Синие зори Астры

Астра. Через два часа после начала церемонии опускания ногфлеров. Центральная площадь посёлка 42 Линфей поднялась со своего места за столом. — Есть ещё одно дело, — произнесла она, и ее голос, высокий и чистый, прозвенел над площадью, как церковный колокол на древней Земле. — Мы получили донос. Толпа мгновенно замерла. Все переглядывались, пытаясь понять, кто же будет следующей жертвой. В каждом взгляде читался один и тот же вопрос: «Не я ли? Только не я!». Я почувствовала, как мое сердце снова начало колотиться, как безумное. «Донос»? Что, если это связано с моим сегодняшним приключением на холме? Что, если кто-то видел, как я разговаривала с Алексом? Что на мне была накидка в фунджанинских цветах? Что, если это донос на меня? Я приготовилась бежать, хотя разумная часть мозга говорила мне, что это бесполезно. Бастарды окружали площадь, выходы блокировались. Но инстинкт самосохранения кричал: «Беги! Борись! Делай что-нибудь!» Внезапно я получила мыслеграмму от незнакомого отправителя. С удивлением я увидела, что это Алекс: «Не бойся. Я проверил списки — тебя там нет.» Его сообщение было как спасательный круг в штормовом море на древней Земле. Я моргнула, не веря своим глазам. Он проверил списки? Ради меня? «Откуда ты знаешь? И почему мне пишешь?» — отвечаю я, не понимая мотивов почти незнакомого бастарда. Он видел меня только раз: сегодня на холме. Почему он так заботится о моих чувствах? Обычно, я не могу писать сама ни полным, ни условным аристократам. Но бастард написал мне сам. Так что замирая сердцем, жду ответ. «Просто знаю. Ты мне понравилась. Такая… Дикая. И забавная. И красивая», — пришел ответ с эмоцией теплой симпатии, заставившей мои щеки вспыхнуть. Я почувствовала, как мое сердце забилось чаще, и это не имело ничего общего со страхом. Странно, но в этот момент абсолютного отчаяния и потери веры, его слова дали мне что-то новое — не надежду на Оператора или Симуляцию, а на простую человеческую связь. Может быть, в мире без высшей справедливости именно это и есть единственное, что имеет значение — способность людей заботиться друг о друге вопреки всему. — Ногфлерка номер 110.97.116.99.104 по кличке Машка! — объявила Линфей, и ее голос звенел от удовольствия разоблачения. Я вздохнула от облегчения. Не я. Не я! Алекс был прав! Но тут же устыдилась своей радости — кто-то другой страдал, а я была счастлива, что это не я. Что это говорило обо мне как о человеке? Раньше я могла утешить себя тем, что Оператор все видит и накажет меня за мои слабости. Но теперь? Теперь я была просто еще одним испуганным существом, радующимся чужой беде. И никто не прощал мне этого, ровно и не наказывал. Никому не было дела. Я была совершенно одна со своей совестью. Машка вышла вперед из толпы. Ее обычно самоуверенное лицо искривилось от страха, губы тряслись, а глаза были широко раскрыты и полны ужаса. Она сделала несколько шагов, словно идя на казнь, а затем неожиданно указала на Макса: — Я не одна виновата! — выкрикнула она, и ее голос сорвался на визг. — Смотрящий за низшими Макс месяцами обманывал Семью! Мы вместе продавали доступ родственников к опущенным без официальной платы! Он брал кислород как взятки и забирал львиную долю! Я всего лишь… Поддалась его дурному влиянию! На площади воцарилась абсолютная тишина. Макс, который всего минуту назад был вершителем судеб низших ногфлеров, тем, кто, казалось, ухватил судьбу за бороду — вовсе не жил жизнью представителя своей касты, побледнел и задрожал. Его лицо сначала стало белым как бумага, а потом налилось кровью: — Лживая сука! — выкрикнул он, забыв о всяком церемониале. — Ты первая предложила эту схему! Это ты всё придумала! Ты заманивала их обещаниями встреч с родными, а потом шантажировала! В этот момент я получила еще одну мыслеграмму от тетки: «Проклятая краснопыль! Видишь, как бывает? Вот сейчас могут и про инкубаторскую вспомнить. Почему ты не надела маску, которую я тебе дала?» Её слова заставили меня похолодеть. «Инкубаторская? При чём тут инкубаторская?» — подумала я, и вдруг вспомнила: когда я была в бараке тётки, демон посёлка объявил и о том, что в инкубаторскую требуется новая ногфлерка взамен умершей при родах. Мой взгляд метнулся к скамье, где сидела Линфей — известная