Немного о пламени

       День перед боем проходит в суматохе. И, услышав своё имя, Хайен чувствует облегчение. Без неопределённости проще. Легче, чем ждать: позовут, не позовут. А там уже по накатанной: Коптильня, осмотр, краткое введение в расстановку сил. — Держись рядом, — напоминает Сова. Доберман недоверчиво щурится.        Толпа орёт. Когда не орала? Имена просто сменяют друг друга. И на мгновение Хайен чувствует, будто ему изменили.        Три…        Два…        На счёт «один» старая жизнь обрывается и начинается новая. После каждого боя приходится возвращаться новым — прежним уже не получается.        Красные прожектора подсвечивают с земли цель — в небо устремлён узкий столб света. Но до него ещё надо добраться.        Сегодня на арене — лес. Месиво светотени и зелёных пятен. Высадить за пару дней несколько сот деревьев на громадной площади всего лишь ради пары-тройки боев — настоящее расточительство. Но закрытие сезона — знаковое событие. По такому поводу устроителям и расщедриться не грех.        У Совы обзор с высоты трёхметрового «титана» — наилучший из возможных. И роль «наводчика» достаётся ему. — Лево.        Хайен выпускает короткую очередь наугад. Попасть не главное. Сейчас важнее заставить врага укрыться и не мешать пробиться к контрольной точке. — Лево.        Выстрел, крик. Протонный заряд даже кого-то зацепил. — Право.        Падает срезанная выстрелом ветка. — Прямо на двенадцать часов двое. Пригнись.        Отполированный, вычищенный аннигилятор работает как часы. Струя плазмы выжигает двадцать метров тропы впереди «титана». — Перезарядись.        Основная часть команды «Мио» рассредоточилась и широким веером движется к цели. Первые столкновения — даже не стычки. Просто «разведчики» работают, срисовывают фланги. Если нащупают слабое место — будет, куда ударить. Получится вклиниться — полдела сделано. Перебить две мелкие группы по отдельности уже проще.        По бокам никого не видно, выстрелы доносятся впереди. Четверо из двенадцати гладиаторов на арене уже успевают открыть счёт. Хайен с Совой отстают от основного фронта своих. У Добермана как ни странно тоже по нулям, но размышлять, чего тот ждёт, Хайену некогда. — Надо нагонять наших. — Надо, сначала перезарядись. — И так под завязку. — Ладно, — соглашается Сова, — тогда мы просто… Внимание, право!        Хайен вскидывает протонное ружьё, но справа никого нет. Даже ветви кустов не шевелятся. Хайен еле успевает скосить глаза, чтобы увидеть, как сбоку «титан» Совы железным вихрем налетает на него. Уклониться от удара метрового тесака толщиной в ляжку взрослого человека выходит не до конца — лишь в последнюю минуту скользнуть в сторону, чтоб не попасть на лезвие. — Сова, ты чё, рехнулся?        Рука, закованная в бронированные пластины, бьёт Хайена поперёк груди и как пушинку отбрасывает прочь — спиной на ствол сосны. Удар оглушает, каждая клетка тела мгновенно напитывается болью. Дышать не выходит. Только бессмысленно хватать ртом воздух, скрючившись на земле. Слышен треск заряжаемой батареи. Аннигилятор готов прочертить новую линию. Времени остаётся только бревном перекатиться в сторону. Жар опаляет висок: волосы и кожа с правой стороны головы плавятся. Хайен чувствует, будто к голове приложили раскалённый утюг. Глаза слезятся — струя прошла слишком близко, роговица обожжена. Интерком — последний шанс подать просьбу о подкреплении — плавится. Боль нарастает. Несколько ребёр сломаны. Одно из рёбер пробило лёгкое. Хайен чувствует вкус крови во рту и поднимает синхронизацию до шестидесяти процентов — выжимает максимум, что можно сделать без предварительной подготовки имплантов. Шестьдесят — больше половины. Но сейчас это кажется ничтожно мало.        Хайен даёт очередь туда, где маячит тёмное пятно «титана», но зацепить хоть что-то важное из систем махины не выходит. Не для того её конструировали, чтоб пробивать так легко. «Титан» снова поднимает лезвие. Аннигилятор на перезарядке. Но десять секунд, необходимые батарее для накопления нового заряда, истекают стремительно.        