Странности человеческие

— Пока-пока, папуль, — машет Токи на прощание, ловко надевая обувь на одну ногу, пока второй придерживает дверь. Секунда, и она вырывается на свободу, вдыхая аромат плотного июня. Утро встречает уже жаркой погодой, пением птиц как в каком-то дешевом фильме и полным отсутствием облаков на небе. Уэно быстро доходит до школы, слушая в наушниках громко музыку. Что-то про вечную любовь, которую юная Токи еще не познала. Любовь кажется ей прекрасным чувством: легким, важным, горячим, как солнце. Любовь живет в ней, она уверена, просто еще тот самый не встретился. Токи пока это и не нужно. День пророчит не учебу, а экскурсию, преподаватель Ватанабэ уже ждет своих учеников у большого школьного автобуса. — Какая скука, — выдыхает рядом Ёсико, однаклассница с яркими и пушистыми рыжими волосами. — Кто в здравом уме пойдет смотреть на шёлк? Еще и в Нака-ку? — Лучше, чем сидеть перед учебником, — хмыкает рядом стоявший Катсуки Иноэ. — Ну раз даже наш староста так говорит, — неловко краснеет Ёсико, нервно теребя рыжую прядь, — то, наверно, будет весело? Тон девчонки срывается на неуверенный, но Токи, наблюдавшая будто со стороны, одобрительно приобнимает покрасневшую Ёсико. Чуть дальше от них и автобуса Уэно краем глаза видит занимательную картину: их одноклассницу Касуми снова толкают в спину. Случайно для многих, но не для них. Иногда такое бывает: одного человека клюет толпа. Так и с Касуми. На вид обычная и серая, бледная даже, как туман, прямо как ее имя, неуклюжая и странная, но по-доброму странная. Слабая. И с самого первого дня, год назад, многие девочки и мальчики Касуми просто задевают. Не издеваются, не бьют, но любят толкнуть, рассыпать ее учебники и высказаться о ней в смешном ключе. — Будет весело, — обещает ей Уэно, отводя взгляд от растерянной Касуми, когда они случайно пересекаются, — потому что там два этажа манекенов и спокойствия. Никаких конспектов. — Учитель Ватанабэ сказал, что конспекты все равно писать придется, — перебивает мечтательную Такако староста, поправляя очки и тоже отворачиваясь от увиденного. — Но ты потом можешь списать у меня, Токи… — Грузимся, — раздается голос преподавателя, и девчонки первые успевает юркнуть в пока еще пустой автобус, занять лучшие позиции в самой глубине. Токи садится у окна, распутывает наушники, один сует Ёсико, которая начинает откровенно пялиться на сидящего впереди Катсуки. — Поменяйся с ним местами, а, — просит Ёсико не только словами, но и распахнутым взглядом, из-за чего глаза ее становятся точь-в-точь как у кота. — А я за тебя все конспекты напишу, Токи, ну, пожалуйста… Наушник так и остается в руках Токи. Она смотрит на Ёсико, на ее обожание и восхищение Иноэ, который, в общем-то, не очень и интересуется отношениями и девчонками. Токи его понимает. В начальной школе с Катсу они вовсе дружили, но средняя школа как-то рассадила их по углам, и остались они хорошими приятелями. Не более. А вот для Ёсико Катсу стал целью номером один: симпатичный, высокий отличник из богатой семьи, да еще и человек он хороший. Токи сопротивляться этому не могла. — Ты моя должница, — улыбается краем губ Уэно, встав со своего места, как только автобус трогается. Чуть не валится обратно, но успевает сбалансировать, за что получает тычок от смеющейся Ёсико. — Катсу, — тихо зовет Токи, улыбаясь ему и его приятелю Орочи, который прямо расцветает от женского внимания, — не поменяешься со мной местами? Меня укачивает возле окна и Ёсико тоже… — Госпожа Уэно, вас укачивает? — тут же подрывается учитель Ватанабэ, услышавший с другого конца автобуса причитания ученицы. — Не беспокойтесь, учитель… — Идем, идем сюда, девочка, у нас впереди целое приключение, верно? — улыбается добродушно преподаватель, отчего у Токи немного, совсем чуть-чуть дергается глаз. — Да я все-таки…, — пытается остаться на своем Токи, но разве возможно перечить учителю, который всю свою жизнь только учит и учится? И хоть господин Ватанабэ и нормальный такой мужчина, сильный преподаватель и на его уроках пусть и писать было много, но