакате ещё можно прочесть выцветшие буквы: «СЛУШАЙ СЕБЯ – НЕ ДОВЕРЯЙ ЧУЖИМ ГОЛОСАМ» Краска почти стерта, местами лист обуглен, а края рваны, будто кто-то пытался содрать его ногтями. Но фраза, несмотря на разрушение, будто продолжает жить, шевелится на ветру, как дыхание. — Ха… Поздновато они как-то, — усмехается Со, останавливаясь напротив обрывка. Голос хриплый, натянутый, как у того, кто слишком давно не разговаривал. За ним останавливается и Хан. Он немного отстает, взгляд сначала цепляется за широкую спину Чанбина, за лёгкое движение плеч при дыхании, потом медленно скользит к стене, куда смотрит старший. Джисон ничего не говорит. Только чуть сильнее сжимает лямки рюкзака, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Ветер пронзает пустую улицу, задевает обломки вывесок, и где-то вдали слышится звон: то ли падает кусок железа, то ли остатки стекла дрожат от сквозняка. — Они ведь предупреждали, – тихо говорит Джисон. Голос у него тихий, будто не для разговора, а для того, чтобы просто доказать самому себе, что он ещё может говорить. – Только никто не слушал. — Люди всегда думают, что это их не касается, – отвечает Со, не оборачиваясь. – Пока не становится слишком поздно. Он медленно трогается с места, и рыжеволосый идёт следом. Его шаги тихие, будто он боится потревожить город, который спит мёртвым сном. Пару кварталов спустя дорога уходит под землю – старый спуск в тоннель метро. Воздух становится тяжелее, пахнет ржавчиной и влажным бетоном. Стены покрыты пятнами плесени, кое-где сохранились старые граффити. Среди них – новые надписи, выцарапанные дрожащей рукой: «Не верь своим мыслям», «Тихие внутри», «Мы — это они». Джисон идёт, стараясь не смотреть на эти фразы, но глаза всё равно цепляются. Каждая надпись будто шевелится. Каждая повторяет то, что он уже слышал. Ты – один из них. Он устал от тебя. Ты мешаешь ему идти дальше. Он дышит чаще, воздух становится вязким. Мир вокруг начинает дрожать, будто кто-то медленно переворачивает его изнутри. — Хан-и, — зовёт Со, и Джисон резко моргает, возвращаясь в реальность. Чанбин стоит немного впереди, освещая путь фонариком. Его тень пляшет на стенах, и от этого кажется, будто их стало двое – один живой, другой из света. – Ты опять ушёл, – тихо говорит он, мягко, без укора. — Я просто задумался, – шепчет Джисон. — Про что? — Про то, сколько ещё мы сможем идти, пока не сойдём с ума. Чанбин молчит. Только подходит ближе, кладёт руку ему на плечо. Его ладонь теплее, чем воздух. Это простое прикосновение заставляет Джисона выдохнуть, будто из него вышло напряжение, которого он не замечал. — Мы дойдём, – говорит Со, сжимая ладонь на плече, давая понять, что он рядом, что не уйдет. – Вместе. — Ты слишком уверен, – устало усмехается Джисон. – А я… я иногда не знаю, кто я. Я – это я? Или они уже вместо меня говорят? — Ты – Джисон. Пока я здесь, ты – это ты. Всё остальное – просто шум, – четко и безапелляционно проговаривает брюнет, вглядываясь в темные и пустые глаза напротив. Джисон прикрывает веки на секунду. В темноте шепот становится громче, будто возмущённый чужим вмешательством: Он врет. Он не знает, каково это. Он не видит, что ты уже не человек. Он просто жалеет тебя. Ему будет легче, когда ты умрёшь. — Они злятся, – шепчет Джисон, открывая глаза. — Пусть злятся, – отвечает Со. – Пусть хоть сдохнут от злости. Мы всё равно идём дальше. Он протягивает руку, чтобы помочь Джисону подняться по старой лестнице, ведущей из тоннеля. Тот смотрит на ладонь – мозолистую, в грязи, с мелкими порезами, но живую. Настоящую. И, не раздумывая, берёт её. Снаружи встречает ветер. Он пахнет гнилью и морозом. Улицы