противница лживых ногфлеров, предпочитавшая честных. Но она не смотрела на меня. Вместо этого, она уставилась на Машку, видимо оценивая ее репродуктивный потенциал. Моё горло сжалось, и в голове зашипел внутренний голос паники, несмотря на то, что, кажется, жертва найдена и это не… Вроде бы не я? Инкубаторская — место, где женщин держали как племенных кобыл на древней Земле и шлюх для фунджанинов, кадетов и бастардов — мне кажется, это была судьбой похуже даже опускания. Инкубаторские быстро выгорали: рожали одного ребенка за другим, пока их тела не сдавались. Их полностью лишали человеческого достоинства, превращая в живые инкубаторы, в биологические машины для размножения и удовлетворения похоти солдат «Семьи». И вспоминая странные предупреждения тётки о маске, я с ужасом поняла — я могла бы оказаться на месте Машки. Едва-едва созревшая до возраста, когда возможно понести ребёнка, но незадолго до моего официального совершеннолетия… И эту маску я по глупости своей обронила у холма, когда отбивалась от Дупера! Может она и не помогла бы мне спрятаться, но лучше плохая защита, чем никакая. Я чихнула ещё раз. Внезапно, мой ПИК проснулся и загудел вентиляторами. Перед глазами появилась нотификация: >Обнаружена микологическая инфекция. Впрыснуты антимикологические препараты «Всё-таки я заболела гнилушкой! Какой ужас! Как же я выполню обещание, которое дала отцу?» — подумала я, а ПИК отправил новую нотификацию: >Вероятность успешного лечения: 99,5%. В случае неуспеха, проблема будет эскалирована до главного врача Сектора. Новая задача: забрать в лабе сменный картридж для ПИКа с лекарствами. Эти пол-процента неуспеха меня совсем не успокаивали. Наоборот, я с трудом сдерживалась от паники, представляя, как меня опять будет осматривать Хэншен — что прямо сейчас происходило с Машкой. Пожалуй, главное, что меня удерживало сейчас в сознании — сообщение Алекса. Я уцепилась за него как за якорь. Меня нет в списках. Все будет хорошо. Я не умру от гнилушки. И не увижу больше Хэншена вблизи от себя. Хэншэн встал и подозвал Машку к себе. Он начал осматривать девушку, как породистую лошадь с древней Земли: ощупывал бедра, измерял рулеткой обхват талии и груди, заглядывал в рот, проверяя зубы. Ему даже пришлось снять с Машки кислородную маску, чтобы провести этот «осмотр». — Любопытно, — сказал он задумчиво, словно размышляя вслух. — Вчера мы получили запрос из инкубаторской на новую единицу, взамен умершей при родах. А у нас как раз острая нехватка плодовитых особей. Машка задрожала еще сильнее и попятилась, но бастарды не позволили ей уйти, схватив за руки и удерживая на месте. — Пожалуйста, нет! — взмолилась она, и я никогда не слышала, чтобы человеческий голос звучал с такой болью. — Я буду хорошо работать! Я могу быть полезной! Не отправляйте меня туда! Можно, пожалуйста, оштрафовать на кислород? А побить хлыстом? Ну пожалуйста-а-а... — ее голос сорвался на плач Я торопливо написала тетке: «Ты была права. Я должна была послушаться тебя про маску. Прости.» Несмотря на сообщение Алекса, внутри меня всё похолодело от мысли, что это могла быть я. Если бы я не встретила Алекса, я бы уже была мертва, лежала бы куском льда на терриконе. Если бы не была так нужна Сектору, как оптик, если бы не была незаменимой… Мое искусственно выращенное тело, созданное по заказу фунджанинов, было молодым и красивым. Оно бы подошло для инкубаторской… На пару циклов. К осмотру Машки присоединился Юшенг, вызвавшийся добровольно. Его руки, скользящие по телу Машки, вызывали у меня такое отвращение, что я чуть не отвернулась. Цзяо, заметившая слюну в углу рта Юшенга, проглядывающую за его прозрачной фунджаниновской маской, предложила пригласить Зэна для беспристрастной оценки: — У него нет личного интереса к женщинам, его суждение будет объективным, — пояснила она, и многие кивнули. Все знали о сексуальной ориентации Зэна, и в культуре Сектора это не табуировалось, даже наоборот — некоторые фунджанины считали это признаком благородства и утонченности, как в древнем Риме. Я размышляла, как странно устроена эта так называемая «Семья»: несмотря на все попытки фунджанинов добиться, чтобы ногфлеры плодились — устраивают ужасную травму каждой ногфлерке, насилуя ее по Праву Первой ночи. Если