зато интересно, одна черта в нем все же крайне раздражала Уэно. Учителя истории было невозможно переубедить. Вообще. Ни в чем. Потому Токи покорно идет вперед, бросая предостерегающий взгляд на явно веселящуюся Ёсико. Садится рядом с Касуми в самом начале, демонстративно игнорируя одноклассницу. Наушники она, конечно, не надевает. Преподаватель придумывает им «замечательную и веселую игру, такую как: угадай событие по его году». Такако участвует, не то, чтобы ей оставили выбор. За окном проносится жаркая Йокогама с ее цветущими деревьями, пыльными дорогами и высокими зданиями. Сияющий при свете солнечном, город казался радушным и спокойным, а запах с Токийского залива отчего-то чувствовался ярче, свежее. Таким город Уэно нравится куда больше, чем то, что хранится у отца в отчетах. Там город утопал в крови и насилии, а некоторые районы, такие, как Чаша, и вовсе будто были отдельным криминальным миром, оторванным от июньского солнца. — Помним, что этот музей был открыт в честь столетия нашего прекрасного города, — уже выходя из автобуса, начинается урок учитель Ватанабэ. Токи дожидается Ёсико и бросает на нее такой выразительный взгляд, что рядом идущий Орочи прибавляет ходу. — Ну, извини, — смеется подруга, цепко хватая недовольную Уэно под локоть. — Что ты, я не злюсь, — скалится школьница, сливаясь с толпой. — Как я могу злиться на человека, который до конца года будет делать за меня историю? — Учебного? — надежда мелькает в голосе Ёсико. — Не дождешься, — фыркает Токи. Их экскурсия начинается со второго этажа, и о технологиях изготовления шелка они плавно двигаются к различным одеяниям минувших эпох. Токи и Ёсико смеются над достаточно пугающим манекеном, но яркие вариации кимоно привлекают женскую натуру, и почти все одноклассницы так или иначе примеряют на себя некоторые наряды. Когда уставшие и изрядно голодные школьники покидают музей, глубоко кланяясь экскурсоводу, и загружаются в автобус, Токи обнаруживает пропажу. Важную пропажу. — Посмотри лучше в рюкзаке, — советует Ёсико, все еще приглядываясь к сидящему неподалеку Катсу. — Ты эти наушники из рук не выпускаешь. — Да нет, я точно их сюда положила, хотя, — Токи морщится, ищет проводки, необычные, помимо того, что это подарок отца, то шнур ее наушников имел цветочные мотивы. — Я, наверно, в музее оставила, сейчас вернусь, придержи автобус. Токи ловко выбирается из транспортного средства, проходит мимо довольно улыбающегося преподавателя Ватанабэ, который безуспешно пытается флиртовать с их экскурсоводом, и входит обратно, показывая браслет школьника на руке. Ее охрана не останавливает, в конце концов, они тут только были, и школьники вполне могли захотеть в туалет. Уэно обходит весь первый этаж и почти весь второй, когда в одном из окон видит удручающую картину. Первое: автобус ушел без нее. Но рюкзак болтается на плече, а значит деньги с собой и проезд до дома обеспечен. А вот второе ей совсем не нравится. В руках Касуми Токи точно видит свои наушники. Пусть одноклассница и неспешно удаляется дальше, но яркий шнур в чужих руках уж больно режет глаз. Потому Такако не мешкает и сразу спускается вниз, пробегает мимо охраны и выбегает на улицу, лишь вдалеке успевая заметить туманную фигуру Касуми. Токи не бежит, быстро и грозно идет, понимая, что оттаскает эту воришку за волосы, а завтра расскажет всему классу, что не зря она так им всем не нравится. Воров вообще не любят. Касуми ловко уходит за повороты, почти исчезает из поля зрения, но Уэно, будучи дочерью полицейского, вполне себе умело преследует преступницу. Вот ее одноклассница спускается в метро, Уэно следует за ней и успевает заскочить в последний вагон заполненного метро. Обеденное время предполагает достаточное количество народа, потому Токи не торопится выходить, переходит в другой вагон, но и там нерадивой воришки нет. Метро уносит все дальше и дальше, Токи уверена, что Касуми где-то в первых двух вагонах, потому, когда она вбегает во второй, разочарованно тянет носом. Осталось две станции до Чаши, и людей уже почти не