сорочка

      Тихо. Совсем тихо.       Ночь пришла. принесла запахи влажной земли, пожухлой листвы и успокоение. На дворе август, и духота дней уходит, уступает место прохладе.       Аркадий спит. Спит крепко, глубоко, без сновидений — нейролептики и анальгетики вгрызаются в сознание, отпускают боль и страх. Мальчик лежит, невесомый, тихий, не двигается.       Евгений приподнимается на локте, склоняется над Аркашей. Слушает дыхание: ровное, неглубокое. Изучает: бледность кожи, тоненькие венки на висках, тёмные ресницы, которые иногда, внезапно, вздрагивают, словно мотыльки в сомкнутой ладони бьются, вырываются. Это — остатки. Крохи того, что не смогла отнять химия. Всё это — оболочка. нежная, хрупкая, но всё же — оболочка. А он, Базаров, не ищет оболочки. Он ищет суть, ищет внутренности. Аркашенька, любимый, нежный. Алый внутри, ярко-красный, розовый, нетронутый. Аркашенька, дитя.       Надо проникнуть. Ласково, бережно. Надо посмотреть, надо потрогать. Внимательно, с точностью.       Евгений приподнимает сорочку. Аркадий не шевелится. Живот — плоский, мягкий, почти по-девически гладкий, кажется белым в полумраке. Кожа — пергамент. Чистый лист. Базаров берет скальпель, наверное, пятнашку или десятку. Медицинский, старый, с деревянной ручкой, которую он сам оттачивал в ночи. Он проводит острием — холодно, почти неощутимо — по коже Кирсанова. Ведет вдоль ребер, туда, где кончается последняя косточка. Не режет, не вспарывает. Гладит, ласкает.       — Аркашенька, ну что ты, – он шепчет, и голос — тоже скальпель. Рассекает тишину. — Спишь. А мне нужно.       Он прикладывает скальпель. Нежно. Едва касаясь. Чертит линию. Давит. Чувствует, как кожа расходится, как теплая кровь, алая, сразу выступает, не спешит, но течет. Кохер. Разрез Кохера. Под рёбрами — неглубоко.       Аркадий дергается. Выдыхает. Он открывает глаза. Не до конца — тяжело. Зрачки расширены. В них — темная, густая муть.       — Женя, — голос — шелест. Он не удивляется, не пугается. Боль притуплена. Ее почти нет. Есть только понимание. И доверие. И новое ощущение тоже есть — на нем он фиксируется.       Кирсанов ищет его руку. Ищет в полумраке, наощупь. Находит. Его ладонь — теплая, влажная. Она гладит жесткую кожу Евгения, шершавую, родную, а потом чувствует липкое. Сырость.       — Кровь.       Он констатирует. Его голос пуст, но не безразличен. Осознает, понимает, чувствует.       Мокнет.       Всё мокнет: простынь, одеяло, кровать. Кровь течет, темно, тепло, вырисовывает некрасивые алые кляксы на белой хлопковой сорочке. Ткань неприятно липнет к коже, цепляется. Хочется оттянуть, отлепить, снять и разорвать. Вместе с кожей. Взять, потянуть за края, рвать дермочку и гиподермочку, да так, чтобы со скрипучим звуком, чтоб до писка в ушах. Мерзкого, оглушительного.       Евгений углубляет разрез. Острым лезвием ведёт медленно. Точно. Знает: не заденет ничего важного. Это – такое искусство. Не вред. Точно не вред — только благо.       Он разводит зияющие края разреза пальцами, немного дрожащими. Края аккуратные, мокрые. Открывает осторожно, словно хочет заглянуть. Плоть. Красная, живая, пульсирующая. Проникает кончиком пальца в рану. Чувствует рану изнутри, мягкость подкожного жира, тепло. Надавливает — и это живое начинает сочиться. Красная жижа убегает за края, как молоко, забытое на конфорке.       Аркадий смотрит. Не отводит взгляда. Его глаза – влажные, красиво бликуют. Что-то в них отражается. Непонятное, тягучее, вязкое.       Базаров опускается. Прикладывается сухими губами к водянистой, почти шипящей коже. Кажется, что обжигает, разъедает трещины на губах, кислит.       Сначала — язык. Горячий, шершавый, он касается блестящих линий, трогает ласковую, рассеченную плоть. Он слизывает кровь — горячую, соленую, с легким привкусом мяса, не такую, как ту, что покоится в венах, а живую, только что излитую, свежую. Он проходит языком вдоль всего разреза, от края до края. Вылизывает мясо — старательно, жадно, все в себя вбирает, поглощает. Аркадий ахает, томно так, красиво и приятно.       Евгений берет край раны губами, смыкается вокруг. Нежно, как целуют, наверное, только самый редкий, хорошенький цветок. Он тянет влажную кожу на себя, приподнимая, а потом проникает языком внутрь, сперва только острым кончиком, потом — прижимается полностью, словно старается согреть. Глубже. И еще глубже. Высасывает, проглатывает шумно. Потребляет.       Возвращает палец. Резко, тыкается и хлюпает. Двигается там, внутри, мучая упругие стенки. Закрывает рану, впечатывается, придавливает сосуды аккуратно повреждённые.       Вот и все. Отстраняется, весь перепачканный, мокрый, с ярко-красными мазками на лице. Тянется к Аркаше, обвивает руками. Целует. В лоб, в висок, в губы. Поцелуй – солёный, липкий, с привкусом металлическим. Он вынимает палец — точно хватит. Кровь течет свободнее, мажется. Смотрит на свою руку, вглядывается. Смотрит на кровь. Понимает: она – теперь их, общая.