to keep us both warm

Фамильный дом Ксавьера был огромен. Настолько огромен, что в нём в течение нескольких дней можно было спокойно избегать встреч с людьми, с которыми предпочитаешь не общаться. А если быть достаточно сообразительным – срок мог растянуться даже до нескольких недель. И Чарльз в самом деле считал себя довольно сообразительным. Кроме того, он вырос в этом доме и знал все его закоулки, потайные ходы и то, какие половицы тихонько скрипнут под тяжестью наступающей на них ноги. Даже не обладая телепатией, Чарльз мог бы оставаться скрытым от Эрика ещё как минимум на день. А может, и гораздо дольше, если только он не будет спать и не снимет часы, уютно устроившиеся на его запястье. Видите ли, он прекрасно понимал, что Эрик весь день намеренно предоставлял ему пространство. Леншерр мог бы легко найти и загнать его в угол, нацелившись на знакомый металл с удивительной точностью. Но Эрик этого не сделал. Чарльз мог бы снять часы. Он мог бы проскользнуть в сознание Эрика и уничтожить атомы своих часов из его сознания. Но он этого не сделал. И никогда не сделает. Он вздохнул в чашку, которую держал в руках, и пар с ароматом бергамота окутал его лицо. Это был поистине изнурительный день. Они приехали в особняк рано утром и сразу же занялись миллионом дел. Нужно было сделать дом пригодным для проживания, ведь в нём впервые за много лет поселятся настоящие люди. Дети с Рэйвен унеслись в вихре яркого возбуждения, с нетерпением осматривая множество комнат и выбирая себе спальни. Чарльз оставил себе, Мойре и Эрику большую часть работы и он не мог заставить себя отругать детей или даже приказать им помочь. С момента нападения на ФБР дети вели себя тихо и ответственно и были плотно связаны друг с другом, как будто могло случиться что-то ужасное, если они хоть на минуту потеряют друг друга из виду. Кто такой Чарльз, чтобы отнимать у них эту беспечность, когда они только-только открыли её для себя? И кроме того, вся эта бездумная уборка и сортировка полотенец и простыней, счетов за воду и электричество была для него полезна. Отвлекала, а именно это ему и нужно было. Чарльз сомкнул пальцы вокруг ручки чашки, и костяшки его пальцев неприятно обожгло, потому что сухая кожа потрескалась от слишком большого количества чистящих средств, которые он использовал для борьбы с пылью и грязью. "Честно говоря, Чарльз. Я не знаю, как ты выжил, живя в таких условиях". Эти слова эхом отдавались в его сознании даже сейчас. Конечно, Эрик имел полное право дразнить его, - детство Чарльза никогда даже близко не сравнится с теми ужасами, которые пережил Эрик. И в каком-то смысле он гордится, что Эрик чувствует себя достаточно комфортно, чтобы быть таким... самим собой, не только рядом с Чарльзом, но и с Мойрой и детьми. Поддразнивания это же хороший знак, верно? Это значит, что Эрик раскрывается, опускает свою маску спокойствия и задумчивости, которую он всегда надевает для остальных. Хорошо, что он почувствовал себя достаточно раскованно, чтобы сказать то, что сказал по прибытии сюда. Так и есть. И всё же. Какая-то маленькая, эгоистичная часть сердца Чарльза хотела бы, чтобы он никогда больше не ступал в этот чёртов дом. Да, в данной ситуации для них это лучший вариант. Но он весь день пугался теней в коридоре, вздрагивая каждый раз, когда дети натыкались на него в коридоре, пока он оттирал плинтусы, стоя на коленях. Он чувствовал себя маленьким, смотрел на них с яркой ухмылкой, совершенно фальшивой, и спросил, нашли ли они бассейн. (Не нашли.) Он всегда чувствовал себя маленьким в этом доме. Приближение знакомого Эрика вырвало Чарльза из его размышлений - действительно, будь проклят этот дом и его тоскливое настроение. Он сел как следует, поправляя воротник рубашки. Конечно, это бесполезно, он всё равно был весь взъерошенный, потный и пыльный, но ничего не мог с собой поделать. Он хотел хорошо