В поисках призрака

Пять утра. Предрассветный сумрак цеплялся за стены домов, фонари уже не горели, но солнце ещё не встало. Варка шёл по пустынным улицам, втянув голову в плечи. В ушах звенела тишина, нарушаемая лишь эхом собственных шагов и словами Арлекино. «Если Нефер так хочет спасти Флинса, почему она годами позволяла Рери калечить его? Почему не вытащила его сразу?..» Слова, отточенные как лезвие. Искусно подобранные, чтобы ранить и посеять сомнение. Наслаждается ли она этим? — мелькнула мысль. Подбрасывает уголь в топку чужого конфликта просто ради зрелища? В её улыбке было слишком много отстранённого любопытства, словно она наблюдала за экспериментом. Но другая часть мозга, та, что привыкла доверять инстинктам, а не словам, вытаскивала иные воспоминания. Молчаливое отчаяние Нефер, когда она смотрела на измождённое тело Кирилла. Сдавленное «Держись», брошенное в темноте коридора. Да, возможно, всё начиналось как расчёт. Использовать парня как щит. Но Варка знал — ни один расчёт не мог породить такую тяжесть в плечах, такое подлинное отвращение к самой себе, которое он читал в её глазах. Это не было игрой. Слишком уж искренне выглядело её отчаяние. Мысли о компромате возвращались снова и снова, натыкаясь на стену непонимания. Лаума? Почему ей? Как он вообще решился? В голове Варки прокручивались обрывки досье: общежитие , она жила рядом.Лишь поэтому? Неужели он пришёл к её комнате и вручил ей свою «страховку»? Или это случилось позже, когда он уже был в глубокой зависимости, и передача произошла где-то в подворотне? Нет,может,в больнице, где она работала?Это было безумием. Или гениальной простотой? Отдать ядерные коды тихой, испуганной девушке, которую все считают никем. Но тогда выходило, что Арлекино права — он искал не воина, а тень. Он зашёл в круглосуточный магазин, его взгляд скользнул по полкам, выхватывая нейтральное, щадящее: куриный бульон, пресные галеты, бананы. Что-то, что не вызовет протеста у сведённого спазмами желудка. Действовал на автомате, пока внутри продолжалась борьба между холодным сомнением и глухой уверенностью. Вернувшись, он налил себе кофе и решил поговорить с врачом о дальнейшем купировании ломки. Варка проводил Бай Чжу к двери,задерживая его на пороге на секунду. — Доктор, — голос Варки прозвучал низко и устало, но в нём слышалась твёрдая решимость. — Что мне делать дальше? Когда он проснётся... Я не знаю, как с этим справляться. Бай Чжу повернулся к нему. Его янтарные глаза внимательно изучали Варку. — Главное — не навредить. Его организм — на нуле. Первые дни — только покой, обильное питье и легкая пища. То, что вы купили, — правильно. — Он кивнул в сторону пакетов из магазина. — Никакого кофеина, никакого сахара в чистом виде. Супы, каши, вода. Витамины группы B помогут нервной системе, но их лучше получать из еды. Куриный бульон — идеально. —Самое сложное — не физическая ломка, а психика. Тревога, паника, бессонница. Без профессиональной помощи будет тяжело. Я оставил на столе названия проверенных книг по аддиктологии. Там есть практические схемы. Ищите то, что написано простым языком, без излишней теории. Врач достал из кармана своего халата два небольших шприц-тюбика. —Это легкое седативное. Только на крайний случай, если паника или агрессия станут неуправляемыми, угрожающими ему или вам. Одна ампула — не больше. Это не решение проблемы, это — скорая помощь, чтобы переждать шторм. Спрячьте. И надеюсь, они вам не понадобятся. Варка молча взял ампулы, почувствовав их холодный вес в ладони. Ещё один груз ответственности. — Спасибо, — коротко кивнул он. — Удачи, — так же коротко ответил Бай Чжу и вышел, его шаги тихо затихли в подъезде. Проводив врача, Варка сел за стол, достал телефон. Тишину нарушал лишь ровный, тяжёлый сон Кирилла. Он зашёл в интернет. «Первая помощь при наркотической ломке»,«Самостоятельное преодоление абстиненции». Он пролистывал сайты, выхватывая обрывки: «регидратация», «витамин B6», «аминокислоты». Всё это было расплывчато и сложно. Он перешёл в книжный онлайн-магазин.