Между вдохом и стонами

Влетаю в дом, хлопнув дверью сильнее, чем стоило. Пальцы дрожат от злости, губы пересохли, в голове клубится последняя ссора. Я даже не успеваю повернуть за угол, как вдруг... Он. Горячее тело. Запах. Меня припечатывает к стене, и я тут же перестаю помнить, из-за чего вообще всё началось. — Знал, что ты вернёшься, — выдыхает Дэвид прямо мне в ухо. Хриплый, низкий, такой до боли знакомый. Его голос как масло на раскалённую сковородку — шипит по коже, обжигает. Рука резко сжимает горло — ровно настолько, чтобы захватить дыхание и подчинить. Вторая, нетерпеливая, рвёт подол платья, даже не удосужившись снять — просто забирается под ткань, нагло, уверенно, как будто я его собственность. А разве не так? Моя стена, выстроенная после всей этой драмы утром, летит к чертям. Грубо, кирпич за кирпичом. Его пальцы уже внутри, пока он сдержанно, но с яростью трется эрегированным членом о внутреннюю сторону моих бедер. Я захлёбываюсь стонами, пока одна его нога раздвигает мои — твёрдо, властно, так, будто у меня вообще не было иного варианта. — Мы не можем, — сиплю, упираясь в его грудь, — Там… гости. Терраса. Он усмехается. Чёрт, эта ухмылка сводит меня с ума. — Я всё предусмотрел. Раз — и он разворачивает меня, рывком захватывает запястье, толкает к обеденному столу. Спина выгибается, платье уже практически нет — одно воспоминание о нём. Он наваливается на меня сверху, горячий, твёрдый, плотный, и в следующую секунду его пальцы скользят обратно между моих ног — только теперь с чем-то ещё. — Нет. Нет, Дэвид, не смей… — выдыхаю, чувствуя, как в меня входит виброяйцо. Он нажимает на кнопку. Первая скорость. — Никаких правил, милая, — прикусывает мою шею и надавливает бедром, будто выдавливает остатки сопротивления. Я рвано стону, ногтями вгрызаюсь в дерево стола, тяжело дыша. Пульсация внутри сводит с ума. Всё пульсирует. Всё горит. Раз он начал — остановки уже не будет. Я знаю это. Он знает это. И этот его взгляд — голодный, как у зверя, нашедшего добычу, которую давно поджидал. Вибрация внутри усиливается. Он медленно повышает уровень, наблюдая, как я изогнулась на столе, как дрожат мои ноги. — Сколько ты продержишься, Эмма? — шепчет он, касаясь губами моей шеи, — Минуту? Две? Пока они там чокаются бокалами, а ты тут — вся такая покорная, чумовая от удовольствия? Я шиплю от злости и возбуждения, всё перемешалось в единый ком. — Убери… — Скажи это честно. — Что?.. — Скажи, что не хочешь. Молчу. Язык не слушается. Он знает, что я не скажу. И он продолжает. Две его руки на моих бёдрах, с силой прижимают к столешнице. Он наклоняется, трахает меня пальцами глубоко и жёстко, безжалостно, пока маленькая тварь внутри пульсирует всё сильнее. Я извиваюсь, прикусываю губу, но стон всё равно вырывается — высокий, срывающийся. Такой, который он обожает. — Тише, — рычит, и я чувствую, как в нём закипает та самая опасная, тёмная сторона, от которой я и бегу… и ради которой возвращаюсь. Он отходит на шаг. — Дэвид… — Сними платье, — спокойно, но с той нотой, которая не обсуждается. Я оборачиваюсь. — А если нет? Он медленно, нарочито достаёт из кармана пульт. Нажимает. Новая волна вибрации — сильнее, глубже. Я почти теряю равновесие, хватаюсь за край стола, дрожа. — Тогда я просто буду смотреть, как ты кончаешь для меня вот так. В платье. В туфлях. На этом чёртовом столе, где мы завтракаем по выходным. — Он улыбается так спокойно, как будто говорит о погоде. Срываю с себя платье. Оно падает на пол. Воздух холодит кожу, но внутри я пылаю. Он приближается. — Вот и умница. Хватает меня за шею, притягивает к себе — его губы накрывают мои, грубо, с ненасытной жаждой. Мы целуемся, как будто дерёмся — зубы, дыхание, язык. Его рука скользит вниз, на ягодицы, вторая снова нажимает на пульт — вибрация взрывается новым уровнем, и я уже не могу стоять. Мои ноги сдаются. — Дэвид… — умоляю, почти всхлипывая. Он ловит меня, подхватывает на руки, и я чувствую, насколько он твёрдый, возбуждённый, безумный. Несёт к дивану, не отпуская моих губ. — Сегодня ты запомнишь, кому принадлежишь. Он опускает меня на спину, становится между