осталось. Значит, в первом. Токи окидывает взглядом группу молодых парней, бандиты те еще: поставленные лаком волосы, кожаные куртки, придурковатый вид. Главное, не обращать внимание, и они тоже так сделают. Но не в этот раз. Уэно чувствует взгляды на своей спине, нехорошие такие, и шепотки летят громче. Черт, это плохо. И пусть Токи почти приклеилась к двери, если эти звери захотят, выйти она не сможет. И, по всем печальным законам, они захотели. — Школьница, да? — хмыкает высокий блондин, прислоняясь по другую сторону от девчонки. От него разит сигаретами и каким-то кислым привкусом, что оседает на языке. Уэно глядит на его отражение, на улыбку, искажающее рябое лицо только сильнее. — Не пугай птичку, — раздается совсем близко, — а то видишь, как побледнела. Второй, ниже ростом, коренастый и лысый, хмыкает Токи почти в затылок. Отец учил не бояться. Токи и не будет. — Я не ищу знакомства, — вежливо и мягко улыбается Уэно лысому, оборачиваясь. — Ух ты, — смеется он, но не отходит, — так считай это не знакомством, а судьбой, птичка. — Судьба ко мне обычно благосклонна, — все еще держит улыбку Токи, понимая, что до следующей станции меньше минуты. Надо просто выбежать до Чаши. — Вот именно, — хмыкает блондин. — Ты не бойся, воробушек, мы парни четкие, если ты к нам с добром, то и мы со всем… сердцем. Дверь позади Токи открывается, но хватка лысого, появляющаяся на ее локте так не вовремя, лишает ее возможности улизнуть. Он подзывает к себе, усаживает на ближайшую скамейку рядом с еще одним парнем, темноволосым и, судя по лицу, самым старшим. — Умница, птичка, — хмыкает лысый, показывая щербатую улыбку. — Есть с собой деньги? Токи молча достает наличные. Пока лысый пересчитывает, старший и рябой переглядываются. — В Чаше неплохо, — уверяет ее блондин. — Весело будет. — Не сомневаюсь, — усмехается старший, скользя легким взглядом по открытым коленкам Токи. Мозг начинает пугливо подавать сигнал к бегству. Но сбежать от них из вагона, который несется по мосту в самые дебри просто невозможно. Тут есть камеры, это плюс, и плохого они не сделают. Но вот как только выйдут на перрон. — Мой отец полицейский, — по слогам выплевывает Токи, глядя исключительно в черные глаза старшего, — вам такие проблемы не нужны. — О, как, — делает шаг назад лысый, — интересненько. — Не бойся, — спокойно говорит старший. — Мы не будем насиловать тебя или бить. Ты просто позвонишь родителю и скажешь адрес и сумму. Полицейские ведь много зарабатывают, вот и поделится. — Очень глупо… — Правда, что ль? — недобро сужаются зрачки старшего, а затем Токи чувствует предательскую слабость в ногах. В ее бок утыкается вполне себе обычный раскладной нож. — Тогда мы будем насиловать тебя и убивать, выбирай. Тупые бандиты. Токи хочется засмеяться, но она сдерживается, потому что истерика, что скребется в ней, неумолимо наступает. И надо было так попасть из-за наушников? Разум лихорадочно ищет выход. До Чаши добрых пять минут, значит, у нее есть примерно четыре минуты, чтобы придумать план. Который, как назло, не придумывается. Отец с ума сойдет. А эти придурки точно с ней что-то сделают, они не идиоты, чтобы оставлять живого свидетеля, хотя… План как-то моментально складывается в светлой голове, когда рябой фыркает и вырывает рюкзак, в который вцепилась Токи. Ну, конечно. — Звонишь или развлекаешь сама, полицейская дочка? — улыбается старший, и улыбка его, надо отметить, лишена каких-либо эмоций. Такако демонстративно вытаскивает телефон и набирает номер. Гудок, затем еще один. — Привет, пап, — выдыхает она в трубку, — у меня небольшие проблемы. Старший смотрит точно в лицо, не мигая. А затем губами называет сумму. — Мне нужен один миллион йен. А затем также неслышно адрес. Токи послушно повторяет, прибавляя громкость динамика. — Меня похитили очень вежливые люди, не волнуйся. Видимо, они из Чаши… Бам… Токи даже не понимает, как это происходит. Боль разливается в щеке, в губе и даже в волосах, когда старший бьет ее наотмашь, а телефон сам собой оказывается у него в руках. Он ломает мобильник, наблюдает, как