Синие зори Астры

Алекс. 15-тое 2-сентября, 7:45. Где-то в небе над Столицей. За двенадцать с половиной часов до встречи с Астрой. Мерный гул моторов смешивался с мягким шорохом вращающихся винтов, создавая успокаивающую, почти гипнотическую вибрацию. Корпус воздушного судна пел под напором ветра. Алекс сидел в кресле. Получив доступ к архиву информации из нейрочипов ногфлеров, Алекс собирался быстро пройтись по логам и отключиться. Но взглянув на код демона… Материнские гены, основательность, дали о себе знать. Алгоритм индексации записей был написан топорно, множественные проверки тормозили систему, циклы можно было оптимизировать легко и красиво. Курсор, управляемый зрачками Алекса сам потянулся к редактору. «Просто небольшие исправления, — подумал он. — Никто не заметит, что система стала работать быстрее. А когда мама рассказывала мне о Торговой Лиге, она говорила — хороший программист Торговой Лиги не может пройти мимо плохого кода.» Хотя он и немного опаздывал, у начинающего революционера теперь было благодушное настроение. Он пытался наслаждаться полётом. Рваные облака, которые проносились над Столицей, двигаясь со стороны влажного Великого каньона на север, мешали наслаждаться полётом. Влажный сезон заканчивался. Алекс поднял руку, и ПИК, почувствовав жест, негромко щёлкнул сервоприводами. В реальности, на тыльную сторону ладони лег красный луч, быстро чертя квадратный QR-код. Алекс его не видел — нейрочип заменял его на объект в дополненной реальности. Взгляд бастарда был приклеен к AR-виджету погоды. Дождь. Надо успеть слетать в Арсенал, потом — к дворцу, пока не залило всерьез. Дирижабль постепенно поднимался, достигая максимальной высоты, границы приземистого слоя гексафторида серы, чтобы оседлать попутный ветер. Внизу, в иллюминаторе, проплывали игрушечные коробки девятого, фабричного дистрикта, где и находилась казарма Второго отряда бастардов. Полёт ускорился, что показали индикаторы в AR, добавленные уже забытым программистом в его прошивку сотни циклов назад. В другой ситуации высота скрадывала бы необычно большую скорость. Но сегодня проносившиеся не так далеко внизу облака, двигающиеся в своём потоке воздуха в противоположном направлении, её визуально даже добавляли. Алекс подумал, что это хорошо, что он прибудет в Арсенал раньше запланированного времени. С другой стороны, он досадовал, что опять предстоят разборки с бухгалтерией, написание большого числа отчётов, без которых ему не вернут только что потраченные тридцать фунджаниновских трудосолов за полёт. Внизу, словно шов на военном камуфляже, красно-чёрную пустыню прорезала нить Великого Кольца, упиравшаяся в приподнятый, из-за эффектов рефракции, край горизонта. Алекс не знал, что это эффекты рефракции от преломления на стыке шапки плотного элегаза и обычной атмосферы, но понимал, что это воздушный мираж, обманывающий зрение. Чуть в стороне от курса дирижабля, к нитке Великого Кольца, прицепился гигантский куб, светящийся огненным светом. Если приглядеться, можно было заметить, что куб состоит из множества горизонтально и вертикально протянутых нагретых труб. Это термоядерный реактор, сердце равнины Хриса, источник жизни всех людей в Секторе, необходимое и достаточное условие для рентабельности натурального, замкнутого на себя хозяйства, как во времена древнего земного феодализма. Алекс знал, что куб высотой как примерно пятиэтажное здание. От нагретых докрасна радиаторов труб в небо тянулись призрачные струи тепла, и воздух, искажённый горячими потоками, подрагивал, будто живое существо. Дальше реактора, ближе к горизонту по нитке Великой Реки, виднелся первый узел-оазис. Тёмные пятна расползающегося мха цепко хватались за почву, отвоёвывая у пустыни тысячу-другую квадратных метров для жизни. Накопители влаги, укрытые серебристыми плёнками конденсаторов, собирали редкие капли, рождавшиеся в остывающем после заката воздухе, и отдавали их растительности пионерских видов. С высоты