Его взгляд выхватил несколько названий: «Практическое руководство по первой помощи при зависимости», «Как пережить отмену. Советы бывшего употребителя». Он добавил их в корзину, выбирая опцию «быстрая доставка». Они казались ему якорем в этом хаосе — бумажные страницы, чёткие инструкции. Что-то осязаемое, что можно держать в руках и понимать, когда всё остальное было туманом из чужих слов, полуправд и откровенной лжи. Он сделал заказ,положил телефон на стол и откинулся на спинку стула, закрыв глаза. Теперь оставалось ждать. Ждать, когда проснётся Кирилл и даст ответы, которые, возможно, перевернут всё с ног на голову. Ждать, когда Нефер найдёт Лауму и они узнают, кому на самом деле можно доверять. Усталость в конце концов сломила его. Варка не заметил, как голова склонилась на сложенные на столе руки, а тяжёлая волна сна накрыла его с головой, погасив на несколько мгновений хаос мыслей и тягостное ожидание. Его резко выдернуло из забытья настойчивый, резкий звонок в дверь. Варка подскочил, сердце заколотилось в груди, инстинктивно рука потянулась к тому месту, где обычно лежал пистолет. Секунда на то, чтобы сообразить: курьер. Книги. Он потёр лицо, пытаясь стряхнуть оцепенение, и двинулся к двери. И тут его взгляд упал на диван. Кирилл лежал не так, как его оставили. Он был на боку, глаза открыты — не остекленевшие от ломки и не мутные от седативных, а ясные, болезненно живые. Они смотрели на Варку с тихим, безразличным пониманием. Он не дёргался, не пытался вырваться. Просто лежал и смотрел, словно всё это — связанные конечности, его собственная немощь, сам Варка — было неизбежной данностью, которую оставалось лишь пережить. Варка замер, внутренний спор длился всего мгновение. Развязать? Желание было сильным, почти физическим — освободить, дать хоть каплю достоинства. Но память о вчерашнем вечере, о дикой ярости и попытках вырваться, была свежа. Риск был слишком велик. Вместо этого он медленно подошёл к дивану и опустился на колени рядом. Его крупные, неловкие пальцы осторожно взяли запястье Кирилла, проверяя, не врезался ли скотч в кожу. Потом так же осторожно проверил щиколотки. Кожа под бинтами и скотчем была цела, лишь слегка покрасневшая. — Ничего не трогай, — тихо сказал Варка, поднимаясь. Его голос прозвучал хрипло от недавнего сна. — Сейчас вернусь. Он повернулся, чтобы идти к двери, чувствуя на спине этот безмолвный, тяжёлый взгляд. В его груди клубилось странное чувство — смесь жалости, осторожности и какой-то почти отцовской ответственности. Он получил книги, но настоящий экзамен на его способность помочь только начинался. И первый вопрос этого экзамена звучал так: когда же, в какой момент, можно будет наконец развязать эти верёвки и дать человеку шанс не сбежать, а просто встать. Варка расплатился с курьером и вернулся в комнату,держа в руках плотный конверт с книгами. Воздух в комнате сгустился. Тишина, что была до звонка, теперь была напряжённой и звенящей. — Варка. Голос Кирилла был тихим, хриплым, но абсолютно трезвым. В нём не было ни ярости, ни истерики. Только усталая, ледяная настойчивость. Варка медленно повернулся к нему. — Развяжи меня. Пожалуйста. Глаза Кирилла, на исхудавшем лице, смотрели на него без моргания. В них была не мольба, а требование. —Мне нужно в туалет. И пить. Дай мне немного достоинства, хоть немного. Я не буду пытаться убежать. Куда мне бежать? —Тебе же хуже от этого, — тихо сказал Кирилл, и его голос дрогнул, но не от слёз, а от слабости. — Смотреть на связанного человека. Чувствовать себя тюремщиком. Я же