can you picture it? (the song that will make me yours)

Одна из вещей, которые интервьюеры обожали спрашивать — независимо от того, был ли он один, с другим участником, с танцевальной группой или со всей командой сразу, — это то как участники собрались вместе. Сколько бы раз они ни отвечали на этот вопрос, как по-разному, но интервьюеры всё равно продолжали спрашивать: каким было их первое впечатление друг о друге, когда каждый из них присоединился, где они находились, когда встретились впервые, и так далее. Когда Хёнджина спрашивали о подобных вещах в отношении Сынмина, он всегда отвечал одно и то же: «О, это было так давно. Я не помню. Наверное, на танцевальной практике». Или: «Я думаю, я знал о нём, а официальной встречи как таковой не было; нас просто всё ближе и ближе подталкивали друг к другу, пока мы не стали одной командой под руководством Чана». Но это было неправдой. Хёнджин прекрасно помнил свою первую встречу с Сынмином. Это было в 2017 году, сразу после 13-го открытого прослушивания. По какой-то причине это стало большим событием. Хёнджину было всё равно. Он просто продолжал слышать о стажере, который занял второе место на 13-х открытых прослушиваниях. В то время он не придал этому большого значения, потому что у каждого здесь была своя история. Так что особенного было в этом парне? Но тогда было пять утра, а Хёнджин еще не ушел из компании. Он был настолько уставшим, что начал терять счет времени и ощущение пространства. Он оказывался в коридорах, куда не помнил, как дошел, и просыпался дезориентированным на полу в ванной, спустя всего несколько минут после того, как последний раз проверил время на телефоне. В те времена Хёнджин постоянно был раздражён из-за нехватки сна и навязчивого ощущения, что его мечта ускользает из рук. Он начал ненавидеть то, что когда-то спасло его от самого себя. Искусство, особенно танцы, были для него способом выразить чувства, которые он не мог передать словами. Но теперь вместо того, чтобы чувствовать себя свободным, он просто чувствовал себя в ловушке собственной несостоятельности. Он терял свой путь. Это знал он сам, это знали другие трейни, и это знала компания. Оставалось только ждать, когда он окончательно утратит свой шанс. Поэтому он отчаянно цеплялся за всё, что оставалось, пока это медленно ускользало от него. Он работал, и работал, иработал, пока не стал скорее мёртвым, чем живым. И он задавался вопросом: он всё ещё борется за свою мечту или это просто его больное чувство гордости? Но сейчас было пять утра, и Хёнджин не знал, когда солнце покажется над горизонтом, но он знал, что, когда это произойдёт, ему придётся тащить себя в школу. Он знал, что вернется в это здание, как только прозвенит последний звонок, чтобы работать, тренироваться, танцевать и стремиться к совершенству. Он не знал, когда ему удастся нормально поспать, но знал, что просто будет продолжать идти по кругу, как всегда. Но сейчас ему нужно работать для ежемесячной оценки. До тех пор пока не взойдет солнце и его свет не проникнет в окно залы. Раньше у него была поддержка. Был ещё один трейни — Джисон, у них было очень много общего. Они были одного возраста, и Хёнджин видел, как Джисон злился из-за пустяков так же, как и он сейчас. Но Джисон был внимательнее нежели Хенджин. Он замедлял его, когда Хёнджин двигался слишком быстро, чтобы увидеть собственный прогресс — или чтобы достичь этого какого-либо прогресса вообще. Хёнджин был благодарен Джисону так же, как и Джисон был благодарен ему. Это было лишь вопросом времени, когда их напряжение достигло предела и вылилось в настоящий эмоциональный шторм. Когда это произошло, оба оказались на грани, израненные и измученные этим взрывом чувств, которые они больше не могли держать в себе. Это было неизбежно. Но, несмотря на всё, они всегда возвращались друг к другу, чтобы снова пройти через то же самое. Но сейчас жисона не было рядом. Хёнджин распахнул дверь в свой любимый тренировочный зал, и звук его одиноких шагов эхом отозвался в комнате. Он всё ещё держался за дверную ручку, когда сделал первый шаг внутрь. Хенджин собирался сразу же приступить к