Сбоку заросли кустарника, как назло, плотно переплетённые, будто сеть. Справа пустая поляна — где и укрыться толком не за чем. Отличный хирургический стол, где его, Хайена, можно разделать и покромсать, как вздумается. Оба варианта — так себе.        Синхронизация заставляет повреждённые зрачки фокусироваться на цели, причиняя дикую боль — по глазам будто водят ножом. Надо решать. Немедленно. Потянуть время, несколько секунд, хотя бы чтоб встать на ноги. Сейчас. — Сова, хватит, что ты делаешь? Зачем? Стой!        «Титан» замирает на миллисекунду, а потом срывается в атаку.        За спиной Хайена кто-то с резким щелчком передёргивает затвор. Выстрел раздаётся почти над ухом. Крупные серебристые сгустки ложатся плотной заградительной стеной, оплавляя кусты и листья с тихим шипением. «Титан» отступает, закрывая кабину пилота руками. На фронтальной части грудины стоит самая надёжная броня. «Дезентегратором не пробить — разве что засадить в стык между пластинами», — запоздало понимает Хайен. А вот оплавить стекло капсулы управления — даром что бронебойное, закрыть обзор, чтобы пилот выцеливал противника как через мутный полиэтилен — запросто.        Чёрная тень спрыгивает откуда-то сверху. На минуту оборачивается — оценить состояние Хайена. Жуткая маска с оскалом древнего демона и чёрная броня. — Держись рядом, — бросает Доберман, — встать сможешь? — Как удобно, — скрипит полуоплавленный интерком голосом Совы. Если не знать кто, и не распознаешь. Из них троих говорить таким злым хриплым голосом могла бы только маска Добермана, если бы ей довелось ожить. — Положу обоих за раз.        Доберман, не слушая, бросается вперёд ещё на слове «обоих». Вильнув зигзагом из стороны в сторону, он делает первую попытку уцепиться за бронированные пластины «титана». Вспышка аннигилятора проходит у него над головой, заставляя перекатиться по земле. Из подката Доберман сразу же встаёт на ноги, но Сова неистово рубит тесаком воздух впереди себя, и Доберману приходится отскочить ещё дальше, чтоб не попасть в эту мясорубку.        Отпрыгивая назад, он успевает всадить ещё несколько прицельных выстрелов, заставляя Сову закрыться, и снова кидается вперёд, сокращая между ними дистанцию. В этот раз ему везёт больше. В какой-то момент «титан» не успевает погасить чересчур широкий замах и разворачивается больше, чем рассчитывает Сова. Доберман прыгает на спину. Его коронный приём. Кажется, самое сложное позади. Несколько секунд отделяют Добермана от уязвимых топливных баков. Сова падает. Точнее, «титан», совершив немыслимый кульбит, подпрыгивает на месте и падает на спину стараясь раздавить своим весом врага. Чудом Доберман успевает отскочить в последний момент и снова оглядывается на Хайена: «Помогать будешь, не?»        Хайен медлит. В голове кавардак. Кажется, мир сместился. И вскинутая на локте пушка молчит.        Почему?        За что?        С чего вдруг?        Разве мы не друзья? Разве мы не команда?..        Надо стрелять, прикрыть Добермана, но как же страшно попасть…        Доберман видит — больше, чем Хайен говорит, и отворачивается. — Стопроцентная синхронизация.        Слова вспарывают воздух. Команда вслух — система получает двойное подтверждение одновременно с импульсом мозга. Под кожей Добермана проступают узкие серебряные полосы: от ладоней до локтей, по затылку — через короткие серые волосы, вдоль шейных позвонков насколько видно из-за воротника. Двумя секундами позже «титан» открывает по ним беглый, беспорядочный огонь. Аннигилятор, сменив режим, выхаркивает целые залпы огненных снарядов не хуже дробовика. Хайен ныряет за ближайший ствол, но Доберман убегать и не думает. Под шквалом выстрелов его тело крутится, вертится и взлетает в воздух, будто ничего не весит.        «Титан» не может его догнать. Пушка не успевает смещаться вслед за быстрым хаотичным движением цели. «Титан» отстаёт. Сначала это незаметно глазу, а потом в какой-то момент критическая точка оказывается пройдённой, и Доберман с Совой расходятся будто в танце — один уходит направо, в тот момент, когда второй поворачивает корпус железной махины налево. С механической точностью Доберман ловит этот миг и моментально наносит удар.        