вижу. Развяжи. Дай мне самому дойти до кухни. Я сяду и буду пить воду. Как цивилизованный человек. Блондин замер с книгами в руках, не желая больше поворачивать голову на звук с дивана. — Варка, — снова позвал парень, и теперь в его голосе прорвалась настоящая, неподдельная боль. — Мне плохо. Кости ломит, голова раскалывается. Каждый мускул кричит. И ты знаешь, что могло бы это остановить. Ты сам это сделал. Ты высыпал это. Зачем? Кто дал тебе право решать? Варка не дрогнул. Взгляд его стал плоским, как лезвие лопаты. Жалость и сомнения, бушевавшие в нем секунду назад, были безжалостно отсечены, как балласт. — В туалет? — его голос прозвучал низко и ровно, без единой нотки сочувствия. — Хорошо. Сводим. Я помогу. Донесу, если надо. И лично постою рядом, проверю, насколько твоя нужда — настоящая. — Он скрестил руки на груди, его мощная фигура казалась теперь не просто крупной, а каменной глыбой, о которую разбивались все уговоры. — После вчерашних трюков с моей ширинкой, любая твоя просьба, Флинс, проходит проверку на благонадёжность. И пока что твой кредит доверия — ниже плинтуса. Так что лежи. Сейчас принесу тебе воду. Будешь пить. Здесь. Лежа. И мы оба прекрасно понимаем, что «плохо» у тебя сейчас — это лёгкое недомогание по сравнению с тем, что будет через несколько часов. Так что давай без этих детских уговоров. Ты не в том положении, чтобы диктовать условия. Варка принёс воду и, приподняв голову Кирилла, поднёс к его губам пластиковую бутылку. Тот пил жадно, но когда Варка убрал бутылку, в его взгляде вспыхнул холодный огонёк. — Теперь позвони Нефер, — потребовал Кирилл. — Скажи ей, что я готов говорить. Только с ней. Варка, не отвечая, достал телефон. Набрал номер. Долгие гудки, потом — «абонент недоступен». С дивана донёсся резкий, сухой смех. — Не берёт? — голос Кирилла стал язвительным. — А ты всё ещё здесь. Сидишь в этой конуре со мной, связанным. Деньги на счету есть, а ты играешь в сиделку. — Он покачал головой с притворным сожалением. — Знаешь, кто ты? Идиот. Рери тебя купил, Нефер тебя использует, а ты ещё и мои сопли вытираешь. Настоящий придурок. Варка медленно положил телефон на стол. Его пальцы сжались в кулаки, но лицо осталось каменным. — Думал, сбежишь с баблом, пока я в отключке, — продолжал давить Кирилл. — Ан нет. Взял и остался. Самый честный дурак во всём этом дерьмовом городе. Тебе бы просто отпустить меня к Рери — и все были бы довольны. Он получил бы своё, я получил бы дозу, а ты был бы уже за тридевять земель. Но нет. Сидишь тут. Мужчина резко развернулся и направился на кухню. Он открыл шкаф, достал банку с гречкой. Ловким движением засунул в крупу две ампулы снотворного от врача, засыпал сверху. Убрал банку на место. Теперь у него был козырь на чёрный день. — Что, даже настолько тупой, что спрятал снотворное на кухне? — донёсся с дивана голос. — Боишься, что я достану и угроблю себя? Варка вышел с кухни, подошёл к окну. Снова набрал Нефер. Снова гудки. Он стоял, сжав раму, и чувствовал, как каждое слово Кирилла впивается в него, как иглы. Но где-то глубоко внутри, под слоями усталости и злости, шевелилось упрямое понимание: он не сбежал не потому, что глуп. А потому, что однажды уже сбежал. Больше бежать он не собирался, возьмёт ответственность хотя бы он, если никто не собирается больше этого делать. Внезапно язвительный тон сменился. С дивана донёсся прерывистый, сдавленный вздох. Варка обернулся. По бледным щекам Кирилла текли слёзы. Не истеричные, не шантажные, а тихие, безнадёжные. Он не рыдал, просто слёзы катились градом, оставляя мокрые дорожки на грязной наволочке. Вся злость, всё напускное высокомерие испарились, обнажив сокрушённого, испуганного до смерти юнца. — Мне так холодно, — прошептал он, и зубы его застучали, будто в лихорадке. — Варка... так