делу, чтобы максимально использовать время и прогнать остатки усталости, но не успел как следует войти, как услышал чей-то голос и застыл на месте. Он едва заметил, как дверь закрылась за ним с тихим щелчком, потому что всё его внимание было приковано к звуку. Повернувшись обратно к коридору, он был ошеломлён и, почти не осознавая, зачем, пошёл на голос. Именно тогда он его и увидел. Он вспомнил, как подумал, что это пиздец — петь так, и при этом быть таким чертовски красивым. А Хёнджин не так уж часто говорил такие вещи. Да, он испытывал определённое…восхищение мужчинами, но обычно это было что-то мимолётное. Что-то вроде: «О, он выглядит горячо в этом наряде.» «Вау, он выглядит потрясающе.» «Чёрт, я бы не отказался от такого парня.» Но с этим парнем единственное слово, которое приходило ему в голову, былокрасивый. Его черты были мягкими и приятными, лицо — округлым, а глаза — большими и сияющими, что делало его молодым и дружелюбным. На часах было пять утра, но этот парень выглядел бодрым и очаровательным, в то время как Хёнджин напоминал человека, у которого одна нога уже в могиле, а другая утопает в водовороте сомнений. Одного лишь взгляда было достаточно, чтобы понять: этот парень собранный, дисциплинированный, уверенный в себе — совсем не такой, как Хёнджин. Если бы это был кто-то другой, какой-нибудь другой трейни, Хёнджин бы, скорее всего, почувствовал зависть или раздражение из-за того, что у того всё так хорошо получается. Но сейчас он не чувствовал ничего подобного. Вместо этого внутри него возникло острое, почти болезненное ощущение где-то под рёбрами, будто этот парень был совершенно иным, чем все остальные. Он хотел узнать о нем. Этот парень пел всей своей душой, и Хёнджин чувствовал, как эмоции льются из его сердца прямо в его собственное через песню. Кажется, это была Need You Now. Её пел западный исполнитель, но Хёнджин никак не мог вспомнить кто, да и не хотел, потому что теперь оригинал для него больше не существовал. Нет шансов, что он мог звучать лучше, чем сейчас, в этом тренировочном зале. Хёнджин отошёл от двери, понимая, что увидел сирену. Ким Сынмин был сиреной во всех смыслах этого слова. Потому что он был идеально создан для того, чтобы стать причиной его падения. Всё в нём манило; всё в нём притягивало Хёнджина — от его голоса до его улыбки. И всё, что он чувствовал при этом осознании, было — умиротворение. И тогда он понял, что именно песня привела его к Сынмину. Это была песня, которая помогла ему осознать, что означал тот огонь, пылавший в его груди. Возможно, песня сможет и завершить эту главу его жизни. Может быть, именно песня станет тем, что заставит Хёнджина взять ручку и начать писать новую главу. Главу, в которой обязательно будет Сынмин. —Хёнджин, посмотри сюда. —Извините, — сказал он смущенно. Она фыркнула, а он виновато улыбнулся. Ему действительно было жаль. Это, наверное, был уже четвертый или пятый раз, как бедная стилистка пыталась закончить укладку его волос, но его взгляд снова и снова ускользал в противоположный угол комнаты, и его голова следовала за ним. Сынмин был первым, кто закончил с макияжем и прической, теперь он медленно одевался, не торопился. Он бродил по комнате, поя возле диванов в дальнем углу, в простой футболке. Он хотел узнать, какую песню поёт Сынмин. Ему было трудно понять с этого расстояния. В то время как Джисон исполнял импровизированный дуэт с Минхо на корейском, а Чан болтал на английском с другой стороны, вокруг было много шума. Честно говоря, он не мог точно понять, на каком языке Сынмин поёт. Он снова наклонил голову, пытаясь увидеть, как движутся его губы, чтобы лучше понять, но стилистка положила руку на его подбородок и держала голову прямо. Он слегка надул губы, перебирая варианты. Он не знал, как долго Сынмин будет петь эту песню, но она звучала очень красиво в его исполнении, и Хёнджин заметил, что у него появилась привычка слушать оригинальные песни после того, как он слышал, как их поёт Сынмин. До сих пор ему не попадалась ни одна песня, которую Сынмин бы не «испортил» для него — в самом лучшем смысле этого слова. И Хёнджин хотел продолжить