Синие зори Астры

420й цикл по летоисчислению Марса, 15-тое 2-сентября, 17:05 (вечер). Сектор Хриса. Кабинка канатной дороги на пути из Столицы в 42й посёлок. Астра. За два часа до её встречи с Алексом. Я стояла в углу кабинки канатки, зажатая между потными телами в полосатых комбинезонах. Вагончик раскачивался на тросах, и сквозь дыры в обшивке свистел ледяной ветер, щипал открытые участки лица. Войдя в кабинку, я сразу отключила передачу запахов нейрочипом. Не хотела ощущать ароматы переполненного вагончика, собираемые сенсорами ПИКа — персонального имплантированного компьютера. Кислородная маска давила на лицо, её резинки врезались в кожу за ушами. Но благодаря ей я не чувствовала окружающие запахи носом. Кто-то дышал мне в затылок выхлопом из маски, чей-то локоть упирался в рёбра. В тесноте было некомфортно, но я была благодарна толчее — в ней не видно, что в правой руке я держала подзорную трубу, выкрашенную в мужские цвета. В красно-чёрный камуфляж цветов марсианской пустыни. Когда уходила с работы домой, не догадалась завернуть трубу во что-нибудь — мои мысли были заняты совсем другим. В голове всё ещё жил обрывок сна. Он был таким ярким, что даже после такого тяжёлого сола, заставлял трепетать что-то в груди. Во сне я стояла на вершине холма, окутанная синим сумраком марсианского рассвета. Рядом был он — тот, без которого в этих грёзах не мыслила жизни. Никак не могла вспомнить его лицо, зато не забыла ощущение его любящего взгляда и непривычное чувство безопасности. Как бы я ни силилась, не могла оживить в памяти ни его голос, ни, что самое ужасное, имя, чтобы проверить по Социальной Сети Сектора его существование. Во сне, я была уверена, что у мужчины именно имя, а не номер или кличка. Зато прекрасно помнила объятия сильных, заботливых рук и обжигающее прикосновение его комбинезона за спиной, защищающее от стужи выпадающей из атмосферы инеем углекислоты. На небе синел рассвет, и звезды гасли по одной. Однако наш с ним взор притягивали не они, и даже не утренние и вечерние звезды — Земля и Венера, а огромная хвостатая комета, вытянувшаяся вдоль своей орбиты к Солнцу, пока ещё скрытому за горизонтом. Рядом с нами стоял на треноге телескоп. И мы спорили, увидим ли мы пиксели «матрицы», посмотрев на комету через него. Кабинка дёрнулась останавливаясь. Телескоп с загадочным мужчиной растаял. Пассажиры валили к выходу, толкаясь и ворча. Когда толпа схлынула, кислородный баллон провис на моих плечах, давя вниз. Я решила выйти из вагончика через несколько минут последней. Вместо грёз сквозь дверь проглянула обшарпанная станция сорок второго посёлка. Реальность, где я — не возлюбленная, а ногфлер. Рабыня. И тяжелый разговор с тёткой впереди. Папа всегда говорил, что я слишком много живу у себя в голове. После произошедшего со мной, эта проблема стала ещё заметнее. Отец бы не одобрил то, как я изменилась. Я знала, что общение с тёткой не будет приятным, и не хотела думать об этом разговоре и видеть её, несмотря на то, что вся остальная моя семья мертва, убита фунджанинами. До нашего с тёткой порабощения мы жили в небольшой общине Свидетелей Симуляции. Мы были как семья: помогали друг другу во всём. Иронично, что Сектор тоже часто называет себя Семьей с большой буквы, а своего диктатора, Деда — Великим Отцом. Так вот, я знаю, что это неправда. Нелепица, одним словом, потому что я видела общество, которое куда более похоже на то, что пропаганда Сектора про себя утверждает. Такие общины, как наша, часто странствуют в серой зоне, между границ секторов, пытаясь выживать и сохранять самобытность. Я надеюсь, мы не были последней общиной Свидетелей Симуляции в этой части Марса. С другой стороны, всё, что ни делается, — всё происходит по воле Оператора Симуляции. Думаю, Его план был в том, чтобы мы изменили Сектор изнутри, сделали его настоящей Семьёй, как была у нас, только намного большей. Нас было сорок четыре человека. И номер посёлка, куда нас поселили с Тёткой, сорок второй. Тётка любит говорить, что если из сорока четырех вычесть обеих нас