она не беременеет, разрешают свободно заключать брак по своему выбору, дают квоту ресурсов на детей — ногфлеры не очень хотят размножаться в скученных условиях. В конце концов, зачем рожать детей, если они станут такими же рабами, как их родители? Нежелание размножаться было, пожалуй, единственной формой сопротивления, доступной для ногфлеров. И именно поэтому Сектору пришлось индустриализировать производство детей ногфлеров, создав инкубаторские. После краткого совещания (слишком краткого, чтобы назвать его настоящим обсуждением), Цзяо официально объявила: — Ногфлерка номер 110.97.116.99.104 по кличке Машка назначается инкубаторской единицей для ублажения несемейных бастардов, кадетов и фунджанинов, а также для рождения детей. — И, словно в насмешку, добавила: — Похоже, у тебя все-таки будет шанс принести пользу Сектору. Я отметила лицемерие "Семьи" - в реальности, в инкубаторские пускали и мужчин-ногфлеров-специалистов. Это было секретом Полишинеля, о котором никогда не говорили. Машка рухнула на колени, рыдая так сильно, что ее тело сотрясалось, будто у нее случился припадок. Но никого это не трогало. Церемония должна была продолжаться. Произошедшее дальше, было похоже на сюрреалистическую пародию на свадьбу. Машке накинули на плечи белый платок — символ ее нового статуса «невесты Семьи». Хэншэн выступил вперед и официально объявил ее «собственностью всех условных и полных аристократов-мужчин, еще не имеющих потомства и жены или наложницы». Несколько фунджанинов подошли с символическими «приданым» — колыбелью, игрушками, детской одеждой. Все это было выставлено напоказ, как экспонаты в музее на Земле. Толпа расступилась перед баронессой Ирэн, хотя большинство знало её просто как "Мамку". Походка сутенёрши оставалась по-аристократически плавной, несмотря на грузную фигуру. На безупречно прямой спине — стандартный комбез инкубаторской с принтом беременной женщины в профиль, отличавшийся от других лишь золотыми нашивками и туго перетянутый поясом с множеством картриджей для ПИКов и небольших флаконов. В её глазах, когда она взглянула на Машку, промелькнуло что-то похожее на узнавание — не лица, но ситуации. Тонкие, ухоженные пальцы с маникюром, слишком изысканным для сутенёрши, коснулись флакона с гормональным составом на поясе. — Очередная «невеста», — произнесла она, и в её голосе отчётливо слышался акцент Восточного Маринера, который она даже не пыталась скрыть. — Что ж, приступим к церемонии. Баронесса Ирэн подошла к Машке и, с безупречной театральностью выполняя свою роль, произнесла ритуальное "благословение": — Пусть твое лоно будет плодородным, а спина — крепкой для вынашивания будущего Сектора. Пусть твои дети будут сильными и послушными. Пусть твое молоко будет сладким, а твоя покорность солдатам и любым их желаниям — полной. В её словах звучала какая-то неуловимая двусмысленность, как будто она одновременно произносила ритуальные фразы и тонко их высмеивала. Впрочем, вряд ли кто-то из ногфлеров, подавленных своим положением, это замечал. Однако, я заметила. Хэншэн бросил на Ирэн недовольный взгляд, но промолчал — даже он предпочитал не конфликтовать открыто с Мамкой. Тётка, которая собирала информацию о Секторе для агитации, говорила мне, что если бы у меня была сестра, она бы попыталась добиться попадания одной из нас в инкубаторскую, чтобы нести "Откровение оператора", в которое я больше не верила, среди несчастных женщин. Особенно часто она мечтала наладить контакты именно с бывшей баронессой. Тётка чувствовала, что первая не всем довольна и имеет в Секторе собственную сеть влияния. Машке повязали на талию красный пояс, символизирующий плодородие. Баронесса собственноручно наполнила церемониальную чашу тёмной жидкостью из специального флакона, двигаясь с грацией, которую не могли стереть даже десятки циклов рабства. — «Священный напиток», — пояснила она стоящим рядом с лёгкой улыбкой, в которой чувствовалась горечь. Гормоны плодовитости. Биохимия, превращённая в ритуал. Как... символично. Я невольно задумалась, почему эта церемония вообще проводилась. Ведь все эти гормоны можно было бы ввести прямо через ПИК, незаметно для Машки. Но нет, фунджанины предпочитали публичные спектакли — они служили и развлечением для них, и уроком для