Прелесть.

Декабрь. 1988 год.

Погода в Казани не радовала от слова совсем. Хотя, чего можно было ожидать от декабря? «Минус двадцать» ощущались на все «минус сорок». Не радовало, в принципе, абсолютно ничего: ни приближение Нового Года, ни предстоящая дискотека в честь праздника в ДК и не эти чёртовы сапоги на каблучке, в которых блондинка старательно пыталась не упасть. Ещё, Суворову Аделину добивало то, что шагает она в ночи совершенно одна, хотя прекрасна наслышана о группировках, держащих всю Казань: каждый день происходило не одно, так другое. Вот, совсем недавно, её одногруппница попала под «горячую руку» из-за того, что зашла на «чужой» район. Ограбили: сняли золото и новенькую дубленку. Обратившись в милицию, девчонке сказали, что: «ей ещё повезло». Были случаи и потяжелее: когда без вести пропадали девушки, не оставляя даже и следа. Через время могли объявиться, но уже на своем районе в качестве «вафлёрш», либо, пропасть так, что никто не мог найти. Хотя, возможно, даже и не пытались. В милиции был всего один порядочный мент — Ильдар Юнусович. Бился и бьётся до сих пор за порядок на улицах. Больше всего, Аделине не нравилось то, что её маленький братишка тоже погряз в этом «криминале». Марат недавно «пришился» и тем самым, ухудшилась успеваемость в школе, домой мог не возвращаться до полуночи, пропадал со своими дружками. Разумеется, отношения с родителями у него тоже подпортились. Родителей часто вызывали в школу, по поводу не частой посещаемости занятий Марата и плохих отметок. Девчонка искренне верила, что когда вернётся домой с Афгана их старший брат — Вова, он навтыкает Маратке по самое «не хочу», потому что иначе он не понимает. Но всё-таки, мысли о хищении девушек, не покидали Аделину и она правда пыталась ускорить шаг, но получалось, честно говоря, не очень. Девчонка уже успела пожалеть, что в очередной раз выбрала красоту, нежели практичность. Ругаясь себе под нос, Ада почти подошла к самому ближайшему киоску, в который её отправила мама. В гости приехала погостить тётя Эльвира из Саратова, ну и разумеется, стол без хлеба — не являлся столом для Диляры. Тётку Суворова любила. Сильная женщина. Пережила развод, сама потихоньку вставала с колен, обеспечивала полностью двоих детей — двоюродных сестёр Аделины. Теперь имеет должность главного врача в Саратовской Больнице, квартиру и живёт полностью для себя. Дети выросли, переехали в Москву и теперь работают адвокатами. Тётка всегда могла выслушать Аделину и понять. Ей можно было доверить то, чего нельзя было доверить маме. Она знала все её секреты и разговаривала с ней по телефону очень часто. Суворова была не рада тому, что пришлось идти именно в тот магазин, в котором работает её бывшая одноклассница — Людка. Противная она. Да еще и слушки грязные про неё пошли, мол, что Люда — пошла по рукам. А Прокофьева, чтобы перекрыть все эти слухи, начала говорить, что «мутит со Старшим группировки». Какому же Старшему вафлерша нужна? Аделина, благодаря Марату, была наслышана о их правилах. И те пацаны, которые общаются с девушками легкого поведения, считались — помазками и их даже могли «отшить» из группировки. Аделина верила тому, что Людка в самом деле передаётся из рук в руки разным мужчинам, потому что еще в школе у Прокофьевой были задатки: бывало, одну неделю с одним мальчиком по школе ходила, потом с другим, третий за косу её длинную дергал, а четвертый до дома провожал. Но выхода не было: пришлось идти в тот киоск, где было поближе. По морозу в ночи шататься все-таки меньше всего хотелось. — Люд, привет, — поздоровалась Суворова с бывшей одноклассницей, — дай мне пожалуйста один батон, — Аделина не могла отказаться в удовольствии, обвести Прокофьеву взглядом: макияж с яркими, синими тенями, стрелки, не очень ровно накрашенные, уже потекшая за день тушь. Одета она была тоже по блядски: в короткую юбку-карандаш и какую то