Солнце

Мир до Пагсли был монохромным и приглушённым, как старая, выцветшая фотография. Юджин Оттингер двигался по жизни на цыпочках, стараясь не занимать лишнего пространства, не издавать лишних звуков. Его отражение в стекле очков, в блестящей поверхности медогонки, в окнах Невермора — всегда вызывало у него лёгкую тошноту. Он видел нескладного, немного полноватого мальчика с странным лицом, которое никогда не знало, куда деться при встрече с чужим взглядом. Одиночество было не просто чувством, оно было средой обитания, плотной и вязкой, как свежий мёд. Он дышал им, носил его на плечах сгорбленной спиной. Его пчёлы были единственными существами, чьё жужжание не звучало для него упрёком. Они принимали его без условий, их мир был построен на простых и ясных принципах. Работа, семья, защита улья. Это был понятный, предсказуемый мирок. А за его пределами только хаос и безразличие. Лишь изредка сквозь эту пелену пробивался острый, как лезвие бритвы, взгляд Уэнсдей Аддамс. Её молчаливое одобрение было наградой, ради которой стоило дышать, но оно было подобно вспышке молнии, ослепительно, но мгновенно. И он снова оставался один в тишине. Но потом… в его жизни появилось Солнце. И звали это Солнце Пагсли Аддамс. Это не был просто луч света. Это было целое солнце, взошедшее внезапно и навсегда. Оно не просто озарило его, оно растопило лёд, которым было сковано его сердце. Пагсли с его хаотичной энергией, яркими безумными идеями, разбивающими готическую монотонность академии, и громким, заразительным смехом, который, казалось, пугал саму тишину. Он когда-то подошёл к Юджину первым не как к странному изгою, а как к самому интересному человеку в комнате. Он засыпал его вопросами о всякой ерунде и в его глазах горел неподдельный, живой интерес. Под этим солнцем Юджи начал расцветать, словно поздно распустившийся цветок. Стеснительность, годами копившаяся в нём, как пыль на старых фолиантах, стала потихоньку осыпаться. Он обнаружил, что может поддержать разговор, что его шутки, пусть и неловкие, могут вызывать у кого-то смех, а не насмешку. Его улыбка, раньше робкая и быстро гаснущая, теперь стала задерживаться на лице, делая его живым и весёлым. Он начал видеть в зеркале не неудачника, а парня, у которого есть увлечение, друг, который его ценит, и… нечто большее. Аддамс стал для пчеловода всем. Его живым щитом от косых взглядов, его самым преданным сторонником, его личным источником радости. Он был громким и ярким, и своей громкостью и яркостью он заглушал все проблемы и рассеивал все тени в душе Оттингера. Никто, абсолютно никто, не мог одним лишь прикосновением, одной ободряющей ухмылкой заставить его сердце биться так, словно оно пыталось вырваться из груди и улететь в небо вместе с пчёлами. Взгляд Пагсли делал его значимым. Любимым. А когда они начали встречаться… Мир не просто заиграл красками, он зазвучал симфонией на виолончели Уэнсдей. Счастье стало осязаемым. Это были не просто касания рук под столом, а крепко сцепленные пальцы, гордые и открытые. Это были совместные вечера, когда Пагсли притаскивал в их общую гостиную мешок сладостей и старые фильмы ужасов, и они смеялись до слёз, а потом Пагс прижимался к нему, и Юджин чувствовал, как его собственное сердце успокаивается в такт дыханию любимого. Это было осознание простой, но самой главной истины: его одиночеству пришёл конец.