остальных ногфлеров. Машка выпила «напиток» одним глотком, морщась от его горького вкуса. Ее лицо исказилось — то ли от отвращения, то ли от осознания своей участи. Но выбора у нее не было, и это знали все. Мамка вышла вперед, чтобы принять ответственность за новую «невесту». Она наклонилась к Машке, и по её губам я прочла: «В нашей клетке выживают только хитрые. Запомни: информация — единственная валюта, которая всегда в цене». Затем она выпрямилась и, повысив голос до официального тона, добавила: — Ты скоро привыкнешь. Все привыкают. Её взгляд скользнул по толпе и на мгновение остановился на Сюй Цзин — холодной аристократке с ничем не выдающейся внешностью азиатской расы, сидящей во втором ряду. В социальной Сети Сектора она была подписана как глава клининг-департамента - места, где работала Машка. В этом взгляде промелькнуло что-то похожее на сдержанное торжество. Сюй Цзин едва заметно поджала губы, словно только что что-то потеряла. Я не понимала значения этого безмолвного обмена, но ощущала, что за ним стоит нечто большее, какая-то скрытая игра. В этот момент внимание Комиссии переключилось на Макса, который стоял, застывший в ужасе, ожидая своей участи. — А что делать с этим? — Юшенг указал на Макса, который теперь лишился своего статуса смотрящего. — Он злоупотреблял своим положением, крал ресурсы у Семьи. — Казнить! — крикнул кто-то из толпы, и этот крик был подхвачен другими: — Казнить! Казнить! Я понимала, что эти крики были не столько проявлением жажды справедливости, сколько попыткой переключить внимание Комиссии на кого-то другого. Если фунджанины будут заняты наказанием Макса, возможно, они забудут об остальных. Это была почти животная стратегия выживания. А может… Вдруг поняла я, кричащие хотели выслужиться, чтобы их не признали вдруг не лояльными. Линфей презрительно посмотрела на Макса: — Коррупция среди опущенных — это особое оскорбление Семье, — ее тон был таким, будто она говорила о чем-то мелком и неприятном, прилипшем к ее обуви. — Хороший ногфлер - честный ногфлер. Гринч был опущен за воровство, но этот Макс уже был однажды опущен. Быстрая смерть была бы слишком… милосердной. Неожиданно в разговор вмешался Шэнли, бронзовый призёр панмарсианских игр. Он поднялся со своего места, и его высокая, статная фигура — я знала, что его мозг тоже пересажен фунджанинами в специально выращенное тело — привлекла всеобщее внимание: — Следующие игры через пол-года, — напомнил он, и его голос звучал властно и уверенно. — И они будут здесь, в нашем Секторе. Нам нужен тренировочный материал для наших кадетов. В его словах было что-то неприятно обыденное, как будто он говорил о заказе новой спортивной экипировки у каравана Лиги, а не о человеческой жизни. Шэнли подошел к Максу, оценивающе осмотрел его тело и мускулатуру, даже заставил его поднять руки и продемонстрировать бицепсы: — Сойдёт на мясо, — заключил он, и повисла неприятная тишина. Все понимали, что это значит: Макса готовят как пушечное мясо для тренировок перед играми, где все участники, кроме медалистов, обречены на гибель. Но перед этим его будут используют как живую мишень для отработки приемов. Либо натаскают на Максе купленных у Лиги Ксеноформов, чтобы те были опаснее для спортсменов-конкурентов. Макс стоял, застывший от безысходности. Его лицо окаменело, когда он понял свою судьбу — быть убитым, но не сразу, а после месяцев использования для тренировок бойцов. Любой нормальный человек предпочел бы быструю смерть такой участи. Он попытался что-то сказать, но слова застряли в его горле. Он только смотрел перед собой невидящими глазами, как человек, который уже попрощался с жизнью. Комиссия одобрила предложение Шэнли. Максу сменили темно-зелёно-полосатый комбинезон низшего ногфлера на черно-полосатый комбинезон гладиатора, обозначавший его новый статус — живой мишени. Назначили нового смотрящего за бараком BN-5. Им оказался один из друзей Макса, что было особенно жестоко — этот человек теперь должен был держать в железной руке тех, с кем раньше вместе пил забродивший сойлент и играл в кости. Я, потрясённая происходящим, даже не заметила его имени — мои мысли были в смятении от пережитого. Церемония закончилась объявлением нового налога на существование для низших ногфлеров. Цзяо