greedy

Уён, спотыкаясь о тапочки, бредёт до кухни с полузакрытыми глазами — ночь в самом разгаре, тело как никогда чувствует на себе последствия продолжительных тренировок. Сон, от которого Уёна пробудила невыносимая жажда, настырно склеивает веки. Уён слепо берёт стакан с подставки и наливает воды — холодной, приятной, вкусной. Она омывает горло, убирая мерзкую сухость с губ и языка, и от звука больших, быстрых глотков у Уёна по спине даже бегут мурашки. — Ты так громко пьёшь, что можно разбудить весь дом. Между тем, как от испуга сердце проваливается в пятки, и тем, как Уён резко разворачивается вокруг своей оси, проходит буквально секунда. Сна ни в одном глазу, Уён моргает, стремительно прогоняя остатки дремоты, пялясь во все глаза на сидящего за круглым кухонным столом Хонджуна. Тот сидит, покручивая в руках его, Уёна, кружку в полутьме комнаты и тихо посмеиваясь. — Что б тебя, — Уён замахивается на него. — Совсем с катушек слетел, я же сонный! — Прости, я не хотел тебя пугать. Звучит странно. Ещё мгновение назад в Хонджуне не было ничего из того, что стремительно наполняет его сейчас, — его голос немного хриплый, под глазами синяки темнее обычного. Губы более яркие, выделяются на лице отчёливо, и румянец на щеках розовый-розовый, взгляд с поволокой направлен глубоко в душу. Уён знает, что это значит. Но не знает, почему Хонджун здесь. — Почему ты дома? — спрашивает он. Наблюдает внимательно, как лицо его любимого капитана искажается на толику, выдавая усталость одной конкретной формы. — А где мне быть? — Там, где тебя только что оттрахали, как последнюю шавку, — Уён подходит ближе к Хонджуну и его томной, необъятно тягучей ауре. В нос моментально забивается запах чужого парфюма — что-то с табаком и ванилью, мягкое и слегка приторное, то, от чего у самого Уёна всегда сосёт под ложечкой. Сонхва всегда пахнет божественно. — Поругались? — спрашивает осторожно, зная, что ни о чём подобном речи не идёт. — Или опять Сан припёрся спать к нему? Хонджун тихо давится смешком. — Нет. Съёмки завтра ни свет ни заря, мне на студию гайды расписывать, сначала настроение было прям пойти и трек дописать, а пока до дома дошёл… — он перестаёт крутить кружку в руках. — Думаю, зачем ушёл? Чувствую себя теперь немного странно. Неловко. Как будто чего-то не хватает, — он поднимает тёмный взгляд на Уёна. — И спать к нему пришёл — не поверишь — Ёсан, всё немного потерянный в последнее время, я не стал настаивать на том, чтобы остаться. — Но оставаться после секса спать вместе это нормально, всему тебя учить надо, — Уён мягко щёлкает его по затылку, а затем осторожно обвивает руками за плечи и обнимает. — Конечно, ты чувствуешь себя странно. Это называется одиночество, кэп. — Ай, только не надо мне тут, — Хонджун сначала отмахивается от него. — Я лучше поработаю. — Неугомонный, — наклонившись, Уён невесомо касается губами уха. — Хочешь, я тебя приласкаю? — кончиками пальцев по горловине футболки — совсем легко и не касаясь кожи. — Тёплые объятия от меня после горячего секса с господином Паком сделают твою ночь лучше. Хонджун крупно вздрагивает на этих словах. Его предплечья покрываются мурашками, и Уён живо растирает кожу ладонями, возвращая ей былую мягкость. Маленький поцелуй за ухом и юркие пальцы на груди вынуждают Хонджуна откинуть голову на плечо Уёна — она падает тяжело, словно он только этого и ждал, дыхание прерывистое, неровное, неглубокое. Как будто он не дышал всё это время, лишь бы не выдать себя. — И ты в таком состоянии от него ушёл? — вкрадчиво спрашивает Уён, прижимаясь кончиком носа к еле заметному следу на шее. Завтра от него не окажется и пятнышка. — Да тебя же можно хоть по кругу пускать, всё ещё готовый и такой возбуждённый. — Уён-а, — Хонджун буквально выстанывает его имя. Желание овладеть теперь прощупывается откровенно, Уён чувствует его внутри себя как нечто