эту традицию, так что если бы только он мог… “Я вижу, что ты сосредоточена, да, ты так независима. Мне трудно открыться, признаю. У тебя есть кое-что, что ты хочешь сказать, и я готов слушать. Так что, детка, скажи мне, где твоя любовь. Потрать день и проведи ночь. Под восходом солнца…” Хёнджин резко повернул голову к Чану. Он кивал головой, тихо напевая себе под нос, смотря в телефон с открытым приложением Bubble. Он улыбался, читая ответы от стей, но Хёнджин не заметил на нем наушников. —Что ты поешь? — спросил Хёнджин, перебив его. —Хм? — удивленно ответил Чан — О, песня? Хёнджин с нетерпением кивнул. Его стилистка снова наклонила его голову вперед, и Хёнджин снова извинился. —Это песня, которую я давно не слышал. Сынмин только что ее пел, и я… —Как она называется? — спросил Хёнджин, его голос звучал так, будто он сейчас задохнется. Чан замер, и на его губах появилась улыбка. Хёнджин не переживал так сильно, как он думал, потому что Чан, похоже, видел его насквозь. Он встал с кресла и подошел, опершись на стойку перед собой. —Песня, которую пел Сынмин? Хёнджин хотел было снова кивнуть, но стилистка быстро бросила на него взгляд. Она почти закончила с его волосами, и он широко улыбнулся. —Да. Я хочу послушать ее,— сказал он. —Называется Love Lies. —Love Lies, — повторил Хёнджин. Он повторил это в голове несколько раз, буквы были чуждыми для его языка, но он был полон решимости запомнить название. Когда наконец Хёнджина выгнали из кресла, чтобы Феликс мог сесть на его место, он быстро устроился на диване в углу, где Сынмин был раньше, и вставил один наушник, чтобы послушать песню. Он закрыл глаза и позволил голове откинуться на подушку. Но когда начался припев, его глаза резко открылись. Казалось, что слова песни обращались к нему. Я так увлёкся твоей тайной. Это из-за нашей истории? Я тебе нравлюсь? Когда так хорошо, но это плохо для тебя, Не скажу, что не хочу этого, потому что знаю, что хочу. Приходи ко мне, мне нужно твоё общество, Жажду этого синергии. Не бойся сказать, если ты не согласен. Вижу, ты сосредоточен, да, ты так независим. Мне трудно открыться, признаю это. У тебя есть что сказать, и я здесь, чтобы слушать. Так что, детка, скажи, где твоя любовь? Трать день и проводи ночь Под восходом солнца. Покажи мне, где твоя любовь Он улыбнулся себе после того, как послушал песню несколько раз. Но снова голос Сынмина превзошёл оригинал. Или… может, он просто был предвзятым. В любом случае, Хёнджин был доволен. Хёнджин любил смотреть контент своей группы. Честно говоря, он любил остальных участников как семью. Они казались ему людьми, которых он знал всю свою жизнь. Он понимал, что это звучит так банально, но он говорил искренне. Он верил, что они просто были предназначены для друг друга. Их связь была настолько сильной, что он не мог представить, чтобы что-то могло её разрушить. Именно поэтому он обожал шоу, такие как 2 Kids Room и теперь 2 Kids Show. Сынмин и Джисон были первыми, чей выпусквышел в эфир, и они были такими важными людьми в жизни Хёнджина, что он сразу увлёкся просмотром. Джисон был его кровным братом, Сынмин был его защитой — его домом. Но друг для друга они значили целый мир и даже больше. Сынмин любил Джисона. Он был одним из первых, кто увидел его потенциал и помог его развить. Он никогда не сдавался. Он видел тьму, которую он таил, и помог избавиться от неё. А Джисон любил Сынмина. Он показывал это так, как не показывал с другими. Он потакал ему во всём. Если Сынмин просил о чём-то, Джисон был рядом. Их отношения заставляли сердце Хёнджина сладко ныть. Он смотрел весь их эпизод с улыбкой на лице и с нетерпением ждал их песню в конце. Как бы сильно он ни любил голос Сынмина, он знал, что точно так же любит голос Джисона. Когда они пели вместе, это было невероятно красиво, их голоса звучали мощно, но по-разному. Хёнджин хотел слышать их дуэт чаще. Когда они начали говорить о песнях, которые будут исполнять, Хёнджин стал слушать ещё внимательнее. Он знал, что Сынмин был первым, кто услышал Volcano, когда Джисон только написал её, — и что он пытался убедить Джисона отдать песню ему. Когда тот