полёта этот островок казался черно-зелёным. Алекс смотрел на эту отчаянную борьбу жизни с пустотой и думал, что она отражает и его собственное противостояние с жестокостью Сектора. Как тот мох, медленно и упорно отвоёвывающий себе право жить, преобразующий планету, Алекс намеревался отвоевать свободу у тирании Деда, и изменить Семью, а может и весь Марс. Но пока что и он, и мох зависели от достижений древних. Промышленный дистрикт кончился, ознаменовав близкое завершение полёта. Чуть в стороне проплывал амфитеатр, напоминая о жестоких развлечениях Деда и его приспешников с гладиаторами. «Однажды я свергну Деда и больше никто не будет сражаться в Секторе насмерть на потеху фунджанинам. А чтобы они проглотили такие реформы, отменю участие Семьи в панмарсианских играх. Все люди хотят жить. И ногфлеры и кадеты. Никаких больше лишних смертей!» — горячился Алекс, уверенный в том, что простые решения сложных проблем сработают. 17:20 (вечер). Сектор Хриса. Барак BN-5. Астра. Наконец, я дошла до секции тётки. Она уже ждала меня, видимо, предупреждённая демоном барака о моём визите. Моё сердце сжалось от того, что я увидела. Я всё ещё помнила её совсем другой, до опускания в касту низших, когда она выглядела куда моложе своих лет, ведь наша жизнь в Общине и далеко не была такой выматывающей, как после переезда в Сектор. Сегодня тётка выглядела ещё более измождённой, чем во время нашей прошлой встречи. Её бледное, болезненное лицо — что было заметно даже в монохромном освещении — было покрыто сеткой тонких морщин и оспинами химических ожогов от контакта с парами фторсодержащих соединений, разъедавшими кожу. На левой руке, рядом с ПИКом, виднелась гноящаяся язва — тётка, как и я, всё не могла привыкнуть к тяжёлому компьютеру, вживлённому в руку, и получила производственную травму. Волосы тётки были куда более короткими, чем в прошлом — её, как и других женщин, обрили во время церемонии опускания. Они немного успели отрасти, но стали куда хуже. Чтобы спасти их от воздействия химикатов, тётка собрала преждевременно поседевшие и выпадающие пучками волосы в жидкий хвост. Одна из прядей выбилась из хвоста и колебалась от работы вентиляции барака. Однако не похоже было, что жизнь в Секторе её сломала. На мои глаза навернулись слёзы, и я обняла родную фигуру в плотном едко-салатном полосатом комбинезоне с множеством карманов, скрывающих её фигуру. Она не успела переодеться после работы. Тётка обняла меня в ответ, и её объятия ощущались неожиданно сильными, несмотря ни на на её прерывистое и хриплое дыхание, ни на то, что её грудь, крепко прижатая к моей до боли в ней, поднималась и опускалась с заметной одышкой. Постояв в объятиях, она отстранилась от меня и сказала оспишим голосом: — Дай-ка на тебя взглянуть, моя девочка! Совсем взрослой стала, красивой, не узнать! Я тебя почти и не вижу больше. На моей душе разливалось тепло, и я на миг забыла свои опасения, наслаждаясь редким моментом гармонии в отношениях с женщиной, которая стала для меня самой близкой на свете. Однако сентиментальный момент был неожиданно испорчен её репликой: — Вот оно как! Теперь понятно, почему Дупер так просит твоей руки! — она сжала мои плечи, впиваясь в меня оценивающим взглядом. Скрипуче открылся люк в в секцию с кухней и туалетами, на мгновение осветив внутренность барака ярким фиолетовым светом, в котором ярко блеснули глаза тётки. Фторсодержащие химикаты, а может и яркий свет, могли заставить её глаза покраснеть и слезиться, но были ни в силах ни изменить их жгучий янтарный цвет, ни тем более погасить в них фанатичный огонь Свидетельницы Симуляции. Люк закрылся, опять лишив окружение барака цветов. — Ну не тяни. Нечего брату по Вере ждать. Вряд ли мне или Дуперу осталось больше пары циклов. Гнилушка съест мои лёгкие. Он тоже заболеет. Она ещё сильнее сжала мои плечи, её лицо, прежде светящееся искренней любовью, стало жёстким, словно камень, а голос стал тише. Тётка громко зашептала. — А ты