розовую блузку. — Привет-привет, Аделинка. Вот и надо было тебе в такую темень тащиться за этим батоном одной? Ещё и шубку новую прикупила, ну ты посмотри: красота-то какая, — Прокофьева обвела её завистливым взглядом, перед тем, как взять мучное изделие с полки, — Маратку бы послала, коль мужика найти себе не можешь. Аделина обвела одноклассницу злостным взглядом, отсчитала деньги и протянула ей. А надо такой как ты стать, проститутка? — Видела Маратку твоего вчера, у молодого человека своего в качалке сидела, они там все тусуется, а он у него Старший, представляешь! Кстати, Вовка-то когда вернётся? — видно по Людмиле было, что выпендриться она пытается своим парнем. Только Суворову мотальщики никак не притягивали. Она ж ещё и Вовой интересуется! Девчонка забрала хлеб из рук этой торговки и поспешила ответить: — А что, приворожить хочешь? Его куртизанки не интересуют, — Аделина развернулась и собиралась выйти из магазина, как та ответила ей: — За языком следи, Суворова. Усмехнувшись, Аделина всё-таки вышла из этого треклятого киоска и её щёки снова обдало морозцем. Не хотелось ей продолжать эту словесную перепалку. Много чести. Замечательно! — Мало того что пёрлась сюда, как корова на льду, так еще и эта мымра настроение испортила! — снова разговаривала сама с собой девочка. Вздохнув, она всунула руки в карманы и пошла обратно домой. Из мыслей её выдернули парни, идущие ей прямо на встречу. Блять. Аделина понимала: ни свернуть, ни побежать не сможет. Нужно просто меньше привлекать к себе внимание. Хотя, по сути, одета она была культурно: всё прикрывала шубка до колен из песца, подаренная папой за поступление в институт. И Аделина прекрасно понимала, что многие невинные девушки, подвергшиеся насилию — на вряд ли были одеты как последние бляди. Она с лицом закуталась в платок, повязанный на голове и продолжила спокойно идти. Парни приближались. И она бы прошла спокойно, если бы один не толкнул её плечом так, что хлеб улетел в грязь, а Аделина едва ли сдержала равновесие. Она медленно перевела взгляд с батона, валяющегося в луже, на парней. Один, тот, который как раз-таки её и толкнул, высокий, темный, одет как-то неопрятно: какая-то поношенная куртка, протертые треники и шапка-петушок. Второй пониже, тоже темный, с таким же петушком на голове, но пуховик его выглядел более опрятнее. — Зачем ты это сделал? — девчонка искренне пыталась понять, почему сегодня все пытаются подпортить её и без того плохое настроение. — Какая цаца тут щеголяет, смотри, Пузырь, — ухмыльнулся ее обидчик, — да вот, шубка твоя больно понравилась. Девчонка сразу поняла суть его слов — сейчас её разденут, останется она без новой шубки и без кожаных сапожков на каблуке. В голове она сразу пожалела о том, что каких-то пару минут назад, проклинала их за то, что они такие неудобные. — Вы группировщики? — она переводила взгляд от одного к другому. — Хуеропщики. Шубу снимай. Иначе нам придется сделать это самим и поверь, мы сделаем это с огромным удовольствием, — оскалился низкий, оголив свои кривые, жёлтые зубы. — Нет. — Нет? — Эта шуба — подарок. Я не сниму её, — ответила она, смотря прямо в глаза высокому парню, но внутри, она медленно умирала от страха. — Допизделась ты, цаца, значит, — они совсем резко налетели на нее, так, что она даже не успела ничего понять: один принялся расстегивать пуговицы на шубе, а другой, держал ее за подмышки, чтобы она никуда не убегала. Они потащили ее через дорогу. Свет фар. Останавливается машина прямо напротив них. Из машины показался высокий брюнет в кожаном плаще и меховой шапке. Всё, что могла разглядеть Аделина. Это точно конец. Сейчас её затащат в машину, увезут в лес, изуродуют и оставят там, в лучшем случае не убьют. Хотя, может быть и в худшем, ведь это будет позор всей семьи: что любимую дочку-отличницу расчихвостили. — Чё происходит, пацаны? — подошёл тот, закуривая сигарету, — вы