отказался, он написал целую песню специально для Сынмина в качестве извинения. Но Хёнджин никогда не задумывался, почему. Почему Сынмин так сильно хотел эту песню? Почему Джисон чувствовал необходимость извиняться за отказ? Хёнджин знал, о чем эта песня на самом деле. Это было что-то вроде песни-извинения. Разговор между кем-то, кто отчаянно хотел любить, но не мог позволить себе этого, и мужчиной, в которого он был влюблен. Много лет назад, до того как Минхо и Джисон стали парой, Джисон боролся с собой. Минхо был уверен в себе. Ещё до дебюта с Stray Kids он по отдельности рассказал каждому из участников о своей ориентации, чтобы убедиться, что это не станет проблемой для группы. Конечно, все восемь, будучи избранными самим Бан Чаном, не имели никаких проблем с тем, кто такой Минхо или кого он любит. Они принимали его таким, какой он есть. Джисон быстро влюбился в него. Они были буквально связаны, Хёнджин такого никогда не видел. Это было словно две половины одного целого. Они притягивались друг к другу, становились счастливее вместе, слушали друг друга так, как не слушали других. Джисон нго любил сильно, глубоко, и Минхо это знал. Но для Джисона это было не так просто. В один день он отчаянно хотел быть с ним, а на следующий он плакал ему обо всех причинах, по которым они не могли быть вместе. Он застрял в лабиринте собственных сомнений и страха перед тем, что значит любить мужчину. Но Минхо никогда не винил его за это. Любовь в его глазах, когда он смотрел на Джисона, никогда не угасала. Иногда Хёнджин видел в этом взгляде глубокую печаль, наряду с безусловной любовью, но знал, что ничто не могло её уменьшить. Минхо ждал, принимая удары по своему сердцу, потому что так сильно его любил. Всё изменилось однажды ночью в конце июля, когда Джисон разрыдался, пытаясь попросить совета. Тогда Чанбин вмешался. Он закрылся в комнате с Джисоном и заставил его наконец признать, что он хочет Минхо так же, как Минхо хочет его. Поэтому, когда Ханни написал Volcano об этом опыте, в её тексте были такие строки: Возьми меня к себе, вниз, к самому концу земли, Мне всё равно, если всё сгорит. Даже если я вернусь сотни раз, мой выбор всегда — Ты. Чтобы я мог раствориться в тебе. Обними меня, даже если это больно, всё хорошо. Среди холодных и суровых волн Мне нужно твоё тепло — ты мой вулкан. —— Я защищу тебя, пусть будет больно, Я обниму твои раны. Для меня ты уже грех, Я не могу отказаться, ведь ты слаще зла. Ты можешь вспыхнуть, ты можешь ранить меня рядом с собой. Если хочешь, я могу быть кем угодно. Да, ты можешь ранить меня, мне всё равно, да, ты можешь сжечь меня. В отличие от тех, кто убегает от тебя, я обниму тебя. Эта песня многое объяснила другим участникам группы. За день до её выхода ни Джисона, ни Минхо никто не видел. Только поздно ночью, когда Чан постучал в дверь Джисона, он нашёл их, крепко обнявшихся и спящих, а на телефоне Джисона была открыта Volcano. Поэтому, когда Сынмин исполнил песню Джисона с эмоциями, как будто он знал это самое чувство, Хёнджин задумался… С какой частью этой песни Сынмин себя связывал? Знал ли об этом Джисон? Хёнджин часто терялся в своем искусстве. Его руки были запачканы краской, а на фоне играла Chasing Pavements Адель. Он тихо напевал мелодию, внимательно изучая работу перед собой. Ему было легко полностью погружаться в то, что он делал, особенно если это было чем-то, что он любил. В такие моменты он совершенно не замечал происходящего вокруг. Когда он танцевал, мир становился его сценой; когда рисовал, всё сводилось к карандашу, бумаге и вдохновению; а когда писал картину, окружающий мир исчезал за пределами его концентрации. Поэтому, когда кто-то оказывался возле него, он совсем не замечал, когда кто входил или как долго за ним уже наблюдают. Он понял, что не один, только когда потянулся за кружкой кофе и заметил Сынмина, сидящего на кровати. Хёнджин вздрогнул и схватился за грудь. —Сынминни!! Тот рассмеялся. — Ты совсем в своём мире, да? Хёнджин пробормотал что-то и убавил музыку, прежде чем вновь посмотреть на свою картину. Она была почти закончена, и он уже давно убрал фотографию которая