обязана, слышишь? Обязана дать жизнь новым Свидетелям. Есть вещи поважнее и меня, и тебя, и жизни нашей, особенно Дуперовской. Это Община, и это Истина, свет Великого Извинения Оператора, она не должна погибнуть. — Тётка надсадно закашлялась, а я обиженно молчала, глотая наворачивавшиеся слёзы. Прокашлявшись, родственница отрезала: — Ты обязана родить детей и воспитать их в нашей вере. Это твой твой долг перед миром и Оператором. Свет Откровения Оператора Симуляции не должен пропасть, будущие поколения обязаны узнать о нём, чтобы Оператор не обиделся и не выключил вычислительный процесс Симуляции. Я замерла, не зная, что ответить. Слова тётки, резкие и острые, словно резцы фрезерного ЧПУ-станка, пытались обтесать меня, выдирая и обрезая мои чувства, мысли, мечты с мясом. Она смотрела мне прямо в глаза. В моём прошлом теле я была чуть выше неё. Но в этом новом, быстро стареющем, куда роботизированный хирург Торговой Лиги, оставшийся с досингулярных времён, пересадил мой мозг, я была, напротив, ниже. И взгляд тётки, возвышающейся надо мной, подавлял. Мне казалось, что густой, янтарный взгляд видит меня насквозь. Все заготовленные аргументы вылетели у меня из головы, а из моих глаз потекли слёзы. Я почувствовала себя одинокой, а тётку отстранённой, словно она и не держалась за мои плечи минуту назад, а между нами пролёг Великий каньон Маринера, раскинувшийся к юго-западу от Сектора. — Тётя… — мой голос предательски дрогнул. Я не знала что ей сказать. — Тётя, разве это… Разве это всё, ради чего мы живём? А как же любовь между мужчиной и женщиной, воспетая Оператором? Прости, но я не люблю Дупера. Пожалуйста, ты бы не могла удалить его из моих официальных женихов? Не хочу с ним общаться! — Оператор, конечно, воспел любовь между мужчиной и женщиной, но это не твой случай, Астра. Я приняла новую тебя и твоё новое имя не только потому, что я тебя люблю, но и из-за того, что кому-то нужно возрождать Общину! Не может идти и речи о том, чтобы я удалила его из твоих женихов в системе. Тогда он, как опущенный фунджанинами, не сможет за тобой ухаживать! Когда ты родилась десять циклов назад… В своём прошлом теле, я будто чувствовала, что с тобой будут проблемы. Оператор посылал мне плохие сны о тебе. Так и получилось — ты всё время перечишь воле общины! Тётя, видимо устав, села на свою койку. А мне не понравилось это напоминание о… моём прошлом, о котором я старалась забыть, ещё больше не понравился категорический отказ исключить Дупера из моей жизни. Но я не успела что-либо ответить, потому что в этот момент раздались чьи-то хлопки, к которым стихийно присоединились и другие ногфлеры, наблюдающие за сценой. Я обернулась, и увидела Машку. Неужели ей и в самом деле больше нечем заняться, как везде за мной шляться? Сплетница стояла, скрестив руки на груди, её карие глаза горели любопытством и радостью от наблюдения за нашей ссорой, а на её губах застыла едва сдерживаемая усмешка. Со своих многоярусных кроватей за нами наблюдали другие ногфлеры: одни насмешливо улыбались, другие недоумённо переглядывались. Я почувствовала, как чужие презрительные взгляды пронзают меня, словно прожектора, выхватывающие на сцене земного досингулярного театра персонажа-преступника — я любила изучать древние видеоролики в детстве. Машка продолжила хлопать до тех пор, пока не убедилась, что всё внимание теперь направлено на неё. — Ну у тебя и яркая тётка, Астра, — хихикнула Машка, — сумасшедшая, как и ты. Но какой пафос! Скоро тебя опустят, как и её. Все знают, чем больше общаешься с низшими, тем чаще Отцы-Основатели приказывают системе опустить общающегося. Они наблюдают за нами из своей сингулярности. А когда вы обе помрёте, тебя забудут, а вот её нет. Ну и бред вы с ней несёте! Какая-то симуляция… Какой-то её оператор… Если бы я не знала твою тётку до её опускания в низшие, подумала бы, что она надышалась химией до глюков. Я почувствовала, что обидные слова Машки пронзили и разорвали меня на