О стихосложении и идиотизме

Оливер Вуд сходит с ума. Для Перси Уизли это не новость, скорее, горькое подтверждение давних подозрений. Каждый день он наблюдает, как Оливер одновременно жует сэндвич, чертит на обратной стороне плаката разметку игрового поля c путанными стрелками, пока над его головой, словно квоффл, парит скомканный в шарик пергамент, от которого Вуд отбивается, бормоча: «Время! У нас так мало времени!» Не раз Перси думал о смене комнаты. Это повторяется из года в год: он шагает к кабинету Макгонагалл, заносит кулак над дубовой дверью, готовится произнести вызубренную речь («Профессор, я вынужден сообщить...»), а потом разворачивается и уходит прочь, ругая себя за попытку уйти от неизбежного. Он привык к безумию Вуда, потому что чувствует себя «нормальным» только с ним. С другими всё иначе. Рядом с братьями Перси — самый унылый из Уизли, помешанный на правилах, без чувства юмора и такой же рыжий: ни веснушкой меньше, ни веснушкой больше. С Пенелопой он взвинченный от страха потерять единственную подругу, а всё из-за дурацкого поцелуя под предлогом «ёкнет или не ёкнет?» (Джинни, заставшая их в пустом классе, обещала никому не говорить). С Оливером же Перси... Обычный? Обычный гриффиндорец чуть менее безумный, чем Вуд. И Перси это нравится — быть, как все. Нравится, что всё предсказуемо. Он знает Оливера как зачитанную до дыр «старосты, достигшие власти»: его глупые привычки, расписание тренировок, любимую еду, имена всех игроков Паддлмир Юнайтед, будь они трижды неладны. Это успокаивает, дарит ощущение стабильности. И если бы Оливер внезапно перестал делать то, что делает его Оливером... Что тогда? Странности начинаются в библиотеке. У Пенелопы неприступное лицо. Перси не может сосредоточиться на домашке. Клируотер это чувствует, поднимает на него пронзительные голубые глаза — почти такие же, как у Перси, только чуть светлее. — Перси, в чем проблема? — в её голосе легкий упрёк. — Ни в чем, — врёт Уизли. Ему до ужаса стыдно, это написано на веснушчатом лице, хотя с момента их смущающего поцелуя прошло несколько недель. Они обсудили его не меньше ста раз. Сошлись на том, что всё это ребячество эксперимента ради. Ни у кого не ёкнуло. — Перестань об этом думать, мы по-прежнему друзья, — она кладет руку поверх костлявой кисти Перси. На мгновение ему становится спокойнее. Пока в библиотеку не врывается раскрасневшийся и запыхавшийся Оливер Вуд. На нем красная красная квиддичная мантия, она тянется следом, как огненный шлейф. Вуд сшибает с ног первокурсника с тяжелыми томами наперевес, поднимая шум, на который оборачиваются несколько голов, в том числе и Перси с Пенелопой. Мадам Пинс вытягивает шею из-за стойки и громко шипит, прикладывая палец к изогнутым в недовольствии губам. Словно ошпаренный, Перси дёргает руку из-под ладони Пенелопы. Глупость, ведь в этом не было ничего особенного. Просто дружеский жест. Но это успевает заметить Оливер. Он лихорадочно переводит взгляд со светлой головы на рыжую и обратно, будто видит их впервые, и это зрелище его не на шутку шокирует. — Что вы тут делаете? — выпаливает Вуд на одном дыхании, явно обращаясь к Перси. В ответ Уизли только глупо и часто моргает. Притихшие студенты за соседними столами пялятся на Оливера как на придурка. — Готовимся взорвать туалет, — серьёзно отвечает за Перси Пенелопа. Вид у неё на грани разъярённого дракона, она косится на первокурсника, который поднимает книги с пола за спиной Оливера. — Что ещё можно делать в библиотеке, Вуд? К Перси, наконец, возвращается дар речи. — Ты что тут устроил? — он подскакивает со скамьи, но Пенелопа тянет его за рукав мантии вниз. Это движение не укрывается от Вуда. Он хмурит брови, делает шаг назад, потом два, и так же быстро покидает библиотеку, больше не сказав ни слова. Первокурсник снова роняет книги, но уже от удивления. — С ним всё в порядке? — шёпотом спрашивает Пенелопа. — Ты же знаешь, — Перси раздраженно дёргает плечами. Если Оливер Вуд сойдёт с ума по-настоящему, они заметят это не сразу. *** Нормальная жизнь Перси идет под откос, когда он начинает