холодно... Всё болит... Он сглотнул, и его тело содрогнулось в новом приступе дрожи. Покрасневшие глаза, полные слёз,размазанные сопли по лицу , Кирилл смотрел на Варку с животным страданием. — Меня... сейчас вырвет... Варка не раздумывал. Он схватил пустое ведро и успел поднести его к дивану, как Кирилла вырвало прозрачной, водянистой жидкостью. Спазмы трясли его ещё несколько секунд, оставив слабым и полностью опустошённым. Мужчина отставил ведро, его лицо наконец смягчилось. Он подошёл к стулу, снял с него своё старое байковое одеяло и накрыл им Кирилла с головой, стараясь укутать дрожащие плечи. — Лежи, — тихо сказал он. — Сейчас согреешься. Затем он развернулся и твёрдыми шагами направился на кухню. Он достал кастрюлю, положил в неё куриную голень, залил холодной водой и поставил на огонь. Делал всё на автопилоте,желая забыться, хоть на минуту, в готовке. Нарезал морковь и луковицу, не очищая. Бульон. Ему нужно было сварить бульон. Это было простое, понятное дело, якорь в море хаоса. Пока вода закипала, он стоял у плиты, слушая, как с дивана доносятся приглушённые всхлипы, и чувствовал, как всё происходящее, самого его,начинает сводить с ума. Бульон готовился быстрее, чем ожидалось. Пар поднимался над кастрюлей, наполняя кухню бедным, но таким нужным сейчас запахом домашней еды. Варка меланхолично выключил конфорку. Время потеряло смысл; казалось, прошли часы, а на деле — меньше сорока минут. Он взял прихватку, чтобы переставить кастрюлю на дальнюю конфорку, где она могла бы медленно остывать. Но когда он поднял её, мир вдруг качнулся. Резкий приступ головокружения ударил в виски. В ушах поднялся оглушительный шум, застилая все другие звуки — и тяжёлое дыхание со стороны дивана, и тиканье часов. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Руки, всегда такие сильные и послушные, вдруг ослабели. Кастрюля с грохотом и лязгом упала обратно на плиту. Кипящий бульон выплеснулся через край, с шипением разбегаясь по раскалённой поверхности и заливая конфорку. Варка, не удержавшись, сделал несколько шагов назад, к окну. Его ноги подкосились, и он тяжело рухнул на пол, прислонившись спиной к стене. Он сидел, тяжело дыша, пытаясь прогнать темноту, наплывающую на сознание. Недосып, стресс, адреналиновые качели последних суток — всё это навалилось разом, проявившись в физической слабости. Он провёл ладонью по лицу, чувствуя, как трясутся пальцы. Потом его взгляд упал на тюль. Грязная, серая занавеска, висящая на старой проволочной гардине. Она колыхнулась от сквозняка, и ему вдруг показалось, что она душит его, опутывает паутиной, как всё в этой проклятой ситуации. Слепая, неконтролируемая ярость, рождённая из беспомощности, прорвалась наружу. Он резко дёрнулся вперёд, схватил край тюли и с силой рванул на себя. Хлипкий крепёж не выдержал. С треском слетела гардина, и вся конструкция — проволока, кольца, пыльная ткань — рухнула на него, окутав с головой. Варка сидел на полу посреди кухни, закутанный в грязную тюль, как в саван. Он не пытался её сбросить. Просто сидел, опустив голову на колени, и его мощные плечи бессильно вздрагивали. Сквозь ткань доносились лишь его собственные прерывистые вдохи и далёкий, приглушённый стон с дивана. Он проиграл эту маленькую, дурацкую битву с занавеской. И от этого осознания было горше, чем от всех угроз Тартальи и колкостей Арлекино. Он просидел так, закутанный в пыльную тюль, не зная, пятнадцать минут или полчаса. Время спрессовалось в комок свинцовой усталости. Постепенно оглушительный шум в ушах стих, сменившись давящей, абсолютной тишиной. Собственное бессилие было горше любой физической боли. И сквозь эту тишину, словно сквозь толщу воды, до него донёсся другой звук — короткий, прерывистый вой с дивана. Слабый и безоружный. Мысль ударила с ясностью, пронзивший