выживших, будет как раз сорок два. И считает это знаком свыше. С другой стороны, из своих книг я знала, что человеческий мозг очень любит находить совпадения в совершенно случайных, не связанных событиях, притягивать их за уши. Думаю, это именно такой случай. Тем временем, я осталась в кабинке одна. Нужно было поторапливаться, чтобы не задерживать её отправление назад в Столицу и не нарваться на штраф. На стене вагончика висела анимированная агитация — она ранее была скрыта толпой. Счастливая толпа ногфлеров в разноцветных полосатых комбинезонах обнимает улыбающегося фунджанина, одетого в камуфляж в цветах моей трубы. Снизу постера проявился трёхмерный текст: «Семейные ценности Сектора — основа нашего благополучия. Каждый ногфлер на своём месте, под заботливым крылом фунджанинов!». Узкая металлическая лестница вела вниз от платформы канатки. Ступени звенели под ногами, перила были холодными, хоть и прорезинеными. Марсианское тяготение делало спуск лёгким, почти невесомым — одно неосторожное движение, и можно улететь дальше, чем хотелось. В видео из древних архивов с Земли люди спускались в другой динамике. На середине лестницы я замерла, увидев тёмные силуэты солдат в красно-чёрной силовой броне. Цвета, от которых у любого ногфлера мороз пробегал по коже. А вот и фунджанины… Точнее, их верные слуги. Обычно посёлок патрулирует один, максимум двое бастардов. И то не каждый сол. Почему сегодня их больше? Сердце забилось чаще. Может, не заметят? Может, обойдут вниманием ещё одну ногфлерку, спешащую домой после смены? Я прижала трубу к боку, надеясь, что они её не увидят. Ноги вдруг стали ватными. Не паниковать. Обычная проверка. У меня есть документы, всё законно. Просто пройти мимо, как сотни раз проходила. Они даже не взглянут. Но металл лестницы задрожал, когда я сделала следующий шаг. Один из бастардов поднял голову и посмотрел на меня. Я спустилась с лестницы, и направилась в сторону. — Стой, — окликнул он. Как и всегда, после того сола, когда солдаты перебили моих близких, всё внутри скрутило от страха узлом. Я обернулась Один из бастардов смотрел на меня, подняв руку. Дополненная реальность, или как её ещё называют, AR тут же вывела информацию: «Михаил, 2-й отряд бастардов». Крепкий мужчина смешанной расы с монголоидными чертами, широкие плечи, которые не могла скрыть силовая броня, выдавали в нём бывалого бойца. Дочерна загорелое лицо с мелкими морщинами у глаз — следы бесконечных патрулей под марсианским солнцем. Я рефлекторно присела, сведя колени вместе, и одновременно похлопывая себя по бедрам — жест поклона, который чем-то напоминает такой из древнего земного фильма. Кто-то из фунджанинов, кто придумывал этот абсурдный ритуал покорности, явно смотрел древнюю советскую классику в видеоархивах. Но слегка видоизменил жест для женщин: мужчины-ногфлеры приседали, расставив ноги и хлопали себя по щекам. — Ногфлерка, что у тебя в руке? — прозвучал ровный, но подозрительный голос. Второй солдат — красавец, даже в броне заметно — подошёл ближе и без церемоний взял у меня трубу. AR подписала его как бастарда Джуна. — Военная оптика в камуфляже, — сказал Джун, вертя прибор. — Где стянула? У кого из фунджанинов? — Я не крала, господин, — прошептала я, не осмеливаясь поднять глаза — У меня задание по проекту «Острый Глаз». Аристократка Люцзинь… Я запнулась, но продолжила. — Моя менеджер… Поручила мне проверить, как работает система стабилизации ночью. И исправить, если с ней что-то не так. Они переглянулись с сомнением. Я мысленно вызвала разрешение — официальный документ замерцал в AR между нами, подписанный цифровыми ключами начальницы и самого Великого Отца. Михаил сосредоточился на тексте. ПИК в его руке загудел вентиляторами. Я провела в инженерной лабе одиннадцать часов, приехав в Столицу пораньше на первой канатке, чтобы успеть доделать трубу сегодня. И мой рабочий день, получается, ещё не закончился. Такое недоверие было, конечно, обидным. Особенно учитывая то, что они видели цвета моего комбинезона и мою касту в AR. — Подлинное, — наконец