вообще нашенские? Первый раз вас вижу на районе. Те, завидев мужчину, сразу отпустили девчонку и Аделина повалилась на землю, уткнувшись щекой в снег. По щекам потекли горячие слёзы. Хорошо, что на неё не обращали внимания, но она позволила себе наблюдать разворачивающуюся картину. Парни сразу встали как по струнке и молчали, опустив глаза в пол. — Я вопрос кому задал? — Мы из «Разъезда», — ответили в унисон те двое. — Из подъезда, блять! И какого же тогда хуя вы тут забыли? — ощетинился тот, втаптывая сигарету в землю. Парни молча стояли. — Мы в молчанку долго играть будем? Вы знаете что за такое бывает? Вот ты мне ответь, — тыкнул он пальцем в высокого, — ты знаешь, что бывает с теми, кто на чужую территорию заходит, так еще и девчонок наших обувают? — Аделина совсем чуть-чуть разрешила себе расслабиться, ведь до этого момента думала, что это не её «спаситель», а тот, с кем эти парни сообща действуют. — Фанеру пробивают. Мужчина в плаще усмехнулся. — А нет, неправильно! За такое отшивают и делают таких чушпанов, что на районе, при виде вас, могут спокойно харкать в лицо, не то, чтобы за руку здороваться. Те стушевались. Тот, что ниже, почесал затылок. — Кащей, не обессудь. — «Не обессудь»? Ты чё, фраер, берега попутал? Вы вообще слышали, что девчонок воруют? Слышали. Я знаю, что слышали. Так вот знай, что у Универсама на районе такого беспредела никогда не было и не будет, — обратился он к низкому, — а если и будет, то за такое, я сам лично забью ногами. Те напряглись. — Кто вы? — Это — Пузырь, — указал высокий на своего друга, — я — Слон. Кащей усмехнулся. Почему скорлупа всегда выбирает себе такие уёбищные клички? Еще и чаще всего, они никак не подходят под их внешность. Ну какие же из них «Слоны» и «Пузыри»? Тощие, что при ходьбе, чуть ли кости не гремят. — Потерялись, пиздюки, — те уже хотели молча слиться, но Кащей продолжил, — хотя нет, стойте. Раз вас так распустили, в этом вашем Разъезде и в целом по правилам, я могу прописать вам фанеру. И сделаю это с удовольствием. По понятиям, Кащей не имел права этого делать. Он мог ударить только с согласованием их Старшего. Но мужчина не мог позволить того, чтобы на его районе творился такой беспредел. Прекрасную половину человечества трогать было нельзя. Для этого были лярвы, но Старший точно знал, за какими девушками ходят такие слухи. Кащей ударил высокого по лицу, тот упал, губа была разбита. Второму он разбил нос. — Встали и пошли нахуй отсюда, — сплюнул он около них, — еще раз увижу как девчонок нашенских обижаете, отпизжу так, что матушка родная не узнает, — те двое еле как поднялись, сплевывая кровь и поковыляли в другую сторону. Аделина, наблюдая эту картину, попыталась лежать тихонько, чтобы этот «Кащей» её не заметил или забыл про неё и уехал. Но у Кащея были другие планы. Он подошёл к девчонке и наклонился. — Вставай, Прелесть, замёрзнешь тут совсем, — он обратил внимание на неподалеку лежащий в луже батон. Она повернулась к нему лицом и показала большие голубые глазки, из которых шли медленные дорожки слёз. Девчонка узнала незнакомца, а вот Пашка Козырев её, видимо, не узнал. Кащею, честно говоря, никогда не нравились женские слёзы. Он помнил, как плакала мать, когда отец пиздил её. Плохие ассоциации, оставшиеся на всю жизнь с самого детства. С тех пор, он ненавидел когда женщины плачут. — Давай не разводи тут сырость, я терпеть этого не могу. Вставай, говорю, — он помог ей встать, девчушка принялась отряхивать свою шубку от снега. Хорошо, что эти мудаки не кинули ее в грязь, иначе, новой шубе пришел бы конец, — рассказывай, Прелесть, что они от тебя хотели? — он прищурился, вглядываясь в знакомые черты лица, — а я, Прелесть, походу тебя знаю. Алина помнила Пашу. Она была совсем маленькой, когда они вместе с Вовой проводили время у них дома. Ей было пять, Паше и Вове было уже четырнадцать. Маратки и еще в помине не было.