прострацию: «Ему хуже». Варка резко дёрнул головой, сбрасывая с себя тюль, как змеиную кожу. Глаза зажглись прежней твердостью. Его личная слабость, его отчаяние — всё это было роскошью, которую он сейчас не мог себе позволить. На диване умирал человек. Молодой парень. Он поднялся на ноги, мир больше не плыл. Он шагнул к плите, где кастрюля стояла в луже остывшего бульона. Варка зачерпнул немного в кружку, отыскал самую маленькую ложку. Рвота была чистой, водой. Значит, желудок пустой. Нужны силы. Хотя бы капля. Подойдя к дивану, он снова почувствовал тот самый холодок страха, но теперь он был острым и четким. Кирилл лежал на боку, дыхание его было мелким и частым, как у птицы. Кожа пепельно-серой, влажная от пота. Веки полуприкрыты, но Варка видел, как под ними бегают глазные яблоки. И тогда он заметил это. На висках. На шее. Отчетливо проступая сквозь влажную, полупрозрачную кожу, вздулись синеватые, толстые вены. Они пульсировали в такт редкому, хрипящему сердцебиению, образуя жутковатую паутину. Это не была живая, мощная пульсация здоровья. Это было похоже на то, как внутреннее давление раздувает их изнутри, готовя к разрыву. В свете тусклой лампы, эта сеть, делала его похожим на разлагающееся тело, в котором еще теплилась какая-то жалкая, механическая жизнь. «Он не переживёт это, — с пугающей ясностью подумал Варка, и этот образ впился в него острее любой мысли. — Он умрёт прямо здесь, на этом диване, и я не смогу ничего сделать». — Флинс, — его голос прозвучал тихо, но властно, не терпя возражений. Он заставил себя дотронуться до горячего, мокрого плеча, чувствуя под пальцами неестественное напряжение мышц и эту пульсирующую паутину вен. — Кирилл. Нужно поесть. Он сел на край дивана, приподнял голову парня своей большой ладонью. Он поднес ложку с бульоном к его губам. —Глотай. Давай. Губы дрогнули, но не открылись. Кирилл лишь слабо замотал головой, издав тихий стон протеста. — Нет, — Варка сказал твёрже. В его тоне не было места для дискуссий. Это был приказ, рожденный отчаянием. — Ты будешь есть. Ты не умрешь тут у меня на глазах. Понял? Никаких вариантов. Он настойчиво прикоснулся ложкой к губам, слегка надавил. Рот бессильно приоткрылся. Варка влил туда несколько капель теплой жидкости. — Глотай, — скомандовал он, придерживая его голову. Горло Кирилла с трудом сработало, сделав глотательное движение. Почти сразу же его тело напряглось в знакомом спазме. Но вырваться было уже нечем — лишь несколько жалких судорожных позывов. — Видишь? Ничего страшного, — сказал Варка, и его голос на мгновение смягчился, стал почти ободряющим. Он снова зачерпнул ложку, стараясь не смотреть на эту ужасающую синеву на его шее. — Ещё. Один глоток. Ты должен. Он кормил его так, медленно, с мучительным терпением, ложка за ложкой. Каждый глоток был маленькой победой над смертью, которая уже витала в комнате, притаившись в углах. И Варка, стиснув зубы, вёл эту тихую, отчаянную битву, единственным оружием в которой была ложка грёбаного куриного бульона. Он заставил его проглотить почти всю миску. Казалось, это заняло вечность. Когда Кирилл, окончательно вымотанный, снова погрузился в тяжёлое забытьё, его дыхание стало чуть глубже, но вены на шее всё так же зловеще пульсировали. Варка отставил пустую миску и задумался об ампулах со снотворным от Бай Чжу. Вырубит его, даст и ему, и мне передышку. Но память тут же услужливо подсказала: прошлая доза клоназепама была не так давно. А это — незнакомый препарат. Сердце и так работает на износ, давление зашкаливает. А если остановится? Уснёт и не проснётся... Риск был слишком велик. «Пригодится позже, — мысленно оправдался он. — Когда будет ещё хуже». Острая необходимость действовать отступила, и на её место хлынула дикая, всепоглощающая усталость. Тело горело