впереди пусты, только где-то вдалеке мигает свет – крошечный, едва различимый. — База, – произносит Чанбин, глядя туда. – Ещё немного. Мы уже почти близко. — Думаешь, они помогут? – спрашивает Джисон, глядя на тот свет. — Хочу верить, – отвечает Со, тяжело вздыхая. – А ты? — Я не умею верить, – тихо говорит Джисон. – Но… пока ты рядом – мне хватает. Мне хочется верить. Со кивает, будто это самое правильное, что он слышал за всё это время. Он просто притягивает Джисона ближе, обнимает за плечи. Тот не сопротивляется, только закрывает глаза и слушает – не шёпоты, а дыхание Чанбина. Медленное, ровное, настоящее. Они идут дальше. Ветер бьёт в лицо, небо всё то же – серое и глухое, будто кто-то стер краски из мира. Но где-то впереди, в этой пустоши, мигает слабый свет, и этого достаточно, чтобы не останавливаться. До базы остаётся меньше километра. Свет от прожекторов уже виден – тусклый, будто пробивающийся сквозь плотную пелену пепла. Он дрожит в холодном воздухе, мерцает, как мираж: то кажется ближе, то отдаляется, играя с измождёнными глазами. Ветер несёт запах гари и железа. Под ногами – размокший асфальт, из которого торчат ржавые арматуры, острые, как кости земли. Каждый их шаг отзывается в тишине глухим, вязким эхом. Чанбин идёт впереди, держит фонарь, свет которого с трудом пробивает пелену пыли. Его плечи чуть согнуты, движения осторожные, будто он боится спугнуть хрупкую надежду, что свет впереди – не обман. Джисон идёт следом. На его лице – серый налёт пыли, губы пересохли, глаза красные, воспалённые от усталости. На виске тонкая струйка пота смешалась с грязью, оставляя тёмный след. Почти дошёл, – шепчут голоса. – Зачем? Что ты там найдёшь? Они не помогут. Они хотят изучить тебя, рассечь, вытащить, посмотреть, что внутри. Он приведёт тебя туда, потому что не может убить сам. Джисон сглатывает, пальцы судорожно сжимаются на лямках рюкзака. Каждый шаг даётся с усилием. Он чувствует, как с каждым вдохом воздух становится тяжелее, будто насыщен свинцом. — Вон она, – говорит Чанбин, указывая вперёд. – Видишь? Осталось совсем немного. Голос у него хриплый, но в нём есть тепло, то самое, что удерживает Джисона от полного развала. Он поднимает глаза – действительно, впереди виднеется металлическая ограда. За ней – силуэты вышек, блеск стекла, слабое движение прожекторов. Живое место. После месяцев мёртвых городов, голода и боли – это почти чудо. И всё же в груди не рождается радость. Только пустота и нарастающий гул. — Чанбин-а, – шепчет он, едва слышно. – А если они скажут, что я не подлежу спасению? — Не скажут, – отвечает Чанбин сразу. – Они не имеют права так сказать. — А если всё-таки?.. — Тогда я… – он запинается, тяжело выдыхая. – Тогда я всё равно буду рядом. Джисон улыбается — криво, устало, без света в глазах. Он лжёт. Ему страшно. Он хочет избавиться от тебя. Скорее бы ты умер и всё закончилось. Не тяни его за собой. Отпусти. Он резко останавливается. Ветер ударяет по лицу, раздувая ворот куртки. Небо над ними низкое, будто нависает, давит. Сырой холод пробирается под одежду, к коже, к костям. — Чанбин, – тихо произносит Джисон. – Если… если всё это не работает. Если внутри меня – только они… ты должен.. — Нет, – перебивает брюнет, не дав договорить. Он оборачивается, и в его глазах – не гнев, не страх, а усталое, дикое упрямство. – Даже не начинай. — Это не просьба, – отвечает Джисон спокойно. – Это факт. Они не отпустят. Я вижу их даже с открытыми глазами. Они стоят позади тебя, шепчут мне, дышат в затылок. — Никого нет, – брюнет делает ещё шаг, чтобы быть ближе, чтобы быть опорой. – Это всё они. Это всё ложь. Ты сильнее. — Нет, – качает