выглядеть перед Эриком. – А, вот и ты, – мужчина приостановился в дверях. Серые глаза окинули взглядом кухню и самого Чарльза, и Чарльз никогда не чувствовал себя неловко под пристальным взглядом, так почему же сейчас? – Вот и я. Как поживает прачечная, друг мой? Тебе что-нибудь нужно? – Бельё в порядке. Ты не съел ни кусочка пиццы, которую заказала Мойра. Это прозвучало как обвинение, особенно если учесть, как Эрик нахмурился. Однако под всем этим скрывался клубок тихой тревоги и беспокойства, и у Чарльза скрутило живот от чувства вины. Эрик не виноват. Он не знает истории этого дома, да и откуда бы ему знать? Чарльз никогда не говорил об этом. – Ничего страшного, я просто был занят. Ты не поверишь, скольким разным людям мне пришлось позвонить, чтобы включить газ, – усмехнулся Чарльз. – И кроме того, я сейчас как раз перекусываю, видишь? Тебе не нужно беспокоиться обо мне, дорогой. Эрик приподнял бровь. - Чай и печенье вековой давности не считаются едой, Чарльз. Где тут кладовка? Я всегда беспокоюсь о тебе. Неожиданно мягкое заявление. Его телепатия обволакивала разум Эрика, когда Чарльз просто указал на дверь в дальнем конце комнаты, на мгновение ошеломленный молчанием. Он смотрел, как спина Эрика исчезла в кладовке. Эрик не предпринял никаких попыток нарушить тишину, воцарившуюся в комнате, но ему всегда было гораздо комфортнее в тишине, чем Чарльзу. Эрик, наверное, мог бы часами колесить по Америке и не сказать ни слова - в отличие от Чарльза, который имеет прискорбную тенденцию указывать на каждую корову, лес и телефонный столб, мимо которых они проезжали во время путешествия. Мне нравятся твои комментарии. По большей части. Так что перестань волноваться, - прошептал голос Эрика в его голове. Через несколько секунд появился и сам Эрик, и Боже, как он может так хорошо выглядеть после целого дня, когда он только и делал, что засовывал простыни в древнюю стиральную машину и вынимал их оттуда, а после выбивал пыль из ковров и мебели? Ему нельзя разрешать выходить на улицу в белых футболках, считал Чарльз. Эрик хихикнул, тёплая рука накрыла плечо Чарльза, когда он протянул ему банку, чтобы тот прочитал. Суп из картофеля и лука-порея. – Это подойдет? Чарльз кивнул. Рука на его плече разжалась и ушла, заставляя его вздрогнуть, только один раз. – Завтра нам нужно будет купить продукты, – продолжал Эрик, ставя жестянку на кухонный стол и начиная открывать шкафы. – Мы не можем продолжать питаться пиццей и консервами. – Уверен, дети будут не против пиццы, – улыбнулся Чарльз и сделал глоток из своей кружки. – А консервы - это единственное, что я могу приготовить. Ну разумеется. Избалованный. Эрик закатил глаза, но его полностью уничтожила волна нежности, которая донесла его слова до сознания Чарльза. – Я научу тебя. Первые несколько дней я могу готовить, но не думай, что я буду... э-э... Чарльз? – Да, любимый? – Где кастрюли? Это уже третий шкаф, который я безуспешно открываю. – О! Конечно, они здесь, вообще-то. Я тебе покажу, – усмехнулся Чарльз и сполз со стула, чтобы открыть нужный шкаф - левый верхний. – Хм. Тебе действительно не стоит держать их там, они же тяжелые. Если они упадут, то могут повредить плиту - или сломать пальцы на ногах, если не повезет. Чарльз не мог не улыбнуться. – Не думаю, что местонахождение кастрюль - наша главная проблема, но не стесняйся поставить их в другое место. Половник и открывашка находятся в том ящике. Эрик открыл ящик и посмотрел на него с ужасом. Выражение ужаса на лице Эрика не могло быть связано с чистотой – Чарльз за несколько часов до этого тщательно вымыл все предметы в этом ящике. Итак, что... – Эрик? – он осторожно подошёл. Этого было достаточно, чтобы разрушить чары. Эрик схватил консервный нож и повернулся к нему, направив его на Чарльза со всей мощью императорского скипетра. – Эта кухня - просто катастрофа. Стой там и ничего не