замечать и другие странности. В гостиной людей больше, чем обычно: близнецы, изнывая от скуки, суют пушишек за шиворот первокурсникам, Гарри сидит с таким загадочным видом, будто уже вляпался в очередную неприятность (и Рона, наверняка, втянул), а Алисия, Кэти и Анджелина без конца болтают про нового капитана Пуффендуя. Будто своего им мало. — Почему вы не на тренировке? — Перси прерывает обсуждение великолепного пресса Седрика Диггори. Девушки переглядываются. — Так Вуд всё отменил, — отвечает Кэти. У Перси чуть не отвисает челюсть. — Как это отменил? — Уже неделю как, — говорит Анджелина и для большей убедительности вытягивает руку с указательным пальцем. — У нас матч на носу, а он ни сном ни духом! — Может, ты ему мозги вправишь, а? Как староста, — вмешивается Алисия, ударив кулаком об ладонь. От звука шлепка Перси всего передёргивает. Ему ведь не послышалось? Разве мог Оливер Вуд — самый требовательный, самый неуступчивый, самый одержимый (и ещё с десяток этих «самый») до победы капитан в истории Хогвартса — добровольно отменить тренировки? Тот самый Оливер Вуд, для которого отсутствие на поле приравнивалось к тяжкому преступлению, а слово «выходной» произносилось сокомандниками шёпотом, с оглядкой через плечо? Да Перси охотнее поверит в родство Снейпа и Локонса, чем в эту нелепицу. Позже он слышит вот что: — Вуд страдает по какой-то девчонке. Девчонке? У Перси нет привычки подслушивать чужие разговоры (про пресс Седрика Диггори он услышал совершенно случайно), особенно бессмысленную болтовню близнецов, но в этот раз он оправдывает своё любопытство благой целью — выяснить, что же творится в голове Оливера Вуда. — Надеюсь, она хотя бы симпатичная. А то будет обидно, столько пропущенных тренировок из-за уродины, — Фред оттягивает кончик носа, изображая поросячий пятачок. Джордж смеётся, а Перси фыркает, еле сдерживаясь, чтобы не отвесить братьям крепкий маггловский подзатыльник. Он знал, что за Оливером бегали толпы разнофакультетных фанаток, правда, никем Вуд не интересовался так, как квиддичем или поттеровской Нимбус 2000. Но, похоже, приоритеты изменились. «Как назло, перед самым матчем!» — звучит в голове голосом Анджелины. А следом, уже его собственным: «И какая девчонка может быть важнее кубка школы?». — Интересно, она хоть человек? — задумчиво тянет Джордж. — Спорим, что переодетая в юбку метла! Убедившись, что ничего путного он больше не услышит, Перси твёрдо решает поговорить с Оливером. В конце концов они были приятелями, иногда даже друзьями. Ну, насколько попытку ужиться в одной комнате можно назвать «дружбой». Перси заходит в спальню, застав Оливера, усердно царапающего пером по обрывку пергамента. Вряд ли на этом клочке могло уместиться эссе о восстании гоблинов или схема какого-нибудь тактического маневра. Как только Вуд замечает застывшего в дверях Перси, он сразу же суёт пергамент в книгу и выпрямляется на стуле. — Привет, — говорит он так просто, будто ничего не скрывает. — Привет, — голос Перси становится серьёзнее, подражая интонациям миссис Уизли. — С каких это пор ты прохлаждаешься в комнате, а не пытаешь команду на поле? — Прохлаждаюсь? — Оливер почти искренне удивляется. — В нашей сборной можешь не сомневаться, Уизли. Пара выходных ребятам не повредит. Перси давит желание ущипнуть себя за руку. Может, Вуда подменили? К его ужасу эта мысль не кажется такой уж бредовой: вполне возможно, что этот Оливер — незнакомец под оборотным зельем или просто искусная иллюзия, созданная кем-то вроде Дамблдора, а настоящего Вуда уже нет, потому что он свалился с метлы и теперь бродит призраком на квиддичном поле. — Тебе мячи совсем мозги поотшибали? — Перси упирает руки в бока. — На моей памяти ты устраивал выходные примерно никогда. — Ну я же не изверг какой-то. Перси бы поспорил. Все меньше и меньше ему верится, что происходящее не плод его разыгравшегося воображения. — Как капитан команды, ты обязан подавать пример. Ты уверен, что внезапное бездействие поможет Гриффиндору? Слышала бы его сейчас мадам Хук, точно покрутила бы пальцем у виска: Перси был равнодушен