куски своей невероятной энергией насмешки. Всесокрушающей энергией, словно у раскалённой капли металла, расплавившейся в полёте от трения о редкую марсианскую атмосферу, выстреленной из рейлгана Торговой Лиги и обратившей целое здание в бетонную пыль. Эту случайно увиденную мной демонстрацию для фунджанинов нашего сектора устроили менеджеры-продавцы Торговой Лиги, когда их торговый караван посетил Сектор пять циклов назад. Машкины слова с хулой Оператора и нашей с тёткой Веры были крайне неуместны. Хотя я, боясь признаться самой себе в этом, и сомневалась в её догматах, но слышать вот это всё от непросветлённого человека, терпеть эти циничные, богохульные фразы я была не намерена. Она, по сути, повторила то же самое, что и на улице. Но оскорбление, сказанное один на один куда менее обидно, чем сказанное публично! — Держи своё мнение при себе, Машка, — резко сказала я, старалась унять дрожь в голосе. — Ты… ты просто не понимаешь! Это никакой не бред. Оператор существует, и он управляет нашей жизнью, следит за каждым нашим шагом, за каждой мыслью. Он может рассердиться на тебя и убить за такие слова, не обратив внимание на то, что ты слишком слепа и не понимаешь, что творишь, возводя на него хулу! — Не беспокойся о тех, кто глух к Истине, дитя, — голос тётки был слаб, но в нём звенела сталь. Она медленно поднялась с койки, её измождённое лицо с химическими ожогами теперь казалось почти величественным. — Они смеются потому, что боятся. Боятся того, что их жизнь может оказаться лишь строкой кода. Я удивлённо посмотрела на тётку. Обычно та говорила со мной либо с упрёком, либо с пророческой торжественностью, но сейчас в её голосе звучало что-то иное — чувство общности со мной. — Так ведь и есть, — кивнула я, ощущая, наконец, единение с родственницей, на которое так надеялась. — А Оператор видит всё. Машка фыркнула. — Ой, никак опять проповедуете? — она подчёркнуто закатила глаза. — «Оператор Симуляции», «пиксели реальности»… Вы бы ещё в Космического Змея поверили! Хотя, знаете, — Машка наклонилась, понизив голос до театрального шёпота, — я слышала, что вашу секту потому и накрыли, что вы там все хотели в «режим отладки» войти. Пароли от Симуляции подобрать. А фунджанины решили, что вы так маскируетесь и подбираете пароли к их компьютерным системам. Я стиснула зубы. — Ты ничего не понимаешь, Машка. Наше учение можно доказать с помощью расчётов и экспериментов! — Математические расчёты? И ваш Дупер их будет проводить? — перебила Машка, разражаясь визгливым смехом. — Да он пальцы на руках сосчитать не может! Мне не хотелось с ней спорить о Дупере. Я бы даже согласилась с ней, но не хотелось обижать тётку. А вот она разозлилась, подалась вперёд. Её лицо покрылось нездоровым румянцем: — Дупер, может, и не гений, но он хотя бы честный человек! Не то что некоторые, кто языком мелет налево и направо! И продолжила, повернувшись ко мне: — Не трать слов на глухих к Истине, Астра, — голос её звучал тихо, но в нём сквозила железобетонная уверенность в своей правоте. — Насмешки — удел непросветлённых умов. Оператор видит их сердца, как видит наши. И только мы знаем, что все мы — лишь строки кода. Я посмотрела на родственницу, чувствуя внезапный прилив благодарности. В поддержке этой измученной женщины я подчерпнула больше силы, чем во всех доводах разума, которыми старалась себя убеждать. Машка собиралась ответить что-то язвительное, но в люке с кухни появился зелёный с полосками мужчина с усами, которые тот почему-то не стал сбривать, несмотря на очевидные проблемы с кислородной маской. Я подвела к нему взгляд, и нейрочип считал раньше моего сознания QR-код с одной из его татуировок, ну или с одежды — понять откуда было нельзя, так как нейрочип тут же подменял этот участок поля зрения, вместо этого выводя информацию из Социальной Сети Сектора в дополненной реальности. Я сосредоточила взгляд на незнакомом лице, и прочитала всплывающую подсказку: «Низший ногфлер номер 