служила вдохновением, для того чтобы сосредоточиться на деталях. Он был доволен своей работой, но увидев на ней взгляд Сынмина, Хёнджин внезапно смог заметить каждый изъян и занервничал, что кто-то смотрит на творение, в которое он вложил свою душу. Тем более, что этим кем-то был Сынмин. Эта картина изображала пару, сидящую вместе в поле цветов. Блондин наклонялся ближе к своему возлюбленному, а брюнет был выше и сидел ровнее, обняв его за плечи, притягивая ближе. В работе преобладали зелёные, синие и белые оттенки с акцентами фиолетового и жёлтого, когда это было необходимо. Сынмин встал с кровати и пересёк пространство между ними. Подойдя к Хёнджину, он взял у него из рук кружку с кофе и сделал глоток. Хёнджин невольно улыбнулся, наблюдая за ним. Взгляд Сынмина медленно скользил по незаконченной картине, и внезапно до него дошло, что именно изображено. Улыбка стала постепенно сходить с его лица. Хёнджин надеялся, что он не догадается. Его стиль иногда скрывал точное вдохновение, но не полностью. Если бы Сынмин вспомнил ту фотографию, он узнал бы её мгновенно. Сынмин сделал ещё один глоток кофе, и, когда поставил кружку обратно, Хёнджин заметил искру в его глазах и понял, что Сынмин узнал изображение. Конечно же, узнал. Это был Сынмин. От него ничего нельзя было утаить. Это было одно из тех качеств, которые Хёнджин любил в нём больше всего. — Как всегда, прекрасно, — заметил он, устраиваясь на бедрах Хёнджина. Хёнджин подтянул его повыше, чтобы ему было удобнее, и они вместе посмотрели на его работу с одного ракурса. — Что тебя вдохновило? Какую эмоцию ты хочешь передать? — спросил Сынмин. Никто другой не задавал такие вопросы. Только Сынмин. Он всегда хотел знать больше, глубже понимать суть. А Хёнджин любил размышлять над своими картинами, потому что ответы всегда находились там, даже если он сам не задумывался об этом слишком глубоко. Ему нравилось, что Сынмин не просто задавал такие вопросы, но искренне жаждал получить на них ответы. Это никогда не было пустым любопытством. — Я думаю, это тонкая любовь, — наконец сказал Хёнджин. — Та, что приходит медленно. Мне кажется, есть такие виды любви, которые всегда были и всегда будут, но, возможно, со временем она меняется, трансформируется во что-то другое. Во что-то более сильное. Я думаю, такая любовь не имеет четких границ. Ты просто однажды понимаешь, что она стала другой, — задумчиво сказал он. Он думал, что его картина хорошо передавала это. Это были такие огни, которые когда-то горели отдельно, но с течением времени так приблизились друг к другу, что начали гореть как одно целое, и никто не мог точно сказать, когда это произошло, просто это стало реальностью. — Они прекрасно смотрятся вместе, — тихо сказал Сынмин. Хёнджин кивнул. — Я тоже так думал. Наступила тишина, когда они оба смотрели на детали картины, которая всё ещё сохла. Лишь слабый голос Адель доносился из динамиков телефона Хёнджина. Сынмин согревал руки о кружку с кофе, а Хёнджин обнял его за талию. Он нежно положил подбородок на плечо Сынмина и поднял взгляд на него. Он был таким красивым. — Ты можешь это представить? — спросил Сынмин, все еще не отрывая взгляда от картины. — Представить что? — прошептал Хёнджин. Сынмин повернулся к нему, и даже несмотря на то, что сердце и разум Хёнджина кричали от нервов, один взгляд в глаза Сынмина, полные души, заставил его забыть обо всем, кроме того, как сильно он любил и жаждал его присутствия. Он открыл рот, чтобы ответить, и они были так близки, так близки. — Нас с тобой вместе? Сердце Хёнджина чуть не выпрыгнуло из груди от его вопроса, но он сглотнул и позволил руке опуститься на поясницу Сынмина. Он заставил себя удерживать взгляд на глазах Сынмина и собрал всю свою смелость, чтобы ответить честно. —Представляю практически каждый день с момента нашей встречи. —Тогда что же нас задерживало так долго?