массивное и фундаментальное. Он должен взять. Должен овладеть тем, кто прямо сейчас сам пришёл к нему в руки, должен размазать как джем — сладкий и густой. Член в пижамных брюках напрягается, когда Хонджун вкладывает свою ладонь в ладонь Уёна и переплетает пальцы. Безмолвная просьба взять, защитить, укрыть от самого себя, не способного по какой-то причине отказать другим и готового пожертвовать собственными чувствами. Их драгоценный маленький капитан, ставящий команду превыше всего и уступающий переживаниям мемберов. Иглой колет упоминание Ёсана, Уён ставит себе мысленное напоминание заглянуть на досуге к другу и спросить, что к чему, — впрочем, это все потом, потому что упускать такого Хонджуна Уён себе позволить не может. Видеть его таким — высшая привилегия. Недоступная никому и не досягаемая ни для кого, кроме одного-единственного человека. — Пойдём в постель, — шёпот опьяняет даже самого Уёна. — Я покажу тебе, что значит быть заботливым. — Знаю я твою заботу, — с ещё одним смешком отвечает Хонджун. — Не отстанешь от меня, пока Чонхо из-за моих криков дверь не начнет выносить. — Значит, мне повезло, потому что Чонхо нет дома, — Уён, продолжая проникать в личное пространство Хонджуна, подтягивает его вверх и вынуждает встать. — У него расписание, будет не раньше шести. Хонджун молча позволяет себя утаскивать в сторону спален — Уёну правда хочется прижать его к ближайшей стене и заласкать прямо здесь, в коридоре недалеко от входной двери, но он знает, что нельзя. Это не Минги и не Юнхо, которых можно поставить на колени по щелчку пальцев, это Хонджун — осторожный в своих высказываниях, немного неловкий в их отношениях и ещё не совсем привыкший к тому, чтобы его до дрожи любил кто-то, кроме Сонхва. И Уён намерен это исправить. Не знает, чего это будет ему стоить, не знает, сколько сил в это вложит, но упускать возможность дотронуться до хрупкого, нежного нутра их капитана… Он буквально заставляет себя дойти до чёртовой кровати и опуститься медленно, а не опрокинуть почти не сопротивляющегося Хонджуна на спину в ворох из одеяла и подушек. Он мог бы и хотел бы, но какое-то необъяснимо чувственное, мягкое настроение последнего не даёт ему этого сделать. Залюбить, занежить, зацеловать каждый доступный участок, завладеть. Поэтому Уён просто укладывает Хонджуна в свою кровать и ложится рядом — притирается тесно, как голодный кот, обнимает поперёк живота, слушая чужие вдохи и выдохи, становящиеся всё более громкими. Уён думает, что хватит всего лишь одного прикосновения, чтобы заставить Хонджуна просить о большем. Губы снова касаются мягко за ухом и ведут по напряжённой шее — Хонджун запрокидывает голову сразу же, подставляясь и не сопротивляясь ни секунды. Уёну интересно. Любопытство сжирает его изнутри, его пальцы смыкаются на соске, топорщащемся из-под майки, ловко и быстро, и весь Уён превращается вслух, потому что он был прав. Хонджун льнёт к нему под новые касания, губы шепчут что-то неразборчивое, но такое манящее, что становится нестерпимо жарко. — Ты не представляешь, как я завидую Сонхва, — ладонь обхватывает грудь целиком и сминает — легко, приятно в руке, мягко и не похоже ни на кого другого. Немного отдалённо на Юнхо, но всё равно по-другому. — Что же он делает с тобой, что ты становишься… — Уён окидывает дрожащее тело рядом с ним скорым взглядом. — Таким. — Ха, — Хонджун цепляется за шею, — не знаю. Любит? — Если бы ты только позволил остальным показать, на что мы способны, ты бы не говорил так, — перекатываясь через Хонджуна, Уён ставит колено между его бёдер и, нависнув, смотрит прямо в глаза. Всё так же затянутые тёмной взвесью они ещё сильнее кажутся омутами. — Позволь мне любить тебя без всяких дурацких правил и ограничений. — Уён-а, — несмотря на недовольный тон, Хонджун всё равно продолжает выглядеть нуждающимся. — Это сложно, ты ведь знаешь. Я работаю