Выстрел приходится в сочленение каналов гидравлики на спайке колена «титана». Прозрачная жидкость хлещет из разорванного узла. Поршень складывается под собственным весом. Железная нога подгибается, и выставленное колено Доберман использует как ступень, чтобы в прыжке нанести второй удар, в батарею — засадить длинное узкое лезвие своего мачете между бронелистами, целясь в спрятанный за броней блок электроники управления.        Летит сноп искр. Срабатывает аварийная система. Бронированное стекло отъезжает в сторону: защитная мера, дающая пилоту возможность выбраться из машины и не сгореть заживо — приходится удивительно некстати. Смертельное невезение. Сова срывает с пояса пистолет, но уже слишком поздно. Одним ударом наотмашь Доберман рассекает ему горло мачете, отталкивается от «титана», уходя с траектории выстрела, делает кульбит в воздухе и приземляется на пол.        Сова отпускает рычаги управления и хватается за горло. Лишённый последнего контроля «титан» заваливается и падает на бок. Доберман отскакивает на всякий случай подальше. За всё время схватки Хайен не заметил, чтобы Добермана зацепило хоть чем-то, но когда он срывает маску, из носа и ушей стекают струйки крови. Серебристые линии гаснут. В целом Доберман выглядит так, словно сейчас рухнет там, где стоит. Но губы кривятся в привычной полуулыбке-полуоскале. — Так помогать будешь или что?        Хайен на всякий случай бегло оглядывается, но никого рядом не замечает. Драка разгорается где-то правее, а здесь они только втроём. Уже вдвоём. — Почему он… — Напал? Да просто так.        Доберман сплёвывает кроваво-красную слюну. Стопроцентная синхронизация, как лесной пожар, мгновенно сжирает все ресурсы организма. Наверно, задумывалось, что восстановление будет проходить в считанные минуты, но Хайен вспоминает — бракованный. Значит, правда… — Разозлился наш Сова. За то, что ты обошёл его в прошлом бою. Он не смог подняться рейтингом выше, ну и решил: «Да какого чёрта?!» Долго резину будешь тянуть?        Хайен не понимает. Доберман указывает на поверженного «титана». Протянутая рука у него дрожит, как у заядлого детрозольщика. — Добивай. — Что?        Хромая, Хайен тащится к «титану». Тот валяется на боку. Сова лежит на земле, наполовину выпав из капсулы пилота, в луже собственной крови, зажимая рану на горле рукой. Глаза невидяще смотрят в одну точку, и с каждым новым вздохом хрип становится все утробнее, словно невидимый убийца высасывает жизнь, которой и так осталось на самом дне, через трубочку. Доберман тоже подходит ближе, садится на корточки, кашляет, всё ещё не в силах отдышаться. — Имплантами успел пережать артерии, а толку. Всё равно сдохнет. — Может быть… Есть шанс, а? — До конца боя ещё полчаса минимум. Раньше ни один медик сюда не сунется.        Доберман паскудно ухмыляется и выпрямляется. — Или что? Хочешь его на своём горбу вытащить после всего? Вы всё ещё команда? Не, не дотянет. Так что выбор у тебя небольшой. Или ты сейчас свою «пару» боевого братства пристрелишь сам, или он будет подыхать постепенно. Только медленнее и мучительнее. Гораздо. Ощущения паршивые, знаешь, чувствовать, как из тебя кровь хлещет. А так — дело твоё, — шёпот на ухо, совсем как в тот раз, когда Доберман говорил про мясо. И Хайен старается, поднимая протонное ружьё не смотреть на лицо Совы.        …Мы команда.        Видеть только кусок мяса без имени и без черт.        …Будь рядом, я прикрою.        Вздёргивает синхронизацию до критических восьмидесяти процентов.        …Если что — спрашивай меня. Помогу.        Без толку. Оставшиеся двадцать процентов человеческого безостановочно твердят: Сова.        Сова. Сова. Нет. Не может быть. Не. Может. Быть.        Доберман замирает в стороне. Ждёт. Окажется ли Хайен полным идиотом. Чувствует себя, по крайней мере, сам Хайен сейчас именно так.        Выстрел выходит сухим и хлёстким, и приходится чётко в правый висок, подставленный как по заказу. Восемьдесят процентов синхронизации не позволяют промахнуться. Всё-таки — не совсем идиот.        Кровь разлетается воздушными брызгами. Голова Совы падает на землю, рука зажимающая горло обмякает, глаза закатываются. Кровь беспрепятственно разливается ореолом вокруг головы.        