341-238-229-246, смотрящий за бараком низших ногфлеров BN-5. Назначен третьего 1-го мая, взамен выбывшего смотрящего». В отличие от многих других ногфлеров, часто ограничивающихся номерами, и знавших клички только самых ярких жителей посёлка, я старалась знать и более очеловеченное слово, которым человек называет сам себя. То, что фунджанины обычно именовали кличкой. А мы в нашей Общине — именем. Так что я заглянула в соцсеть, и увидела, что смотрящего за бараком зовут Максом. В Секторе «имена» были положены только знатным. Усы Макса подёргивались, когда он говорил: — Опять языком мелешь? — буркнул он, но без настоящей злости. — Машка, ты бы лучше на кухне помогла, помыла там — ребята опять всё залили сойлентом. Машка фыркнула, но не слишком агрессивно. — Прямо не бывает, чтобы ты не командовал. Ладно… — она подошла к люку в другую секцию, но на пороге обернулась: — А вообще, скажи лучше, куда кислородные баллоны из схрона дел? Мне нужен один. Это вопрос жизни и смерти. Ты меня каждый сол завтраками кормишь, как протеиновыми батончиками. Я устала это терпеть, спрошу теперь при всех твоих. Макс вдруг переменился в лице. Добродушие покинуло выражение его лица, на котором нарисовалась очень даже злая рожа. — Ты что, обвиняешь меня в воровстве? — рявкнул он, надвигаясь на Машку. — Да я тебя… — Что ты мне сделаешь? — огрызнулась она. — Донос напишешь? А может, расскажешь всем им заодно, — Машка обвела рукой внутренность барака, — куда делась половина батончиков для продуктовых пайков шахтёров? — Заткнись, дура! — лицо Макса побагровело, на лбу вздулась вена. — Ещё слово, и я тебя… Тётка сидела неподвижно на своей койке, глядя куда-то сквозь ругающихся. Её губы беззвучно шевелились, наверное, она читала молитву. Я вспомнила: тётка рассказывала мне в мыслеграммах, что Машку и Макса часто видели вместе этим летом. Да и Машка ходила сюда зачем-то не первый раз. Я подумала, что они мутили что-то вместе… Незаконное. Но моё ли это дело, что они, видимо, обманывают фунджанинов? Пожалуй, я должна это приветствовать. Ведь оператор воздаст своим Наказанием за зло только после смерти. А фунджанины бессмертны. Только если их не убьют враги и несчастный случай! — Раньше хоть денежный смысл был путаться с таким опущем как ты. А теперь, когда ты меня обокрал, какой с тебя прок? — продолжила Машка. — Раз так, больше не зайдёшь. Ты теперь в стоп-листе у демона барака, а теперь пошла отсюда вон, — и добавил, — сами будем убираться, без тебя и твоего пылесоса, краснопыль. — Ты пожалеешь, Макс. Я тебя удалила из списка друзей в Соцсети. Напишу на тебя жалобу, что ты заговорил со мной, и вот с ней, — Машка указала на меня, ни чуточки не смутившись, что минуту назад предсказывала, что я тоже окажусь в низшей касте, — следующий смотрящий будет мудрее, и не станет связываться с клининг-департаментом. У моей начальницы, уважаемой Сюй Цзинь, длинные руки! — Ты, конечно, можешь написать на меня донос, но не думала ли ты, что я не просто так стал смотрящим в этом бараке? Что, если у меня тоже есть связи? Слушая переругивания Макса и Машки, я постепенно успокоилась, и, наконец, решилась опять привлечь к себе внимание: — А я смогу вам всем доказать, что наш мир нереален, и мы живём в Симуляции! — Я подняла вверх камуфляжную трубу, сняв крышку с её объектива, и заявила с уверенностью, которой вовсе не чувствовала, — после заката я пойду на холм-террикон, закрывающий запад и поднимающийся выше плотного приземистого слоя гексофторида серы, мешающего астрономическим наблюдениям своим высоким коэффициентом преломления, и посмотрю в трубу на Землю и Венеру. Я уверена, что рядом с Венерой не будет никакой чёрной дыры — это вообще какая-то чушь, противоречащая небесной механике, а сама Венера, да и Земля обернутся пикселями! Запишу это всё и выложу в Социальную Сеть, чтобы вы все посмотрели и убедились! Выпалив это всё, я тут же пожалела о сказанном: это и была моя идея, как можно расширить нашу с тёткой