и ныло, веки слипались. Он окинул взглядом комнату. Стул, пол… единственное место, где можно было хоть как-то вытянуться — это диван. Он не стал раздумывать. Скинул ботинки и, двигаясь как лунатик, опустился на свободный край дивана, спиной к спящему. Места было в обрез, они лежали почти вплотную. Варка натянул на дрожащее тело Кирилла ещё одно одеяло, сгрёбшееся на спинке дивана, а затем, почти неосознанно, положил свою ладонь ему на запястье, нащупав слабый и частый пульс. Этот ритмичный стук стал последним, что он ощущал перед тем, как провалиться в бездну. Сон настиг его мгновенно, но это не был покой. Ему снилось, что он стоит посреди абсолютно белой, бесконечной комнаты. Под ногами — не пол, а лист гигантской, чистой бумаги. В руке он держал карандаш, и его собственная рука, без всякого участия воли, выводила на бумаге имена, лица, схемы. «Рери», «Нефер», «Лаума», «Арлекино». Линии сплетались в паутину, запутывались, рвались. Он пытался остановиться, но рука не слушалась, выводя всё новые и новые связи, пока бумага не почернела от графита. А потом чернила стали сочиться из-под бумаги. Тёмные, маслянистые пятна, которые ползли ползли по белизне, поглощая надписи. Он пытался их стереть, но они лишь размазывались, превращаясь в уродливые кляксы. И из этих клякс начинали подниматься тонкие, дрожащие руки. Десятки бледных, исхудавших рук с ввалившимися синими венами. Они тянулись к нему, не причиняя боли, а просто цепляясь за одежду, пытаясь обнять, удержать. Их прикосновение было ледяным и липким. Он пытался отбиться, но их было слишком много, и они молча тянули его вниз, в чёрную, бездонную лужу.Холодная жижа уже облепила его по грудь, парализуя волю, когда внезапно... ...его вырвало из трясины. Резкий порыв ветра ударил в лицо, и он снова оказался на том самом балконе. Девятый этаж. Сквозняк рвал белые шторы. Вся его правая рука была вытянута за перила, и в ней, с нечеловеческим усилием, он держал тонкое запястье Флинса. Парень висел в пустоте, не пытаясь уцепиться. Его лицо, обращённое к Варке, было усталым и абсолютно пустым, будто всё внутри уже давно умерло. В его глазах не было ни страха, ни мольбы — лишь ледяное, безразличное ожидание конца. И Варка, глядя в эти глаза, почувствовал, как его собственные пальцы... разжимаются. Это был не его выбор. Это было предательство его же тела, его воли. Мускулы ослабли сами по себе, сухожилия дрогнули. Он с ужасом ощутил, как костяшки его пальцев распрямляются, как кожа последним усилием цепляется за кожу, и — проигрывает. Запястье выскользнуло. Он не кричал. Он в ужасе прильнул к холодным перилам, его тело пронзила ледяная дрожь, и он посмотрел вниз, в чёрную пасть провала. Падающее тело перевернулось в воздухе. И в тот миг, прежде чем оно с оглушительным, костяным хрустом ударилось о бетон, оно изменилось. Длинные тёмные волосы стали короткими и светлыми, тёмная одежда — ярко-оранжевой кофтой. Внизу, на плитке, лежала Кли. Её голова была неестественно запрокинута, а глаза — широко открыты. Стеклянные, мёртвые зрачки смотрели прямо на него, с девятого этажа, сквозь дымку предрассветного тумана. В них не было упрёка. Только немой вопрос. И тут же, оглушительно, разорвали тишину сирены. Пронзительные, визгливые сигнализации машин, завывающая тревога, сливающиеся в один невыносимый гул осуждения. Этот звук обрушился на него, давящий, физический, вышибающий воздух из лёгких. Он проснулся. Резко сел на кровати, сдавленно хватая ртом воздух. В ушах всё ещё стоял оглушительный вой сирен, но в комнате была гробовая тишина, нарушаемая лишь бешеным стуком его сердца. За окном уже светало.Он провёл дрожащей рукой по лицу, смахивая ледяной пот, и несколько секунд просто сидел, пытаясь отдышаться, не в силах стряхнуть с себя образ мёртвых, детских глаз.