Токи дрожащими руками касается щеки. Слезы сами капают на подол школьной юбки. — Значит, ты нас развлечешь, — улыбается старший, от чего лысый и рябой улыбаются широко и задорно. Лысый тут же лезет к ней, касается оголенных ног, но старший запрещает, указывая взглядом на камеру. Уэно уже их не слушает, смотрит куда-то в пустоту, на Токийский залив, проносящийся за окном. А ведь день был таким хорошим… Ее выволакивают под руки. Старший сразу говорит в ухо, что если будет сопротивляться — пырнет ножом. Токи не сопротивляется, идет на дрожащих ногах, успевает вытереть слезы со щек. Лысый лихо закидывает лапу на ее плечи, чтобы не дала деру на перроне. Такако покорно идет, понимая, что с вагона вышли только они, а с поезда еще пару человек. Бежать и кричать не получится. Остается только надеется. Они спускаются с перрона, рябой покорно несет чужой рюкзак, пока старший прячет нож, толкая девчонку в спину. — Быстрее, — шипит он рядом, хватая девчачий локоть с другой стороны. Они быстро выходят, сразу же сворачивая в какой-то проулок, длинный и узкий, из-за чего лысый убирает руку и идет позади. — Тебе понравится, дочка полиц… — обещает ей старший, усмехаясь абсолютно бездумно, будто бы действительно ей должно понравиться. — Эй-эй, ну куда вы ведете это бедствие? Такако выдыхает, закрывает на секунду глаза. Все будет хорошо. Теперь точно. Старший сильнее сцепляет пальцы, оставляет синяки, оборачиваясь. Лысый и рябой застывают, когда видят, кто к ним обращается. Чуя подсвечен солнечным светом и для Токи сейчас он — центр этого дня. Яркого, солнечного, такого же огненного, как волосы спасителя. Уэно хочет улыбнуться, но застывает, понимая, что в бок ей упирается нож. Больно так, еще не протыкая кожу, но явно оставляя дырку на рубашке. — Смотри-ка, герой чтоль? — хмыкает старший, плавно уходя за спину девчонки. — Иди куда шел, коротышка. — Хару, — лысый, заметно побледневший, делает неосознанный шаг назад, — это он. — Кто он? — фыркает Хару, и Токи не видит его улыбки, но чувствует. Лицом Хару почти зарывается в светлые волосы. — Король Овец. Тишина в переулке повисает мертвая. Чуя показательно зевает, убирая руки в карманы и делает шаг. — Ты че там встала? — обращается он исключительно с Токи. — Пошли уже, тебя еще домой везти. — Да? — Хару чуть поворачивает голову в сторону рябого. Тот такой же бледный и явно напуганный. — Я думал, Король Овец повыше и постарше. А это сопляк какой-то. Че встали, отмудохайте ублюдка. — Хочешь, сам его мудохай, а я связываться не буду, — причитает лысый, вжимаясь в стену. Чуя просто идет, неспешно, как на прогулке. И когда до лысого остается пара метров, тот вдруг кривится. — Че встали? — повышает старший, приставляя нож уже к горлу Токи. — Убейте ублюдка! — Тц, ты даже выражаешься, как отброс, — фыркает Чуя, и в следующий миг какая-то банка, оказавшаяся под ногами Накахары, летит точно в голову рябого. Тот оседает, вырубленный даже не ударом. Токи чувствует чужую дрожь или свою, но боль вдруг становится сильнее, нож нажимает на шею, царапая кожу прежде, чем грязная консервная банка впечатывается в Хару и отбрасывает его на метр. Токи успевает пригнуться и вжаться в стену, когда Чуя также неспешно шествует мимо, прямо в темноту, замирая возле припечатанного придурка. Тот безуспешно тянется к ножу, который легко отбрасывает Король Овец небрежным жестом ноги. — Ну и кто тут сопляк? — усмехается Накахара, глядя в расширенные от страха зрачки. — Проси прощение. — Простите, — Токи вздрагивает всем телом, когда рядом на колени приземляется лысый, плача, как маленькая девочка, — прости, Король, мы не знали, что она ваша знакомая… Токи не видит, чувствует ветерок, а в следующую секунду лысый уже в отрубе лежит со сломанным носом. Кровь растекается по грязной земле, следующий удар приходится на такого же плачущего рябого, но того снова огревает банкой, ломая нос и, кажется, челюсть. — Не слышу, — едва заметно улыбается Накахара. Такако смотрит на него снизу верх, скрытого в тенях Йокогамы, в тенях этой зловонной Чаши, абсолютно