***

Май. 1974 год.

После очередной отцовской белки, в которой прилетело не только матери но и ему, Паша решил выйти проветриться и позвать с собой Вову. У него была пачка сигарет и спички. Совсем недавно, они первый раз попробовали с Вовой сигарету и вот, так и привыкли: то Суворов пачку купит и поделится с Козыревым, то наоборот. Проходя мимо детской площадки, он услышал плач маленькой девчонки. Обернувшись, он успел заметить, как Вовкина сестра, Аделина, стоит белыми гольфами в песке и плачет, пока пацаны постарше носятся с её туфельками. — Я не понял, вы че делаете? — он подошел к мальчикам. На вид им было лет девять. — А тебе какая разница? Она качелей с нами не поделилась, пускай теперь побегает. Козырев взглянул на девчонку, а та посмотрела на него заплаканными глазами и помахала отрицательно головой: — Да нет же! Я только вышла гулять и сама хотела немного покататься. Отдай мои туфельки, мама будет на меня ругаться… — девочка захныкала. Паша разозлился и ударил одного из мальчиков в нос: совсем чуть-чуть, чтобы не шла кровь. Всё-таки, он был старше, а обижать людей слабее тебя — не по понятиям. — Тебе тоже нужно доходчиво объяснить, что так делать нельзя? — он спросил у второго пацана, на что тот отрицательно махнул головой, выпучив глазенки. Он отобрал у детей туфли и отдал их девчонке. — Ещё раз рядом с ней увижу — закопаю. Она девочка, вы защищать её должны. Какие же из вас мужики вырастут? — мальчики фыркнули, один из них все ещё стоял с зажатым носом. А позже, они куда-то растворились. Испугались. — Паша, спасибо тебе большое! Только не говори ничего Вове, пожалуйста, а то он меня больше гулять отпускать не будет, — она обняла мальчика, еще совсем по детски картавя в некоторых словах. — Все, маленькая, если ещё кто задирать будет, говори мне, поняла? Я им сам потом что нибудь надеру, — девчонка кивнула и побежала дальше кататься на качелях, а Паша отправился к Вове.

***

Аделина стушевалась, помня, что пару минут назад сделал Кащей с этими пацанами. Не трудно было догадаться, что он довольно-таки жестокий человек. Поменялся Паша и не в самую лучшую сторону. Из-за его «воровского» жаргона, складывалось впечатление, что он, скорее всего, еще и сидевший. Она успела рассмотреть его: симпатичный, щербатый парень, должно быть, ему уже двадцать девять, все такой же кудрявенький, а глаза как будто бы стали ещё чернее. Одет слишком прилично, для обычного, честного человека: одно кожаное пальто чего только стоило. Кащей тоже не мог отказать себе в удовольствии поглазеть на неё: симпатичная девчонка, белобрысая, с большими голубыми глазками и светленькая. Смазливая. Слишком хорошая. Еще и худая. Кащей предпочитал упитанных. Не мог он вспомнить, где же он её видел. — Здравствуй, Паш, — Аделина натянуто улыбнулась и взглянула на него: он понял, у кого встречал такие голубые и большие глаза. — Ты Адидасов сестра, что ли? — в его глазах промелькнуло изумление. Он не ожидал. — Вспомнил. Конечно, Кащей её вспомнил. Вова всегда таскался везде со своей маленькой, симпатичной сестричкой. Оберегал её. С пацанами всегда дрался, когда кто-то смел обидеть её. Да и Паша иногда тоже впрягался. — От тебя тоже ответ придётся выбивать? — закурил он, облокачиваясь на капот своей новенькой «Волги». Девчонка удивилась, как быстро у Козырева поменялось настроение. — Спасибо, что помог. Эти уроды тебе вроде бы все уже рассказали. Извини, но мне пора домой, — она уже развернулась, как вдруг, почувствовала ладонь на своей кисти, возвращавшую её на место. — Не так быстро, Прелесть. Так дела не делаются на моём районе, — покачал головой он, будто бы внушая ей что-то, — одна шла. Почему? Аделина не спешила отвечать. С какого перепуга она должна перед ним отчитываться? Но когда она почувствовала, что хватка на запястье только усилилась, она все таки промямлила: — Мама в магазин за хлебом послала, — она кивнула на батон, валявшийся в луже. Кащей не перевел взгляд. Он уже заметил мучное изделие, подозрительно-странно валявшееся в грязи. — Я спросил не это. Ты ходишь с кем-то из нашенских? Аделина удивилась. — Нет. Не хватало ей ещё парня-уголовника иметь. Кащей прищурил взгляд. — Тогда почему тебя не провожает брат? — сказал он, смахивая пепел с сигареты. Она пожала плечами. Кащей искренне удивился от того, что Марат позволяет щеголять своей сестричке вот так: одной, в темень, еще и в таком виде. Шуба её, видно, дорогущая. Серьги золотые, их трудно не заметить. Надо разобраться. Он схватил Аделину за плечо и повел к пассажирскому сиденью белой Волги. — Эй! Нет-нет-нет, Паша, мне надо домой, — пропищала она, когда тот открыл дверь, чтобы она села. Кащей наклонился к девчонке совсем близко и зловеще улыбнулся. — Нет, Прелесть. Сначала мы разберемся с твоим братом и только потом ты пойдешь домой, — он не спрашивал, он утверждал, сажая её в машину. Аделина испугалась.