с этим медленно. — Не доверяешь нам? — Доверяю, конечно, — Хонджун хмурится. — Просто мне нравится эта связь между мной и Сонхва, это сохраняет нечто особенное между нами. — А мы, значит, не особенные для тебя? — Уён одним слитным движением снимает с себя футболку, сразу же отбрасывая её в сторону. Видеть зарождающуюся злость в Хонджуне очень приятно — заступили, значит, на верную дорожку, по которой они смогут из этого разговора выйти. А кое-кто даже победителем. — Хён уже очень давно хочет понаблюдать тебя под Юнхо или Минги, но если ты такой трусишка, — подхватив ладонь Хонджуна, Уён прижимает её к своему паху, — мы можем начать с чего-то попроще, да? — он наклоняется и целует Хонджуна в живот, который тот мгновенно поджимает. — Я тут для того, чтобы сделать тебе приятно, довести до конца и заставить твою голову отдохнуть. И я не сделаю ничего из того, что тебе не нравится, просто дай мне хотя бы попробовать, Хонджун-а. — Уён. — Расскажи мне, что он делает с тобой, — продолжает он, поднимаясь поцелуями к груди. — Я только хочу понять, почему нам недоступно видеть тебя настоящим. — По-твоему, я недостаточно настоящий? — Чувство дежавю возникает быстрее, чем Уён успевает осмыслить слова. Что-то похожее говорил давным-давно Ёсан — ещё один сраный мученик, которого разложить по полкам не получается до сих пор. — Вы ведь говорили об этом. И не один раз. Почему ты не позволяешь нам брать себя? Каждый был бы с тобой таким, как бы ты хотел. В этом их прелесть, — игнорирует. Собирает футболку Хонджуна на груди и целует в ключицы. — Дай мне попробовать. Пожалуйста. Дай мне чуть больше. Совсем чуть-чуть, и я обещаю, что ты не пожалеешь, — наконец, добирает до губ. Явно искусанных, Сонхва постарался на славу, Уён проводит по нижней подушечкой большого пальца, сминая. — Научи меня, хён-ним, как правильно любить тебя. Высокий стон Хонджуна тонет в их поцелуе. Уён давит собой, целует глубоко, влажно и напористо, пытаясь вылизать из чужого рта приторность, табак и ваниль. Не для того чтобы заменить собой, а чтобы забрать все без остатка, потому что Сонхва с Хонджуном тоже другой. Уён не знает, какой, но точно знает, что подвластный лишь одному. — Я возьму всё, что ты дашь мне, — шепчет сбито в припухшие губы. Мимолётом думает о том, что ещё час назад они наверняка растягивались вокруг члена Сонхва, или ласкали его подёрнутую загаром кожу, или ловили жадно каждый удар сердца на сонной артерии. Это красиво и маняще, и Уён так невыносимо сильно мечтает увидеть этих двоих в своей постели одновременно, что он толкается меж раскрытых бёдер Хонджуна порывисто и несдержанно. Алчный до безобразия. — Уён-а. От нужды, так откровенно льющейся наружу всего лишь через одно крошечное слово, у Уёна подкашиваются колени. Он падает на Хонджуна, ощущая собственное сердцебиение в горле, трётся пахом настойчиво и на каждое ответное движение стонет коротко в подставленную шею, размазывая слюну по коже. — Просто… — дрожащими пальцами он поддевает чужие брюки и медленно стаскивает на себя. — Не сопротивляйся хоть раз, — останавливается на половине пути, смотрит Хонджуну в глаза, но видит лишь мутную, почти что пьяную поволоку. — Не сопротивляйся и разреши мне взять тебя, — его дыхание рваное, неровное и шумное, — всего один раз. Хонджун жмурится и поджимает губы. Уён чувствует его хватку в своих волосах и на шее, слышит аромат его возбуждения и тяжесть выдохов. Покрытый испариной лоб прислоняется к щеке Уёна, вжимается буквально силой, словно Хонджун хочет весь сжаться в комок, и это действует на Уёна стремительно. Довести, додавить, дойти до точки невозврата и сломать стену, чтобы по кирпичикам построить сызнова. Уён сможет. Уён уже ломал и строил, и все его парни тому доказательство. — Будь мягче. Мурашки взрываются на коже, когда горячий шёпот оседает около уха. Эта жалкая просьба, абсолютно