моих ног, и я уже не знаю, где заканчивается моё тело, и начинается его. Он входит резко. Без пауз, без слов. Только горячее, обжигающее скольжение и сдавленный хрип, вырвавшийся у него из груди, когда он полностью погружается в меня. Моё тело тут же выгибается под ним. Внутри тесно, полно, жарко — так, будто он выжигает всё лишнее, все мои сомнения, страхи, границы. Он нависает надо мной, дышит тяжело, губы чуть приоткрыты. Я смотрю на него снизу вверх — и он весь в тени, словно зверь в полутьме. И я его добыча. Он двигается. Мощно. С напором. Каждое движение — будто удар током. Моя спина выгибается дугой, ноги сами обвивают его талию, цепляются, не отпуская. Он входит глубоко, в самый центр, в суть меня, как будто хочет, чтобы я почувствовала: ты моя. — Так сладко… чёрт, Эмма… — он вжимается в меня сильнее, его рука сжимает мою грудь, пальцы жадные, грубые, чуть болезненные. Я только хриплю в ответ, кусаю ему плечо, будто тоже хочу оставить след. Он нажимает на пульт — снова. Вибрация возвращается с новой силой, уже внутри, пока он продолжает меня трахать. Я теряю ощущение времени. Вижу только его лицо — искажённое страстью, почти злое, почти жестокое, но в этой дикости — он настоящий. Не знаменитый режиссёр. Не холодный Тарино. А просто мой мужчина. — Скажи это, — прикусывает мне шею, — Скажи, чья ты. — Твоя… — выдыхаю, — Всегда. Всегда твоя. Он входит до конца, до предела, двигается быстро, неумолимо, будто хочет вбить эту фразу в мою душу. Оргазм подступает, волной. Накрывает. Я хватаюсь за его плечи, стону в его рот, пока тело трясёт, пока внутри взрывается что-то неконтролируемое и дикое. И он тоже срывается. С рыком, с толчком. Его пальцы впиваются в мою кожу, его лоб прижат к моему, он кончает глубоко, захлёбываясь во мне, в этом моменте, в нас. Тишина. Только дыхание — тяжёлое, рваное. Он не уходит. Не отстраняется. Просто остаётся во мне. Лбом к лбу. Грудь к груди. Он не отпускает меня всю ночь. Как будто боится, что я исчезну, если хотя бы на секунду выйду из-под его тела, его рук, его запаха. Я теряю счёт оргазмам. Уже не знаю, откуда во мне вообще берутся силы — только чувствую его: тяжёлое дыхание у виска, горячие пальцы на талии, твёрдый, вновь готовый член, скользящий по влажной, измождённой коже. Мы в его спальне. Простыни сброшены, подушки на полу. Он лежит на спине, я — сверху, закинутая на него, всё ещё дрожащая, но подчинённая, вся его. Он гладит мои бёдра, лениво, как хищник, насытившийся, но всё ещё играющий с едой. — Ты думала, я отпущу тебя после этого? — голос низкий, хриплый, будто после крика, пальцы медленно скользят к промежности, где всё ноет и пульсирует. — Нет, крошка. Мы только начали. Он разворачивает меня на спину, опускается ниже. Горячий язык касается внутренней стороны бедра. Я вздрагиваю, снова выгибаюсь, бьюсь пятками по матрасу. — Не… не надо, я не смогу больше… Он усмехается. — Проверим. Его язык скользит по мне — влажно, медленно, мучительно сладко. Он сжимает мои бедра, удерживая, пока я захлёбываюсь стоном, закрываю рот рукой, чтобы не закричать. Но это бесполезно. Он знает, как доводить меня. Знает каждый нерв, каждый изгиб, каждую точку, где я сгораю. Он не спешит. Ласкает меня, будто это последний раз, будто он хочет вытравить из меня всё, что было до него. И когда я снова кончаю — быстро, громко, разорванно — он не даёт мне ни секунды. Поднимается, вжимается в меня всем телом и входит, пока я ещё в этом сладком послевкусии. Я почти плачу. От переполненности. От любви. От того, насколько это всё невыносимо хорошо. Он двигается медленно. Смакуя. Лбом прижимаюсь к его шее, цепляюсь ногтями за спину. Он обхватывает меня за бёдра, чуть приподнимая, входит глубже, жёстче, пока не остаётся ничего, кроме ритма, стона, его имени, вырывающегося у меня каждый раз, когда он толкается в меня до предела. — Моя, — шепчет он, губы в волосы. — Слышишь? Навсегда. — Да, — хриплю в ответ. — Всегда, Дэвид. Всегда. И в его последнем толчке, в этой дрожи, в том, как он утыкается лицом в мою шею и сжимает меня так, будто я спасение — в этом больше любви, чем в любых признаниях.