и Дупером общину, не ложась под него. Скорее всего, никто не понял, о чём я говорила: без образовательной лекции по оптике не стоило упоминать коэффициент преломления. Машка ещё раз уставилась на меня тем же насмешливо-любопытным взглядом, и сказала, сделав вид, что видит устройство в первый раз: — О, военная труба. В мужских цветах. Как неприлично, стыдно. Ещё позорнее, чем общение с низшими. Ты совершенно аморальна… Впрочем, это твоё прошлое, наверное, не даёт тебе понять, что женщинам носиться с мужскими вещами не должно в нашей Семье! Где ты её взяла вообще? Украла? — Я сама сделала эту трубу и сама её покрасила в камуфляж, я же оптик, — сказала я покраснев, и начав оправдываться. — Да и как я могу её украсть? Нашей касте ногфлеров-специалистов запрещены рюкзаки, чтобы мы не выносили оборудование фунджанинов. У меня… У меня задание, связанное с трубой в посёлке. Не могу рассказывать — военная тайна, я подписку давала. — Да какая разница, сама ты её сделала или нет? Главное, что ты, бесстыжая, позоришь нас всех, весь посёлок перед остальной Семьей! Я пожалела, что пришла в тёткин барак. Нужно было позвать тётку к себе в гости и вести неприятный разговор, раз уж его нельзя было избежать, без чужих взглядов и ушей, особенно Машкиных. Но за каждый такой визит приходилось бы платить уже не 5 трудосолов налога, а пятьдесят — правила были созданы так, чтобы с низшими никто лишний раз не общался. Впрочем, для моей касты, специалистов, платные запросы к системе было разрешено делать в кредит. После того как меня перевели в касту ногфлеров-специалистов, мне начисляли по два трудосола в сол. Неквалифицированным ногфлерам платят по трудосолу, а у низших забирают половину трудосола в виде налога на своё существование. Они получают только половину. Однако дело было даже не только в деньгах — мне очень не хотелось лишний раз дёргать больную женщину и заставлять её идти на другой конец посёлка. Она явно ходила с трудом, мучаясь от одышки, и с трудом дошла с работы до канатки, и от канатки до барака уже в посёлке. Нужно было что-то делать со скандалом. Так мы не поговорим с тёткой. Я вызвала экранную клавиатуру, на которой накликала сообщение мыслеграммы для Макса, приложив к ней эмоцию мольбы, не забыв отметить галочку, разрешающую низшему, который у меня не во френдах, ответить: — Пожалуйста, Макс, пусти нас с тёткой поговорить приватно на кухню… Или в вашу секс-комнату. Тот ответил почти мгновенно. От мыслеграммы запахло насмешкой: — Ты что, лесбиянка? Поэтому с Дупером не хочешь? Но спать с родственницей… Осуждаю, впрочем, не моё дело. — Нет, я не лесбиянка, — не знаю зачем стала оправдываться я, приложив к ответу эмоцию оскорблённости. В Секторе, в отличие от нашей общины, ЛГБТ никак табуировано не было. Однако общение с низшими осуждалось — мне просто нужно… Поговорить с тёткой. Без Машки. — Без проблем. Двадцать трудосолов и я всё организую, — ответ Макса ощущался в мыслеграмме гладко-деловым, будто лакированный стол одного из клерков каравана Торговой Лиги. — Но у меня столько нет, — с обидой настрочила я, — можно я отдам с будущей зарплаты за пару месяцев? — Нет… Ты сумасшедшая, я тебе не доверяю, прости, — ответил Макс. Остальные ногфлеры вокруг наблюдали за тем, как мы переглядываемся, догадываясь, что мы обмениваемся сообщениями. Машка с заметным сожалением, видимо, подгоняемая демоном барака, покинула нас ещё в самом начале нашего немого общения, почему-то унося на плече второй кислородный баллон. Вслед ей грустно и зло смотрел один из тёмнозелёно-полосатых ногфлеров. Мне показалось, что она взяла баллон именно у него. Вдруг приходит автоматическая мыслеграмма, от которой шибает страхом, и требованием подчиняться: ≫ Говорит демон посёлка номер 42. Местное время: 17:30:00. Ежецикловый ритуал опускания ногфлеров, взамен умерших, состоится сегодня в 20:30 — через полтора часа после заката, во время восхода Фобоса. Явка всех ногфлеров старше 9 циклов строго