Хайен закидывает ружьё за спину, садится на землю и закрывает глаза. Ноги не держат его. Одна и вовсе, похоже, сломана. Глаза нестерпимо болят, каждая частичка тела ноет, дышать тяжело и больно, на голове ожог размером с две ладони. Рядом — труп единственного человека, которому посреди кровавого боя можно было довериться безоговорочно. Двигаться нет сил. И Хайен, подводя итог своих потерь, думает почти лениво, не ошибся ли он с тем, что не умер.        Доберман издаёт тихий смешок: — Да уж кто б мог подумать. — Но ведь это было… Далеко не первое место. Даже не первая десятка. Ты правда думаешь, что Сова… Что он так разозлился из-за этого? Что оно того стоило? — А они поспорили, — равнодушно отзывается Доберман. Не оборачиваясь, он ковыляет к ближайшему дереву, садится, прислонившись к стволу, и пристраивает дезинтегратор на коленях. — С Бенни. Точнее, Бенни поспорил с Хайдигером, что Сова займёт первое место в том бою в личном рейтинге. Хайдигер сам рассказывал. А Сове Бенни пообещал, если тот постарается, и дело выгорит, приплатить распорядителям, чтоб списали Сову в хорошее место. Он же двадцать лет на арене. Был. Его не сегодня-завтра должны были списать. Всех списывают. Тут важно куда. В солдаты — опять спать в казарме и сдохнуть где-то на границе или в охрану парка… Вот который на пересечении Парковой и Лаунч-стрит. Жить в квартирке с окнами на пруд, кормить по утрам голубей на подоконнике, гулять в синей униформе по дорожкам, следить, чтоб не мусорили. Знаешь, за такую спокойную жизнь иногда стоит попотеть. Вот Сова и согласился. Он представить не мог, что в последний момент новичок нарисуется. Обойдёт его в свой первый сезон, и по полной вставит всем планам палки в колеса. Но ты стал лучшим, Бенни проиграл пари и был вынужден отдать Хайдигеру даром Сьюпи и Дьюка. Ну, а уж Сове явно ничего хорошего больше не светило. Вот он и решил… Отомстить. Не смог сдержаться…        Хайен вспоминает возбуждение обычно невозмутимого Совы перед тем боем, как Бенни накануне просил Сову задержаться что-то обсудить. Рассказы Совы, что он на арене уже много лет, и фраза, брошенная Бенни перед боем в коптильне — что они с Хайдигером поспорили — всё складывается в общую картину. А Доберман наверняка знал, может, слышал от Хайдигера, может, просто понял сам. Хайен чувствует, как ненависть рождается, а потом затухает. Для неё ещё не время. Слишком много она жрёт сил, которых нет. — Он мне не говорил.        Доберман кивает — ясное дело не говорил. Почему?.. «Может, считал — незачем. Может, боялся, — думает Хайен, глядя на Добермана, — из-за таких, как ты, которые двадцать лет вбивали ему в голову и доказывали при каждом удобном случае, что на арене всегда каждый сам за себя».        Орут трибуны, вовсю старается комментатор, но Хайен их не слышит. Всё, что он чувствует, — это апатия, просочившаяся в душу, усталость, равнодушие к себе, ко всему происходящему. И даже к Доберману он не испытывает ненависти, когда спрашивает: — Почему ты не убил его сразу? Сто процентов синхронизации — не говори, что промахнулся.        Ухмылка Добермана становится шире. — Ну мы ж команда, я решил оставить часть работы тебе. Окончательно позаботиться о старом друге.        …Жестокий урок глупцу, не желающему слушать старших. Если идти вслепую, с завязанными глазами, ты не увидишь грязи на дороге, но рано или поздно споткнёшься и упадёшь в ту же самую грязь. Скажи спасибо, если не сломаешь шею.        Продолжать бой ни один из них не в состоянии. Победу забирает команда «Зеро» без особого сопротивления. Всё-таки минус трое бойцов — это серьёзно.        