к квиддичу большую часть жизни, откуда в нём взялась такая ревностная обеспокоенность за сборную? А вот чужой командный тон Оливера явно не устраивает, он резко поднимается со стула и делает шаг в сторону Перси, вынуждая его попятиться. — Разве не ты хотел, чтобы я хоть на минуту заткнулся о квиддиче и взялся за ум? — Если бы ты еще взялся за ум, — возражает Перси. По привычке выпячивает грудь со значком старосты для большей важности. — Не вижу ни одного написанного эссе или хотя бы попытки сесть за учебники! — Да какого драккла тебя это так волнует? Потому что ты — это ты. Потому что я привык, что ты раздражаешь меня болтовнёй про квиддич, а не молчишь, как русалка, набравшая в рот воды. Но вслух Перси произносит совсем другое: — Я староста и, конечно, меня волнует... — О, ты староста, как я мог забыть! А я капитан... — Слушай, — обрывает Перси. — Я понимаю, что мы с тобой не всегда находим общий язык, но мне не всё равно, ясно? Если у тебя какие-то проблемы с... Он вдруг чувствует себя ужасно неловко. К щекам приливает жар, поперек горла встаёт ком, ему с трудом удается выдавить последние слова. — С девушками, то я могу попытаться помочь. Вуд замирает с открытым ртом. Тишина обрушивается так внезапно, что Перси кажется, будто кто-то из них наложил заглушающие чары. На лицо Оливера ложится хмурая тень, губы сжимаются в тонкую линию, потемневшим взглядом он таращится на Перси. — Мне твои советы не нужны. Перси набирает в грудь воздуха. Все остроумные ответы застревают у него в горле, он глотает их вместе с задетой гордостью. Остаётся только глупая, детская обида. И правда. Советчик из него, как из гоблина вейла. Куда уж ему до великолепного Оливера Вуда с армией поклонниц и отсутствием здравого смысла в голове? С таким, как Перси, можно обсуждать только унылые вещи вроде экзаменов или обязанностей старост. Никак не девушек. Он так растерян, что не сразу замечает, как Вуд протискивается мимо к выходу из спальни. — Куда ты? — выпаливает Перси ему в спину. — В душ. Больше они к этому разговору не возвращаются. Вернее, упрямо делают вид, что друг друга не существует. Ну и плевать. Перси дал слово, что больше не будет лезть в чужие дела, если его помощью попросту пренебрегали. Это не его проблема. Его дело — быть прилежным студентом и протирать задницу на неудобной библиотечной скамье. Ему было все равно. До определённого момента. *** Профессор Локонс нагружает их домашним заданием, хотя каждое новое эссе мало чем отличается от предыдущего: в одном нужно обязательно упомянуть любимый цвет Локонса, в другом имя его троюродной тётушки из третьей главы в «Тропою троллей». Собственно, именно «Тропою троллей» Перси никак не мог отыскать. Перевернул вверх дном всю комнату — ничего, кроме потерянного заштопанного носка. Может, это знак, сам Годрик уберег его от этого несчастного эссе? Но прежде чем надежда успевает окрепнуть, Перси замечает вудовский экземпляр «Тропою троллей» под стопкой журналов про квиддич. Вряд ли Оливеру будет дело, если Перси ненадолго воспользуется его учебником. За шесть лет правило «моё — только моё и ничьё больше» исчезло вместе со стыдом Вуда, который нагло присвоил черную водолазку Перси, потому что, видите ли, в ней удобно. Уизли берет учебник, скучающе пролистывает до середины, пока не натыкается спрятанный между страницами клочок пергамента. Тот самый, на котором Оливер что-то усердно черкал пару дней назад. Перси ловит себя на мысли, что в последнее время слишком часто суёт нос не в своё дело (Фред и Джордж сказали бы, что с его стороны очень самонадеянно — думать, что такое бывало только в «последнее время»). Он разворачивает пергамент, отложив угрызнения совести на потом. Это оказалось стихотворение. Летит случайно брошенный твой взгляд, Он будто снитч, неуловимой бурей Пронёсся мимо. И знаешь, я чему не рад? Что не ловец, а кольца караулю. Твои глаза синей, чем герб у Когтеврана, И Годриков огонь тебе к лицу. Нет никого на свете с горячее нравом, Чем у тебя, поверь, что говорю. Но... К чему победы, если я в проиграл в другом, Том, что близнецы