никчёмная из уст их драгоценного капитана, выглядящего всегда уверенным в себе, спокойным и сильным, делает из Уёна тряпку, потому что ему даже не пришлось доламывать. Не пришлось умолять и обещать большего, не пришлось использовать знания о других, чтобы добиться своего. Добиться от Ким Хонджуна просьбы быть с ним нежным и деликатным, пока для остальных он будет оставаться несокрушимым авторитетом. Уён за такое мог бы и на колени встать. — Перевернись, — просит он, наконец-то стягивая чужие брюки вместе с бельём. — Нет, лежать, — он резко кладёт ладонь на поясницу Хонджуна, пресекая его попытку встать на колени. — Ты будешь лежать и мучиться оттого, как хорошо тебе подо мной, пока я буду брать всё, что так давно желал. Хонджун хрипит, зарывшись лицом в подушку, его пальцы скручивают простыни с двух сторон от головы, хотя Уён ещё ничего не сделал. Ничего, кроме того, что оседлал бёдра и смял ягодицы ладонями. — Хонджун-а, — с лёгким стоном зовёт он, смотря вниз на собственные большие пальцы, что раздвигают складки кожи несдержанно и открывают вид на чуть припухшее кольцо мышц — подрагивающее и ярко-розовое. — Ты хорошо развлёкся с господином Паком? — приподнимается к уху и спрашивает вкрадчиво, пока Хонджун, задыхаясь, что-то мычит в подушку. — Скажи мне, у него уже сформировалась привычка кончать внутрь без резинки? Наш великолепный Минги-щи достаточно надрессировал его? Хонджун ёрзает под Уёном, пока тот трёт ямочки на пояснице по кругу в ожидании ответа. Уён знает его, но хочет услышать вслух — да, я пришёл от Сонхва с его спермой в заднице, — чтобы было постыдно откровенно и пошло. Уён знает, потому что мышцы растянутые и неплотные, влажные изнутри и блестящие, в них хочется впиться губами и удостовериться — химозной клубники от смазки почти никакой, зато терпкость и горечь всегда узнаваемы. Уён знает, потому что Хонджун молчит до сих пор и всхлипывает всё громче раз за разом. Смятая в его кулаках простынь, кажется, трещит от натяжения. — Скажи мне, Хонджун-а, — Уён вновь сдвигается к его ягодицам и, наклонившись, кусает. Несильно, но этого хватает, чтобы Хонджун вздрогнул. — Скажи. Он сжимает большим и указательным пальцами складку кожи для удобства и кусает ещё раз. Влажно лижет поверх укуса, не скупясь на слюну, а потом впивается зубами вновь, жмурясь оттого, как быстро удовлетворение наполняет его вены. Как же долго он мечтал об этом. Он раздвигает челюсти так широко и кусает так сильно, что в какой-то момент в лёгких заканчивается кислород — кончик носа упирается в ягодицу, утопая в ней. Уён подбирается всё ближе к манящим своим вкусом складкам, но не может пропустить ни одного сантиметра бледной кожи — упругой, но мягкой, тёплой и и бархатистой. Он вылизывает покрывшийся мурашками покров и засасывает под ягодицей — там, где кожа горячее и где, кажется, виден след от ладони. — Уён. Уён распахивает глаза и встречается взглядами с Хонджуном — пронзительным, мокрым, чернильным и бешеным. Он смотрит на него через плечо и дышит грузно, губы ещё темнее от трения о подушку, и весь он такой невероятно… разнеженный, что его хочется не столько затрахать, сколько заобнимать и завернуть в одеяло. Но на секунду, иначе начнёт брыкаться и вопить. — Мне… не нравится. Подняв голову, Уён замирает. Наверное, на его лице написано недоумение, потому что Хонджун фыркает и, явно смущаясь, отворачивается обратно, чтобы улечься на подушку. — Без языка, ладно? Кончики его ушей, выглядывающие из-под волос, красные-красные, если бы не возбуждение, выжигающее артерии подчистую, Уён нашёл бы в себе силы умилиться. Но он с лёгким беспокойством подтягивается к изголовью кровати и целует Хонджуна сначала в плечо, а потом и в щёку — горячую и влажную от пота. — Ты не ответил, а мне было интересно, прав ли я в своих догадках, — он снова наваливается сверху. — Не нравится римминг? — Не