непохожего на того мальчишку, что резал им на завтраки хлеб филигранно. Совсем не тот. Этот Чуя упивается властью и силой, демонстрирует их легко и, что самое страшное, абсолютно играюче. Ногой он ломает Хару нос, один удар, второй прилетает в грудь, Токи слышит звук сломанных костей. Далее рука, Хару уже воет, Уэно видит, как появляется лужа на чужих джинсах. — Хах, ты еще и обоссался, как какой-то сосунок, — хмыкает тихо Накахара, следующий удар ноги настигает левую ногу и Хару, кажется, отключается от боли. — Эй, я с тобой не закончил. — Прекрати, — почти шепотом просит Токи, но когда еще один удар, легкий, по ребрам, заставляет несостоявшегося насильника взвыть и прийти в себя, Токи не выдерживает, — хватит, Накахара, ты убьешь его. — Не убью, — фыркает Чуя, хмурясь. — Ты удивишься, насколько такая падаль живучая, да? Он наступает пяткой своего кроссовка на дергающуюся ладонь парня, хруст костей снова разносится по переулку. — Хватит, пожалуйста, — Такако вцепляется в чужой локоть, заглядывает в спокойные глаза своего спасителя. — А ты чего их защищаешь? — хмурится Чуя, впиваясь взглядом в женское лицо. — Не хочу, чтобы ты стал таким же, как эти отбросы, — гордо вздергивает нос Токи, пока внутри нее клокочет страх и ужас. Чуя чуть усмехается. Оглядывается на поверженных врагов, которые явно в себя не приходят. — Это будет им уроком, а теперь давай уйдем, — быстро-быстро говорит Токи, успевая вложить в свой голос ту самую уверенность. Она отцепляется от чужого локтя, забирает свой рюкзак из ослабших пальцев рябого и поворачивается в сторону Накахары, укутанная ярким солнечным светом и небывалой воинственностью на лице. — Пойдем? — упрямо спрашивает Уэно, впиваясь дрожащими пальцами в лямку рюкзака. Чуя просто кивает и идет следом за девчонкой, Токи чувствует это, но не слышит. Стоит выйти из переулка, как дышать становится легче и Такако выдыхает. Устало приваливается к нагретой кирпичной стене, встречаясь с насмешливым взглядом. — А я ведь хуже, — задумчиво тянет Чуя, отворачиваясь. Он идет прямо, в сторону поезда, который прибудет только через час. Токи усмехается, отлипаясь от стены. — Ты король, — кидает она ему в спину, прибавляя шагу. — Это твои владения. — Хорошо звучит, — хмыкает Чуя, усмехаясь. Он головы не поворачивает, но шаг замедляет. А когда они ровняются, едва заметно касается рюкзака. — Знаешь, тебе не идет жестокость, — задумчиво тянет Такако, глядя куда-то верх, в голубое небо, которое постепенно застилают белые облака. — Это часть моей жизни. — Если ты это сам выбираешь. Чуя фыркает, Токи видит, что ему неприятно, но он покорно провожает ее на перрон и даже садится рядом, ждать поезда. — Эй, — Уэно ставит рюкзак в ноги, а сама невольно потирает щеку, когда сталкивается с чужим пробирающим взглядом. — Я, наверно, забыла поблагодарить. — Отцу своему не говори, — кивает Накахара, засовывая руки в карманы. А затем достает пачку влажных салфеток, вызывая настоящее удивление на лице Токи. Она принимает, вытирает щеку, затем колени и руки. Выбрасывает в мусорку, которую, кажется, никто никогда не убирал, и садится обратно, собирая путанные мысли воедино. И это приносит свои плоды. — Ты поднял трубку. — Ага, — пожимает плечами Чуя. — И помог мне. — Будет пересказ? — хмурится Накахара, но без злобы. Токи чувствует, что он наблюдает за ней из-под ресниц, делая вид, что совсем не глядит. — Спасибо тебе, Чуя, — глубоко кланяется Такако, а когда выпрямляется, чуть улыбается. — Ты спас мне жизнь. Так что, теперь я тебе должна. Накахара фыркает, ежится от прямого взгляда и мягкой улыбки. Нет, его благодарили за спасение дети, прыгали ему на шею и улыбались вот так, открыто и легко. Но никто не пытался увидеть в нем… что-то хорошее? А Токи, кажется, хочет. Вглядываясь в мальчишку, она не видит ни румянца, который почти никогда не проступает на его лице, ни признаков смущения, только недовольство. И ей становится интересно, правда ли ее спаситель такой весь крутой и черствый, невоспитанный и раздражающий. Или все-таки… Токи пока не знает.