обязательна! ≫Говорит демон посёлка номер 42. Местное время: 17:30:06. Дополнительное сообщение. Инкубаторский департамент прислал запрос на плодовитую самку ногфлера, взамен умершей при родах. Назначение подходящей ногфлерки будет осуществлено сегодня, сразу же после ежецикловой церемонии опускания. Я почти не обратила внимание на это сообщение. В конце концов, до этого дурацкого ритуала ещё часы. Я должна успеть сделать, что я задумала — сбегать на террикон и убедиться, что пиксели на месте. Эта мысль успокаивала: в мире должна быть высшая справедливость. Оператор воздаст несчастным, опущенным ногфлерам по их страданиям, и они будут перезалиты после своей смерти в новых персонажей. Словам Машки о том, что я окажусь среди опущенных, я не верила. Как и не ожидала того, что меня обратят в шлюху фунджанинов, находящуюся в их репродуктивном и сексуальном рабстве: ведь кому-то нужно работать в Секторе специалистом. Я чувствовала, что на меня возложена Оператором особенная миссия. Так что ничего плохого со мной не может случиться. Я не зря столько лет учила оптику. Шла к этому циклами. Боялась, что за оставшиеся мне несколько циклов жизни фунджанины так и не разрешат мне вынести из лабы что-то, что может помочь мне увидеть пиксели. И вот, наконец, появился шанс остаться с собственной трубой ночью, спасибо заданию на проверку системы стабилизации трубы в темноте. Я не должна его упускать! Конечно, мне ещё предстоит ужасный ритуал Права Первой Ночи, когда меня в сол моего совершеннолетия, в 10 марсианских циклов, или, по земному времени, в 19 лет, должен изнасиловать один из фунджанинов. Ни одна ногфлерка не могла его избежать. Я подумаю об этом потом, когда разберусь с самым важным — моим экспериментом. Первая Ночь случится не сегодня, до неё ещё больше недели. Я предпочитала не думать о предстоящем ужасе, вместо этого обычно мечтая об идеальном женихе, не таком, как Дупер. А сегодня все мои мысли были заняты моим экспериментом с трубой — заданием от военных на тестирование оптической стабилизации и моим решением посмотреть на Землю и Венеру, убедиться, что пиксели окажутся на месте. Остро хотелось доказать им всем, особенно Машке, как они не правы! Я собралась было уходить, но меня догнала тётка. Она тихо сунула мне в руки кислородную маску с уже не совсем прозрачным забралом, поцарапанным марсианским песком. В маске лежала записка, которую она как-то успела написать, чем меня очень удивила: «Возьми маску, чтобы барчуки на опускании не глазели. И не волнуйся о первой ночи. Дам мазь, натрёшься, будешь вонять, и не будет риска, что он тебя возьмёт и сделает наложницей. Дупер твой единственный путь. Оставь глупые и опасные затеи с трубой. Забыла, что значат полоски? Да и холодно на терриконе ночью, там нельзя быть, замёрзнешь! Помни, на тебе долг перед Оператором и Общиной, тебе нельзя рисковать». Ну тётя и даёт, — произношу я про себя, холодея от ужаса. — А если кто посмотрит запись в облаке Сектора с её или моей зрительной коры мозга? Это же сразу смертная казнь и её перезаливка Оператором в нового персонажа за эту затею с вонючей мазью! Хорошо хоть догадалась не мыслеграммить. А если мы переродимся в разных мирах, и я больше её никогда не увижу? Когда мама намазалась такой же мазью и пришла в Сектор за лекарствами для себя, тут всё плохое с нами, с нашей Общиной, и случилось. Моё настроение изменилось, когда я испугалась за тётку, будто что-то надломилось во мне. Теперь меня переполняла обида на нее, на ногфлеров в этом бараке, на фунджанинов, на мир и даже, наверное, на Оператора Симуляции. Я всё-таки прицепила маску на свободную липучку на спине, когда направлялась к шлюзу. А по моей щеке катилась слеза. Я знала, что я делаю то, что фунджанины не одобрят. Но я также уверена, что Оператор меня защитит, ведь я задумала благое дело: записать Землю и пиксели в подзорную трубу и силой своего разума убедить весь посёлок, что только вера в Оператора ведёт к Спасению!