нравится, — Хонджун приподнимает бёдра навстречу касаниям Уёна, который снова разминает его кожу ладонями. — Я не знал. Мне делал. — Я много кому делал. Но мне самому… — он не договаривает, потому что Уён нажимает подушечкой большого пальца между ягодиц, и роняет голову на подушку. Его стон опять приглушённый и хриплый. — Понял, — Уён кивает. — Пальцами можно? Хонджун не отвечает. Уён только слышит его сорванное дыхание и видит побелевшие костяшки пальцев, видит его алые уши и приподнявшиеся над кожей волоски, и тем не менее не проникает дальше, кружа невесомо по мокрым складкам и гадая о природе этой влаги. Ему хочется, чтобы это были следы Сонхва, и хочется так сильно, что он сдерживается из последних сил. — Хонджун-а, — дрожащим голосом сипит Уён, жмурясь на миг, — пальцами можно? Повернувшись лицом к Уёну, Хонджун кивает. Еле заметный, совершенно крохотный кивок, сопровождающийся всхлипами, закушенной губой и слезящимися глазами, заставляет Уёна двигаться. Ему хочется быстро и резко, хочется быть грубым и влезть под кожу, хочется искусать до фиолетовых синяков на утро, но он смотрит Хонджуну прямо в глаза и мучительно медленно вдавливает палец внутрь огненного, заласканного и блядски-мокрого нутра. Их зрительный контакт заканчивается, потому что Хонджун закатывает глаза с громким стоном, а Уён прижимается к нему всем телом, желая прочувствовать чужую дрожь на всех уровнях. Хочет до трясущихся поджилок. Хочет так, что от его яркого вожделения сводит зубы. Два пальца свободно скользят по горячей плоти, Уён, вжимаясь носом в волосы Хонджуна, рывками втягивает воздух — привычный шампунь, пот, сладость ванили и клубники, отголоски парфюма Сонхва и, кажется, что-то от Юнхо, но Уён в конкретно данную секунду не уверен. Может, это не Юнхо, а Ёсан, что, в целом, не будет чем-то сильно отличающимся друг от друга. Ему просто нравится ощущать всё это вместе на одном человеке, нравится чувствовать это слияние, пока его пальцы растягивают Хонджуна и вязнут в сперме Сонхва, и Уён был бы совсем не прочь, если бы кто-нибудь оказался позади него прямо сейчас и присоединился к нему. Или впечатал бы лицом в задницу их капитана, несмотря на его запрет. Потом Уён обязательно поработает с этим, но пока может думать только о том, как внутри Хонджуна липко, топко и густо. Он давит сильнее и двигает рукой быстрее, обилие влаги хлюпает под его пальцами звонко и звучно, Хонджун выстанывает его имя в подушку и, вероятно, пытается не быть громким, но тщетно, потому что даже его дыхание наверняка будет слышно за пределами комнаты. Ладони горячо и мокро, Уён входит до самых костяшек с наслаждением, трётся болезненно вставшим членом о бедро Хонджуна, совершенно забыв о том, что он всё ещё в одежде. Плевать на всё, когда рядом их потрясающий капитан выглядит совсем разбитым и потерянным. — Уён-а, — в который раз зовёт Хонджун сорвавшимся голосом. — Уён-а. У… Уён, кое-как прогоняя наваждение из головы, встаёт на колени и рывком ставит Хонджуна рядом. Грудь остаётся лежать на кровати, голова окончательно пропадает под подушками, задница — округлая и сочная в буквальном смысле — торчит кверху. Уён позволяет себе рассмотреть всё, что дозволено, включая две или три родинки на одной из ягодиц, стекающую по внутренней стороне бедра сперму и не смыкающуюся под его пальцами щель. Он входит до конца и надавливает всем телом, мечтая когда-нибудь заменить свои чёртовы пальцы изнывающим от этих видов членом, но понимая, что на сегодня кое-кому будет достаточно. — Уён-а. Ещё никогда его собственное имя не звучало так хорошо, как сейчас. Даже на усмешку сил не хватает — Уён просто наслаждается моментом, не отвлекаясь, пока загоняет пальцы в Хонджуна и впитывая его стоны один за другим, будто губка. Так волшебно и так привлекательно, как никогда. Осознание того, что всё происходящее — намного-намного лучше его