трогай. Это было не совсем то, что Чарльз ожидал услышать. Ну что ж. Он мог придумать вещи и похуже, чем сидеть на этой кухне и наблюдать за Эриком. Особенно когда Эрик смущенно покраснел, как сейчас, и, о, он проецирует, да? Прости. – Ну ладно. Могу я хотя бы сделать себе ещё одну чашку чая? Эрик фыркнул. Не стоит извиняться. – Я сам тебе сделаю. Bleib sitzen. – Если ты настаиваешь. Спасибо, дорогой. Ладно, я не извиняюсь. – Настаиваю. Хорошо. И вот Чарльз стоял на месте, пока Эрик щелкнул чайником и презрительно открыл банку с супом. Можно ли вообще презрительно относиться к крышке консервной банки? В любом случае, Эрик бросил на бедняжку пренебрежительный взгляд, выливая суп в кастрюлю и бормоча что-то про себя. Чарльз не мог разобрать ни одного слова, хотя Эрик говорил достаточно громко. Между ними возникли воспоминания о худой улыбающейся женщине, стоящей на кухне и читающей гораздо более юному Эрику лекцию о важности овощей. В Эрике вспыхнуло беспокойство о том, как расстроится его мама, если увидит, что он кормит Чарльза этим старым, консервированным мусором и не заботится о нем должным образом. Чарльз осторожно сглотнул, борясь с внезапным комом в горле, чтобы не выдать ни одной из сложных эмоций, возникших у него в голове. Какая пара - мужчина, всё ещё оплакивающий потерянную любовь и пытающийся отомстить за неё, и мужчина, жаждущий такой любви, какой у него никогда не было. В конце концов он должен рассказать Эрику о своем детстве. И он расскажет, ведь не похоже, чтобы они хранили друг от друга секреты, и он не намерен начинать сейчас. Но только не сегодня, когда шепот Эди Леншерр повис в тени на кухне. Чарльз не хочет разрушать этот момент. Эрик поставил перед ним чашку чая и ещё одну тарелку с печеньем. Его глаза устремлены вдаль, но он всё равно опустил поцелуй в волосы Чарльза, и тот позволил себе прикоснуться к их связи и мягкий комфорт опустился, как снег на края мыслей Эрика. Прежде чем переключить внимание на кухню, Чарльз улыбнулся и провёл пальцами по челюсти Эрика. – Ладно, – Эрик положил руки на бедра. – Господи. Кто это придумал, серьёзно? Почему чайные ложки лежат в глубине ящика - ты же пьешь так много чая, нет смысла держать их... и... это что, ein Feuerzeug? Почему она лежит с ножами? – Ничем не могу тебе помочь, – невозмутимо прокомментировал Чарльз. Наверное, моя мать, которая ставила доступность штопора и зажигалки выше всего остального в жизни, раскладывала эти предметы. Эрик глубоко вздохнул, словно был разочарован целым миром и ящиком со столовыми приборами Ксавьера в частности. Он вернулся к плите, чтобы помешать суп, напряжение отразилось в его плечах. – Штопорам место в ящике сзади, вместе с остальной острой или громоздкой утварью. Прости, Чарльз. За что? – Согласен. – Это совершенно неправильно, вот что, – пробормотал Эрик, а столовые приборы вытащились из ящика по нетерпеливому щелчку его руки. Вот почему ты весь день прятался от меня? – Давай, раскладывай всё, как хочешь, – Чарльз опустил подбородок на руку и улыбнулся. – Это отличная возможность потренировать твою мелкую моторику. Всё в порядке. Просто старые воспоминания, дорогой, я в порядке. – Как скажешь, – ответил Эрик, и его тон говорил о том, что они обязательно вернутся к этому разговору. Слева от него вилки начали поднимать те немногие неметаллические предметы, которые ещё оставались в ящике, а Эрик взял губку из раковины и молча начал протирать ящики. Чарльз воздержался от того, чтобы сказать ему, что он уже делал это всего три часа назад. Эрик всегда чувствовал себя спокойнее, когда ему было чем заняться. Наверное, мать Чарльза была похожа на него в этом плане. Всегда с бокалом в руке, или сигаретой, или бутылкой, в особенно плохие дни. Он полагал, что это было связано не только с тем, что ей нужно было держаться за что-то осязаемое, но и с тем, что ей нужно было воздействие