зовут "соплями". И смысл тогда мне биться напролом? Стена неразрушима между нами... Перси кажется, будто его несколько раз атаковали ступефаем — ни шевельнуться, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Он пялится на пергамент в руках, как на невообразимую волшебную зверюшку, не веря собственным глазам. К горлу подкатывает то ли смех, то ли утренний тыквенный пирог. Это какая-то шутка близнецов? Не сразу, но к Перси возвращается способность двигаться. Сначала большим пальцем — он гладит подушечкой по чернильным словам, следуя за невидимой рукой Вуда. Это его почерк. Фред и Джордж не могли так точно его подделать. Потом подвижность приходит к ногам. Перси начинает шагать от стены до стены, из угла в угол. Пальцы, до заломов сжимающие пергамент, попеременно потеют и холодеют, глаза не отрываются от строчек ни на секунду. Это в самом деле написал Вуд? Вуд, который в жизни не говорил ничего красноречивее, чем «пора надрать задницу слизеринцам» или «снитч мне в сраку»? Вуд, которому эссе написать в тягость, а про стишки и говорить нечего? ВУД?! Смешнее только представить, что Филч начнёт писать любовные сонеты кошке. Хотя... Наконец, Перси двигает шеей. Он задирает голову к потолку и считает до тридцати, чтобы соображать лучше. Стихотворение явно предназначено для девушки, о которой говорили близнецы. Уизли, ты гений, разгадал тайну века. Только вот кому именно? Перси ещё раз вчитывается в замысловатые строки. Взгляды, снитчи, бури, сопли... Ерунда какая-то. Единственная зацепка — голубые глаза. Но голубоглазых девчонок в Хогвартсе пруд пруди! И что за «Годриков огонь»? Если воспринимать буквально, то всё отсылает к Гриффиндору. Быть может, Оливеру нравилась Анджелина? Она спортсменка, в тройке охотниц, вполне во вкусе Вуда. Но у неё тёмные глаза. Кэти? Алисия? Они не интересны Перси настолько, чтобы разглядывать их лица вблизи. Но и исключать нельзя. А вдруг она вообще не из Гриффиндора? Не зря же глаза голубые, как когтевранский герб. Список претенденток растет, а ясности ни на йоту. Такими темпами Перси никогда не догадается по кому сохнет Вуд. И что, во имя Мерлина, значит это слёзное «проиграл»? Гений тактики, называется. Скорее, гений идиотизма. Будто в Хогвартсе есть кто-то, кто не захочет быть с Оливером Вудом. Он же популярный капитан, отменный вратарь, по-своему харизматичный. Упрямый, как гиппогриф, и при этом целеустремлённый до посинения после тренировок в дождливую погоду. Да и глупо отрицать, что Вуд красивый. Не как Локонc с неестественно белой и широкой улыбкой, а по-другому — всегда взъерошенный, с галстуком не на шее, а на поясе, с этим фанатичным блеском в глазах, который не то притягивает, не то пугает. Конечно, система ценностей у него перевёрнута с ног на голову, но какая разница? Именно поэтому он — Вуд. И Перси, как ни пытается, не может представить его другим. Разве такой человек может страдать от неразделённой любви? Это просто смешно. Нелепо. А главное — совершенно бессмысленно. Потому что теперь Перси думает не о грядущем матче, не о Макгонагалл (она будет не в восторге, узнав, что сборная её факультета продула матч из-за страдающего по девчонке капитана), а о том, что Оливер Вуд пишет заурядные и чересчур драматичные стишки для... Кого-то. Впервые в жизни Перси чувствует себя настолько ненормально. За дверью слышатся знакомые шаги. Машинально он прячет пергамент в карман мантии, как раз вовремя, потому что в комнату заходит угрюмый Вуд. Он смеряет Уизли странным взглядом, задерживается на его лице, отчего у Перси сосет под ложечкой, а клочок в кармане вдруг становится невыносимо тяжёлым, тянет вниз как балласт, к подземельям замка и дальше. — Ты чего такой красный? — это первый раз, когда Оливер говорит с ним за последние несколько дней. Хуже начала диалога и придумать нельзя. — Правда? — Перси пытается изобразить удивление и, наверняка, краснеет ещё сильнее. — Наверное, это первые признаки драконьей оспы. Схожу-ка я к мадам Помфри. Перси вылетает из спальни прежде, чем Вуд успевает сказать хоть слово в ответ. Об эссе он не вспоминает.