фантазий, разливается теплом по внутренностям. Уён пропускает вторую руку между ног Хонджуна и проводит несколько раз по члену — тяжёлому, налитому и потемневшему. Новая волна стонов обрушивается так стремительно, что Уён вдруг останавливается. Хонджун, не сумевший даже приподняться на локти, тихонько подвывает, уткнувшись лицом в матрас. Спина выгнута, коленки разъехались широко, и если бы кто-нибудь ещё хоть сутки назад сказал Уёну, что в скором времени ему посчастливится лицезреть такого капитана, он бы с удовольствием пожал ему руку. В хорошее хочется верить. Уён целует в поясницу и всё-таки кусается ещё, двигая одновременно обеими руками, и слушает-слушает-слушает, ввинчивая в мозг этот хрупкий момент уязвимости Хонджуна. Драгоценный и трепетный. Необъяснимый восторг льётся по жилам. Уён захватывает головку члена в кулак и ведёт им по кругу, пока пальцы второй руки трут чувствительную внутренность. — Уён-а, — Хонджун неожиданно садится, но заваливается назад и падает Уёну в объятья. Он опускается на пальцы низко-низко, они входят очевидно глубоко, потому что запястье упирается в матрас, и Уён сгибает их мгновенно, боясь навредить. Тело, прижатое к его собственному, трясёт. Хонджун, откинув голову на плечо Уёну, мычит что-то нечленораздельное и всхлипывает, пока его пробивает от оргазма — Уён не видит ничего, но чувствует, как по его ладони стекает горячее и жидкое. Скудная влага просачивается сквозь пальцы, которые хочется облизать прямо сейчас. Уён же прижимает абсолютно обессиленного Хонджуна к себе и, ощущая, как его самого прошивает дрожь, старается удержаться на месте. Их шумное дыхание распадается по внезапно повисшей тишине, Уён оставляет череду поцелуев на шее Хонджуна, его челюсти и щеке, смазывая ненароком дорожку слёз губами. — Тшш, — успокаивающий звук сам по себе вырывается из груди. — Всё хорошо, Хонджун-а, ты молодец. Хонджун хрипит и через мгновение закашливается. — Я не Юнхо, чтобы говорить мне такое. Уён смеётся тихо и обнимает Хонджуна ещё крепче. Ощущает, как никуда не девшееся возбуждение мешается с усталостью, а член упирается меж ягодиц, но этот момент такой значимый и зыбкий, что всё остальное теряет вес. — Неважно, ты всё равно молодец, — Уён вжимается губами в висок, целуя, и делает глубокий вдох. — Спасибо, Хонджун-а. — Ну, всё, хватит, — ворчит Хонджун. — Давай спать. Я устал, как собака. — Да что ты, устал он, — щипая Хонджуна за ягодицу, Уён толкает его вперёд, на подушки. — Не сделал ни черта и устал. Специально смотрел на меня своими щенячьими глазами, чтобы догнаться, и где набрался только? — Ничего я не смотрел, ты сам проснулся и полез ко мне. — А как тут не лезть, когда ты с мокрой задницей сидел и чаи распивал? — Уён садится сверху, прямо на живот, и перехватывает Хонджуна за запястья. — Думаешь, легко тебя проигнорировать? — Ты не знал, что у меня мокрая задница, — Хонджун со скатанной в рулончик футболкой и задранными над головой руками выглядит почти что незаконно. Или нереально, Уён не знает, потому что раньше никогда такого Хонджуна не видел. — Я чувствовал, — выдыхает Уён, наклоняясь к раскрасневшемуся лицу. — И я знал, потому что у тебя на лице было написано, как тебе мало. Хонджун подставляется снова под поцелуи, когда Уён осыпает ими взмокшую от пота кожу, и дыхание его, только-только выравнявшееся, вновь обрывается. Этого мало. Бесконечно мало, как и любого другого, но сейчас, пока они вдвоём, Уён ощущает потребность взять слишком остро. Почти едкое, выжигающее разум желание, заставляющее забывать обо всём и давиться жалкими крохами, пока ему не дадут всё остальное. Он притирается к Хонджуну — и опять, и снова, — спуская, наконец, пижамные штаны и соприкасаясь кожа к коже, что раскалена без внимания чуть ли не до боли, ожидая, когда перед глазами рассыпятся искры. — Я тоже хочу больше, хён-ним. Всегда и бесконечно.