сообщила, что ставка повышается на 1%, и что это «абсолютно необходимо для поддержания экономики Семьи в трудные времена постоянной утери технологий». Никто не посмел спросить, какие новые технологии потерял Сектор — все знали, что такие вопросы, публичное сомнение в словах аристократов, могут стоить жизни. Со всех сделок, которые заключали в Секторе, снимался процент — якобы в пользу Семьи. Самый маленький налог платили фунджанины. И самый большой — низшие ногфлеры. Комиссия встала из-за стола, собрание объявили завершенным. Фунджанины, довольные проделанной работой, начали расходиться первыми. За ними, после разрешающего жеста Цзяо, потянулись и ногфлеры — измученные, опустошенные, но все же испытывающие облегчение от того, что еще один церемониал опускания закончился, и они еще живы. Когда толпа начала расходиться, я снова заметила Дупера, пробиравшегося ко мне через людей. Его глаза горели нездоровым блеском, и я поняла, что он снова попытается навязаться. Воспользовавшись суматохой, я нырнула в группу ногфлеров, направлявшихся к выходу с площади, и слилась с потоком. На краю площади я получила ещё одну мыслеграмму от Алекса: «Ты в порядке?» Этот простой вопрос, проявление заботы, которой мне так не хватало, почти заставил меня расплакаться. Но я сдержалась. «Да, спасибо за поддержку. Почему ты мне помогаешь?» — ответила я, все еще не понимая его мотивов. «Сам не знаю. Может, поговорим об этом как-нибудь? Ты мне просто… нравишься. Есть в тебе что-то особенное», — пришел ответ, заставивший мое сердце биться чаще. Я не знала, что ответить. Часть меня хотела поверить ему, хотела принять эту протянутую руку помощи и поддержки. Но другая часть помнила, кто он и кто я. Он — бастард фунджанина, обладающий статусом, властью, защитой. Я — просто ногфлерка, чья жизнь ничего не стоит. Что он мог действительно хотеть от меня? И все же, надежда — эта вечная спутница человечества, это неискоренимое качество даже в самых ужасных условиях — не позволяла мне отвергнуть его предложение. Надежда. Не на Оператора, не на Симуляцию, не на высшую справедливость. Надежда на простую человеческую связь, на то, что даже в этом аду можно найти что-то настоящее. Может быть единственное, что имеет значение в мире без высшего смысла это то, что мы делаем друг для друга. «Может быть», — ответила я осторожно, не обещая ничего. Главная площадь пустела. Клининг-команда уже начинала убирать следы церемонии — кровь, обрезки волос, куски обоженного пластика. Все признаки того, что здесь только что решались человеческие судьбы, стирались, как будто этого никогда не было. Двое людей в блестящей серебреной медицинской форме вывозили тела из камеры утилизации — я старалась не смотреть в их сторону, не хотела видеть их лица, не хотела знать их имена. Их движения были механическими, но глаза, я была уверена, полны невысказанной боли. Я медленно побрела прочь, чувствуя себя бесконечно усталой и даже будто бы постаревшей на десять циклов — дольше чем я прожила. В другой сол, я бы посмотрела на небо. Но сегодня я смотрела под ноги, не желая видеть ни холодное мерцание звёзд, ни восходящий ущербный, неровный и совсем маленький лик Деймоса, второго спутника Марса, который теперь поднимался над горизонтом, ни заходящий, чуть больший, отчётливо видный овальный диск Фобоса. Если бы я посмотрела наверх, я бы, наверное, сравнила его с древним богом ужаса — кошмар наяву закончился, и этот безразличный к людским страданиям захваченный Марсом астероид тоже решил зайти за горизонт. Возвращаясь домой, я чувствовала, как во мне что-то изменилось. Пустота, образовавшаяся на месте моей веры, ужасала своей бесконечностью. Но в этой пустоте было что-то освобождающее. Если нет Оператора, нет Симуляции, нет высшего смысла — значит, нет и предопределенности. Значит, все, что у нас есть — это наш собственный выбор, наши собственные действия, наша собственная способность противостоять жестокости мира. Я больше не верила в Оператора Симуляции. Но, может быть, я могла верить в себя. Мой отец был бы мной доволен. А ещё… Кажется, я готова поверить… в Алекса? В ту тоненькую ниточку человечности, которая связывает нас даже в самой чудовищной тьме. Может быть, это и есть единственная вера, которая имеет значение.