никотина и спиртного - по крайней мере, вначале, после смерти отца. Со временем она стала всё чаще предпочитать пьянство трезвости. И главным для неё было - быстро опьянеть, а не занять руки. Под конец было много бутылочных дней. Иногда Чарльз это понимал. Когда мир становится слишком тяжелым и кажется, что он может утонуть под тяжестью всего того ужасного, что люди делают друг с другом. Ген зависимости, язвительно подумал Чарльз. Его профессия - это действительно неиссякаемый источник радости. Что-то мягко ударило его по руке, и он оторвал взгляд от своей кружки, чтобы увидеть... – Необыкновенно, – вздохнул он, и на его лице появилась задорная улыбка. Столовые приборы всё ещё плавали в воздухе, теперь они были разбросаны по всей кухне широкой дугой окружая Чарльза. Штопор был аккуратно убран в дальний ящик, но всё остальное находилось в изящном, радостном движении. Половники и лопаточки кружились друг вокруг друга, огибая кухню по медленной орбите. В воздухе покачивались чайные ложки и маленькие вилки, но истинное зрелище - это ножи и ложки, кружащиеся вокруг кухонного стола в безупречном венском вальсе. Чарльз засмеялся. – Ладно, тогда не нужно тренировать мелкую моторику. Зрелище, скажу я тебе, просто впечатляющее. Эрик оглянулся через плечо, продолжая помешивать суп. – Я просто навожу порядок в ящиках. Словно в подтверждение его слов, один половник плавно поплыл на свое новое место, приземляясь с мягким звоном. Ножи с элегантным блеском обняли своих партнеров ложек. Эрик вернулся к супу, открыл банку со специями и понюхал её. Ну что за человек. – Я люблю тебя, – тихо сказал Чарльз, ткнув пальцем в чайную ложку, которая плыла перед ним по воздуху. – Представь, насколько сильнее ты будешь любить меня, когда я накормлю тебя как следует, – ответил Эрик, и металл чайной ложки размягчился, проскальзывая в пространство между пальцами Чарльза, словно лаская его. На мгновение металл обвился вокруг его безымянного пальца, как кольцо, и исчез, прежде чем он успел моргнуть. В течение нескольких минут единственными звуками на кухне было тихое кипение супа и случайные движения кухонной утвари. Танцующие приборы перешли на медленный вальс, обняв друг друга. Может, Чарльзу удастся притвориться, что эта странная близость между его столовым серебром и является причиной, почему у него вдруг заслезились глаза. Он только открыл рот, чтобы что-то сказать, что угодно, как вдруг Эрик обернулся, в его руках мягко дымилась керамическая миска с супом. Одна из ложек покинула своего партнера и приземлилась рядом с рукой Чарльза на кухонный стол. – Вот, – пробормотал Эрик, ставя миску и садясь рядом с Чарльзом. – Ешь. – Запах просто божественный. Спасибо. – Я просто добавил чесночный порошок, Schatz, – хрипловато сказал Эрик, но в его голове звучал гордый, довольный гул эмоций, обрамленный упрямыми нитями тревоги. Его взгляд задержался на Чарльзе, настолько тяжелый, что Чарльз подозревал, что даже "нетелепат" мог это почувствовать. – Я ем, не надо за мной присматривать, – сказал он, резко поднося ложку с супом ко рту. На вкус он такой же потрясающий, как и по запаху - как Эрик мог это сделать? Да ещё с консервированным супом? – Мне нравится наблюдать за тобой. – Полагаю, я смогу с этим смириться, – улыбнулся Чарльз, протягивая руку через узкое пространство между ними, чтобы сжать руку Эрика. Дорогой, насчет... Не надо. Я не хотел... Я не подумал. Я не против, - ответил Чарльз. Его телепатия уютно прижалась к острым углам нервов Эрика, как будто она там и должна быть, растягиваясь с мягким вздохом, как кошка в особенно приятном солнечном месте. Со стороны Эрика в их связи завис вопрос, одновременно тянущий и вибрирующий от волнения, и Чарльз ответил на него в свою очередь - не столько словами, сколько впечатлениями, поцелуем, восторженным предвкушением, безопасностью. Принятием. Я вовсе не против.