головой Джисон, прикрывая глаза. Лицо за столько времени настолько сильно осунулось, что он похож на ходячего мертвеца. – Я просто устал быть сильнее… Он поднимает взгляд на свет базы. С каждой секундой тот кажется всё дальше. Как будто место, где спасают, не хочет принимать таких, как он. Ветер усиливается, приносит с собой пепел. Тонкие хлопья ложатся на плечи, на волосы, как серый снег. В воздухе витает запах ржавчины, и где-то вдали слышно, как дребезжит жестяная крыша – будто кто-то смеётся тихо, из темноты. — Ещё немного, – говорит Чанбин, будто пытается не слышать его слов. – Ещё шагов двести. Там люди. Тепло. Они помогут. — Люди, – повторяет Хан, чуть усмехнувшись. – Они давно не знают, что это значит. Он делает шаг вперёд, потом ещё один. Нож, холодный и тяжёлый, скользит в ладонь из внутреннего кармана. Пальцы сами находят его, будто давно знали, где он. Сделай это до того, как они заставят его сделать. Сделай, пока у тебя есть выбор. — Слушай… — рыжеволосый говорит совсем тихо, почти спокойно. – Если бы я… исчез, ты бы пошёл дальше? — Замолчи, – глухо отвечает Чанбин. – Не смей говорить так, слышишь? Не смей. – Он подходит ближе, хватает Джисона за ворот и тянет к себе. – Я тебя не отпущу. Никогда. Мы почти дошли. — Тогда прости меня, если сможешь, – губы рыжеволосого предательски дрожат, расплываясь в виноватой улыбке, а глаза рыщут по лицу напротив, стараясь запомнить навсегда черты лица возлюбленного. Он двигается быстро, будто внутри него всё уже решено. Нож мелькает в тусклом свете фонаря, сталь на миг отражает серое небо, а потом всё тонет в тишине. Короткий, неровный вдох, тёплая кровь на ладонях, на старых листьях, на пепле. Со ловит его прежде, чем тело падает. Прижимает к себе, не сразу понимая, что произошло. Горло Джисона перерезано не глубоко, но достаточно. Он хрипит, воздух выходит с булькающим звуком. В глазах не боль, а покой, будто он наконец-то сделал то, чего требовали голоса. — Зачем… зачем ты… – шепчет Со, трясёт его, кровь оставляет следы на его щеках, на вороте куртки. – Я ведь говорил – вместе! Мы почти дошли, слышишь? Почти! Он гладит его по лицу, по рыжим, спутанным волосам, шепчет бессвязные слова, будто молитвы. Но тело в его руках уже теряет тепло. Пальцы юноши чуть дёргаются, касаясь его груди, как будто хотел что-то сказать. Но не успел. Небо гремит где-то вдали. Прожектора базы мелькают совсем рядом, блеклый свет ложится на их силуэты. Чанбин сидит на холодном асфальте, держа его на коленях, укачивая, будто спящего. Пепел ложится на обоих — на его руки, на лицо, на мёртвые веки Джисона. Потом, долго, почти беззвучно, он поднимает тело. Шаги тяжёлые, будто ноги отлили свинцом. Ветер выдувает следы из-под ног, сметает кровь с дороги, будто пытается стереть сам факт происходящего. База уже близко. Люди на вышке, возможно, видят его, возможно, кричат что-то сверху, но он не слышит. Мир звенит пустотой. Только пульс, сухой и глухой, где-то в висках, и тяжесть в руках – единственное, что осталось живым. Когда ворота наконец открываются, он входит внутрь, всё ещё держа Хана. Свет прожекторов обрушивается сверху, ослепительный, безжалостный. Кровь блестит, пепел искрится, как иней. — Он заслуживает покой, – тихо говорит Чанбин. – По-человечески. Не как заражённый. Не как ошибка. Его голос дрожит, но он держится прямо. А вокруг – стерильный свет, запах металла и лекарства. Люди в белых халатах бегут к нему, что-то кричат, но он не слышит ни слова. Он просто идёт вперёд, пока в груди не остаётся ничего, кроме одного чувства – холодной, выжженной любви, которая осталась единственной живой частью мира.