***

Ночь за окном была густой и тёмной, но комната была залита тёплым светом настольной лампы в виде черепа, которую Аддамс «одолжил» у сестры. На полу, заваленном коробками из-под пиццы, схемами для новых изобретений Пагсли и книгами по пчеловодству, они устроили настоящее «логово» из одеял и подушек. Оттингер сидел на полу, на подушке, прислонившись спиной к кровати, а Пагс устроился у него между ног, откинув голову ему на грудь. Он что-то увлечённо рассказывал о новом плане по созданию магнитной катапульты для запуска бутербродов в общежитие со столовой, жестикулируя руками. Юджи не столько слушал слова, сколько слушал сам его голос, живой, энергичный, наполняющий комнату теплом. Он обнял парня за плечи, уткнувшись носом в его чёрные, как мрак, волосы, пахнущие лакрицей и чем-то неуловимо родным. — …и тогда мы сможем доставлять завтрак прямо к окну! Гениально, правда? — закончил Пагсли, повернув голову, чтобы посмотреть на него снизу вверх. — гениально, — тихо согласился Юджин, его губы растянулись в улыбке, — только боюсь, директор Дорт может не разделить наш энтузиазм. — пустяки! Мы же Аддамсы… ну, ты почти Аддамс, — Пагсли подмигнул ему, и его глаза сияли озорными искорками. Он очень любил звать Юджи Аддамсом. Как Гомес иногда так звал Мортишу ещё в студенчестве, ведь был уверен что она и есть дама его сердца. Он замолчал, и тишина, наступившая после его болтовни, была не неловкой, а уютной и насыщенной. Кудряш смотрел на него, и его переполняла такая волна нежности, что ему казалось, будто он вот-вот лопнет. Он медленно, почти нерешительно, провёл пальцами по виску брюнета, затем по скуле, ощущая под подушечками пальцев холодную, но живую кожу. — знаешь, о чём я думаю? — прошептал Юджин, его голос прозвучал глухо в тишине комнаты. — о моей гениальности? — предположил Пагсли, но его взгляд стал мягче и внимательнее. — я думаю о том, каким пустым и тихим был мой мир до тебя, — сказал Юджи, глотая комок в горле, — он был как комната, где все звуки приглушены ковром, а пыль лежит на всём толстым слоем. А ты… ты ворвался сюда, распахнул все окна, включил на полную громкость какую-то безумную музыку и начал разбрасывать повсюду свои дурацкие фейерверки. И… и это самое прекрасное, что когда-либо случалось со мной. Глаза Пагсли заблестели. Он приподнялся, развернулся и теперь смотрел на Оттингера прямо, его лицо было серьёзным, без обычной клоунады. — эй, — он мягко положил свою ладонь на щёку Юджина, — тот парень, который был в той пыльной комнате… он был крутым. Просто он сам этого не знал. А я… я просто принёс немного света, чтобы он мог это разглядеть, — на его лице сияла самая нежная улыбка, которая только могла существовать. Юджин закрыл глаза, прижимаясь к его прикосновению. Он чувствовал, как по его щеке скатывается предательская слеза, но стыда не было. Только облегчение и благодарность. — ты солнце, Пагсли, — выдохнул он, открывая глаза, — буквально. Ты согреваешь всё, к чему прикасаешься. Даже если его бледная кожа всегда была холодной, он согревал ею не хуже обогревателя. Аддамс улыбнулся, не своей широкой, дурашливой улыбкой, а маленькой, нежной, предназначенной только для него. Он медленно приблизил своё лицо, и их губы встретились в долгом, сладком поцелуе. В нём не было спешки, лишь безмерная благодарность и тихая радость от того, что они нашли друг друга. Кудрявый чувствовал, как по его телу разливается тепло, согревая каждую клеточку, прогоняя последние остатки былого холода. Разделяя поцелуй, Пагсли прошептал, касаясь его лба своим. — а ты как луна. Тихая, незаметная… Но я люблю луну, возможно, даже больше солнца. И в этой комнате, залитой мягким светом, под аккомпанемент ночи за окном, они были просто двумя подростками, которые нашли в другом своё тихое пристанище и своё личное солнце. Или луну. И Юджи больше не был тем мальчиком-призраком. Он был Юджином Оттингером. Был самим собой. И он был по-настоящему, безоговорочно счастлив.