Уже после, когда гладиаторы уходят с арены, Хайен мимоходом замечает подвижки в рейтинге на табло, и что Доберман скатился на пятнадцатое место. Значит, по крайней мере не соврал. И ранил Сову смертельно, если это убийство всевидящее око Судьи приписало ему. За нападение на члена команды, пусть даже и в целях обороны, Доберман поплатился двумя строчками рейтинга. А Хайен стал одиннадцатым — не сделав практически ни одного полезного выстрела. — Тебе повезло, — говорит усталый медик, обследуя Хайена, — сетчатка не сильно повреждена. Пара повязок, и ожог сойдёт. Рёбра мы соединили, но укрепляющий корсет поносишь. С твоей регенерацией — несколько недель неудобств. Полежишь у нас в стационаре — отдохнёшь. Сезон закончился, как раз. В общем, ничего такого, что нельзя заштопать. — Первичная диффузия сосудистых тканей, сбой биоритмов сердечного клапана, нейронное отторжение имплантов, разрыв связок здесь, здесь и здесь… — перечисляет врач у соседней койки, тыкая в кардиоснимки. — Видите? Его нужно в центральный биотехнический госпиталь. Надо делать, как минимум, ретрансплантацию, полную перекалибровку и…        Доберман безучастно смотрит в потолок, будто речь не о нём.        Бенни кисло кивает. Он не получил призовых, бой проигран, проиграно пари с Хайдегером, а его лучший боец тяжело травмирован. Точнее, бывший лучший боец, который отныне числится лишь пятнадцатым.        …Если в зашкваре тебя зацепят — тебе крышка. Думаешь, Бенни будет платить, чтоб тебя залатали? — Не думаю, — шепчет Хайен, ловит на себе настороженный взгляд санитара и улыбается — всё-таки дружелюбие его главная фишка, а действовать лучше сейчас, пока болевые блокаторы ещё работают. — Я могу отлучиться ненадолго? — Я получил сообщение, — задумчиво тянет мистер Хайдигер, — и это в высшей степени необычно и интересно. Что же такого важного, по-твоему выражению, нам надо обсудить?        Ранее, отправляя через менеджера Хайдигеру просьбу о встрече, Хайен готовился к разговору, мысленно репетировал, даже немного волновался. Сейчас волнения нет. Только усталость. Обычно — плохой знак. С ней и мысли, и чувства притупляются, как под обезболивающим. Но сейчас — это неожиданно, кстати. И Хайену даже не надо подбирать слов, собираться с духом или набирать воздуха в грудь, чтобы сразу перейти к тому, ради чего всё затевалось. — Я хотел бы выступать за вашу команду.        Хайдигер недоверчиво щурится. — Серьёзно? Что ж. Не думаю, что Бенни с радостью отдаст мне свою главную рабочую лошадку. Или это предложение от его имени? — Нет. Хозяин не знает. И лучше, скажите ему вы.        В то, что Бенни легко согласится, Хайен тоже не верит. Но если согласится Хайдигер — это уже не будет иметь значения. — Вы же поспорили. На гладиаторов. И он отдал вам Сьюпи и Дьюка. Скажите, что передумали, что вместо Дьюка хотите, в качестве приза за выигранное пари, меня. Если надо — доплатите разницу… Компенсацию. Он сразу ухватится за деньги. — Интересно, — повторяет Хайдигер, не меняя позы, — ещё ни разу гладиатор не говорил мне, как и за что платить. Может, у тебя есть план и на тот случай, если я скажу «нет»? — Есть. А надо?        План у Хайена действительно есть, а вот дорогу назад как отрезало. — Я видел. Вас и Добермана. Такие штуки между хозяевами и гладиаторами — запрещены. Если это просочится в прессу — начнётся шумиха. Комиссия КОКОНа начнёт разбирательство. Вас могут навсегда лишить турнирной лицензии. Правда, я не знаю, зачем это нужно. Ведь я всего лишь хочу попасть к вам в команду. У меня неплохой рейтинг, а «Мио» лишится лучшего бойца. Разве вы не в выигрыше? — Да кто тебе поверит, — на автомате вскидывается Хайдигер и морщится, словно мысленно отвешивает себе оплеуху. — Ладно. Ладно. Впрочем, это правда интересно. И заполучить тебя я смогу дешевле и проще чем… Ладно, я посмотрю, что можно сделать. Не понимаю, правда, одного. Неужели у Бенни вам так паршиво живётся, что ты хочешь слинять от него любыми правдами и неправдами?        «Не мне, — думает Хайен, — у меня всё могло бы быть отлично. А вот Доберману придётся не сладко. Потому что, если у Бенни в обойме буду я — без проблем с синхронизацией, пускай и не стопроцентной, на одиннадцатом месте рейтинга, да ещё и с солидным уровнем популярности среди публики, кое-кого спишут в утиль. Продадут на убой, в зрелищную и безнадёжную схватку без шансов на победу. Потому что выгоднее выжать последнее, и распрощаться с Доберманом, чем тратиться на лечение и ретрансплантации. А теперь, его заменить будет некем. Пусть и на пятнадцатом месте — он останется лучшим в команде «Мио». Их главным козырем. И у Бенни не будет иного выхода, как подлатать своего лучшего бойца, пусть и придётся немного раскошелиться».        