— сказал Сынмин, он сказал это так тихо, что его слова можно было бы принять за самый нежный поцелуй. У Хёнджина не было ответа на этот вопрос. Но он тосковал, и он надеялся, и он задавался вопросом, и он думал, что, может быть, может быть... —Чего ты хочешь, Хёнджин?» — спросил Сынмин, продолжая без ответа. Он поднял руку и нежно заправил несколько прядей волос Хенджину за ухо. — Ты всегда знаешь, чего хочешь, но не очень прямо просишь об этом. Я хотел бы, чтобы ты сказал мне. Может быть, я смогу помочь тебе Они оба замерли, потерявшись в этом пространстве между ними, в маленьком пузыре времени, который существовал только для них. Хёнджин нарушил тишину, произнеся свои следующие слова. —Ты когда-нибудь задумывался? — начал Хёнджин, — о вещах, которые ты не можешь иметь? Он поднял взгляд и встретился с его глазами. —Я думаю, что я жадный человек. Я всегда хочу больше, чем могу получить. Мне никогда не бывает достаточно того, что уже есть у меня. Я тянусь к вещам, которые мне недосяжны, и размышляю, есть ли способ получить их для себя. И я задаюсь вопросом, если бы я просто рискнул… упал бы я, или это стало бы моим величайшим приключением? Сынмин замер, и глаза Хёнджина скользнули вниз, к его губам. Хёнджин провел большим пальцем по подбородку Сынмина и держал его там, нежно, но крепко. —У меня много поклонников, много людей, как мужчин так и женщин, которые могли бы уделить мне внимание, которые могли бы хорошо ко мне относиться, но я жаден. Я хочу рискованный вариант. Я хочу ту любовь, которую я строю годами, не зная, куда она меня приведет. Но вот я стою перед тобой. Сынмин вздохнул, и Хёнджин почувствовал, как его грудь затрепетала. Он улыбнулся. —Я хочу тебя,Сынмин. Конечно, я представляю нас вместе, потому что это всё, о чём я думаю. Всё напоминает мне о тебе, и я бы поменял всю свою жизнь, если бы это значило, что я смогу оставить тебя в ней. Ты понимаешь? Ты всё ещё думаешь, что сможешь помочь мне с этим? Сынмин моргнул, и слеза упала на штанину Хёнджина. Он последовал за ней взглядом и открыл рот, чтобы спросить, всё ли в порядке, но как только поднял взгляд, чтобы встретиться с его глазами, Сынмин поймал его губы в поцелуе. Он был немного неуклюжим, немного отчаянным, с тяжёлыми вдохами Хёнджина, который пытался угнаться за ним, и слезами Сынмина, которые он пытался игнорировать, но Хёнджин не думал, что когда-либо его так страстно поцелуют. Он провёл руками под ногами Сынмина и немного поднял его, не разрывая поцелуй, чтобы Сынмин мог сесть ему на колени, а не сидеть боком, как было до этого. Если бы он пытался представить, как Сынмин его поцелует до этого момента, он, возможно, подумал бы, что тот будет более сдержанным, но Сынмин не был лишён страсти. Он целовал, как будто пытался наверстать все те дни, когда не мог поцеловать его, и Хёнджин быстро становился зависимым от его губ. Ему нравился этот поцелуй и то, как Сынмин слегка прикусывал его, если он слишком долго не возвращался к нему. И хотя Сынмин, казалось, ругал себя за то, что так долго тянул с этим, Хёнджин бы подождал ещё пять лет, если бы это значило, что он сможет испытать такие чувства с Сынмином. Он бы подождал вечность и больше ради Сынмина. Когда они, наконец, разорвали поцелуй, Сынмин спрятался между грудью Хёнджина и его плечом. —Да, думаю, я могу помочь тебе с этим, — сказал он в его плечо, прижимая руки к его груди, которая поднималась и опускалась с каждым вдохом Хёнджина. Он мог слышать улыбку в словах Сынмина и откинулся назад, чтобы поднять Сынмину голову. Его глаза были широко раскрыты, а губы едва приоткрыты. Хёнджин поцеловал его снова, мягко, просто лёгкий поцелуй, прежде чем отстраниться. —Скажи мне, что ты тоже хочешь меня, — попросил он. Сынмин спрятал лицо в руках —Не говори мне, что делать, — пробормотал он. —Я и не говорю.Я никогда не буду просить тебя делать то, чего ты не хочешь, Сынмин. Он моргнул и опустил руки, чтобы толкнуть его плечо. —Как ты смеешь. Я не могу влюбиться в тебя еще больше, чем уже влюбился, Хван Хёнджин. Пожалуйста, замолчи. Хёнджин засмеялся и поцеловал его в макушку. —Эй, — тихо сказал он. Сынмин посмотрел на него. —Я когда-нибудь говорил тебе, что ты выглядишь… просто потрясающе, когда без макияжа? Я бы хотел видеть тебя таким всегда. Сынмин снова спрятал лицо в руках и откинулся на стол. Когда он заглянул через пальцы, он тихо сказал: —Я тоже хочу тебя.