Не надо Хайдигеру этого знать. — Хочу драться на «титане», — говорит Хайен вслух и вдруг понимает, что это почти правда. — Поменять… Всё. Взять новое имя. А то Хайен — язык сломаешь. Буду, например, Факелом. Так сказать — начать с чистого листа. А в «Мио» недобор — того гляди в «тяжи» переведут. Зачем оно мне надо — носиться пешком с тяжеленым обвесом. — Ну ладно, — недоверчиво говорит Хайдигер, — жди, менеджер моей команды даст тебе знать, когда будет пора паковать вещички.        И Хайен понимает, что у него получилось.        Год спустя после своего «форматирования» Хайен уже не так красив — хотя некоторые фанатки и гоняются за его плакатами — со шрамом от ожога на виске, так что приходится отрастить волосы до плеч, и внутри всё перемолото, как после большого погрома. Некоторые куски удаётся склеить, и они держат душу на плаву.        Шустрый репортёр неизвестно по какому блату просочившийся в Коптильню перед боем, тычет Хайену под нос диктофон. — Факел, пару слов, было трудно пройти переквалификацию на пилота «титана»?        Хайен едва не фыркает — трудно? Какое там. Тем более Хайдигер на своей новенькой тренировочной базе затарился только самым лучшим — расстарался от души. — Нет, легко. — И вы намерены сразу заявить в новом сезоне о себе, как о лидере, или есть какая-то более изощрённая тактика? — Сразу. Только побеждать. Самое меньшее, что мы можем сделать ради тех, кто приходит в такие чудесные дни, как этот, болеть за нашу команду.        Хайдигер, заскочивший на открытие сезона, отвлекается от разговора с распорядителями и одобрительно показывает Хайену оттопыренный вверх большой палец.        «Так держать». — Правда ли что между вами и Доберманом кровная ненависть, и вы обещали убить его при первом же случае?        Хайен запинается. Вражда? Доберман отобрал смысл, разбил веру и почти уничтожил его самого. Разобрал по винтикам медленно и методично, чтобы доказать наглядно, насколько он, Хайен, ничтожен. Заставил убить Сову собственными руками. И всё же… В тот раз…        …«Стопроцентная синхронизация»…        Доберман знал, не мог не знать, чем такая перегрузка ему аукнется. Но всё равно активировал. Потому что… Заигрался? Или обманулся сам? Может, в его картине мира, где он был хладнокровной машиной убийства и каждый сам за себя, самообмана было не меньше, чем в представлении прежнего Хайена о нерушимости команды. И Доберман, который убивал своих так же легко, как врагов, решившись в кои-то веки защитить кого-то, вдруг, неожиданно для самого себя, оказался готов идти до самого конца?        Несколько раз, ещё в медстационаре, Хайену снится покойный Сова. Пару раз — уже мёртвый. — В следующий раз, когда мы встретимся на Арене, я тебя убью, — обещает Хайен на прощание, когда менеджер Хайдигера приходит за ним. Спокойно и буднично, будто просит о спарринге. И Доберман так же буднично без улыбки кивает: — Взаимно.        Но ненависти нет. Просто… Вдвоём не ужиться. Слишком разные. И ни один из них не смог доказать своей правоты. И каждый не может простить другому слишком многого. Значит — ещё не конец. Но как это объяснить?        Главный распорядитель машет рукой:  — Приготовления окончены, все на старт.        Где-то на противоположной стороне арены Доберман с обновлёнными имплантами после месячной реабилитации идёт к подъёмникам, на ходу надевая маску.        Репортер нетерпеливо ждёт, время на исходе, и Хайен пожимает плечами: — Я просто суеверный. Не беру маршруты с тринадцатым номером, не люблю, если чужие трогают моё оружие и если на арене есть противник в чёрном, всегда стараюсь убить его первым.        «Неплохо», — шепчет в голове голос Совы.        «Неплохо, — с усмешкой признаёт голос Добермана в воображении Хайена. — Думаешь, самый умный? Если ты сменил прозвище — это ничего не значит. Ты всё равно лишь мясо. Ну давай посмотрим, кто лучше».        Хайен садится в капсулу пилота «титана». И мир за границами арены перестаёт существовать.        Звучит стартовый гудок.        Три.        Два.        Один.        Бой начинается.