сказал он. — Она оптик-специалист. Красавец с явной неохотой вернул мне трубу. — И всё равно неподобающе девке таскать вещи в мужских цветах, — буркнул он. — Но документы в порядке. Я молчала, потому что почувствовала, что это не всё, что хочет сказать Джун — Вы, ногфлеры, вечно делаете вид, что комендантский час можно нарушать. Ходите туда-сюда между общагами и бараками. Сегодня этого не будет. Всех, кого поймаем после заката, оштрафуем. Ты поняла? — Слушаюсь, господин. Они отпустили меня, но тревога въелась под кожу. Что-то намечается сегодня в нашем посёлке. Что-то плохое. Я даже догадываюсь что. Нет. Не буду об этом думать. Сейчас не время. Сперва разговор с тёткой. Я направилась к ней. Я не стала спрашивать, как выполнить задание, если не выходить ночью с трубой. С бастардами лучше лишний раз не общаться. Если поймают — покажу разрешение ещё раз. Тем более… Может быть, я вообще буду не в посёлке. Особенно, если тётка одобрит то, что я задумала. Вряд ли, конечно. Позади меня, на центральной площади посёлка, подавляя всё вокруг и доминируя, возвышалась статуя Отцов-Основателей. Силуэты вошедших в историю мужчин чернели на фоне красного Марсианского неба, а длинная тень пролегла на багровом песке почти до самого конца улицы. На ней почти не было видно других людей. Они либо внутри, в жилищах, либо ещё не вернулись в наш 42-й поселок со смены, как совсем недавно сюда приехала я. Под ногами скрипел красный марсианский песок — Сектор вымостил камнями только центральную площадь. Я подумала, хорошо, что Дупер так и вкалывает в своей шахте и прибудет в посёлок только на закате. Надеюсь, я с ним сегодня не встречусь! Ведь он совсем не похож на приснившегося мне сегодня парня. Он такой примитивный и тупой! Хорошо, что хотя бы во сне я обнималась и наблюдала комету с тем, с кем хотела быть вместе. Окружающий меня пейзаж пока ещё был погружён в привычную красную дневную палитру Марса. Однако посёлок уже готовился к обычным вечерним ритуалам. Я шла по узкой улочке, петлявшей, как вход в ловушку. Проходила мимо ставших такими привычными за последние три цикла бараков. Не задумываясь, обходила знакомые тупики. Правую руку оттягивала изготовленная мной в оптической мастерской подзорная труба, а левую тянул вниз вживленный в нее ПИК, изготовленный по примитивным, всё более упрощающимся технологиям Сектора, и не отличался ни компактностью, ни малым весом. Всё никак не могла к нему привыкнуть. На душе было еще более тяжело от предстоящего разговора с тёткой. Почти сразу после того, как я вошла в кабинку канатки, возвращаясь домой с работы в Столице, я получила от тётки мыслеграмму. Она звенела пружиной теткиного нетерпения и пахла её болезнью. Хотя я и была зажата со всех сторон набившимися в кабинку канатки ногфлерами, в этот момент я ощутила липкий страх остаться после смерти тётки совсем одной. Однако её нетерпение, переданное мыслеграммой, не предвещало ничего хорошего. Хотя тётка и не упомянула в тексте сообщения, о чём она хотела поговорить, я догадывалась, что именно ей от меня нужно — она опять будет нудеть о том, что моему телу осталось ещё цикла три биологической молодости, напоминать о близости моего совершеннолетия. Во время которого должно произойти кое-что настолько ужасное, что я хочу об этом думать ещё меньше, чем о другой теме предстоящего разговора. Тётка опять будет пытаться выдать меня замуж за нашего единственного с ней в Секторе единоверца — скучного, тупого, лысеющего, рано оскуфевшего от тяжёлой работы шахтёром Дупера. Нет, он точно не мужчина моей мечты, я заслуживаю совсем другого мужа! Больше всего на свете мне хотелось убрать Дупера из своих официальных женихов, куда его добавила тётка, пользуясь официальным статусом опекуна и моим несовершеннолетием. Если бы не этот статус шахтёра, по правилам Сектора, он бы не смог мне мыслеграммить, и ему было бы запрещено первым начинать разговор со мной, и я могла бы его просто игнорировать, как и других членов касты низших ногфлеров. Правила Сектора, конечно, были ужасными, но именно в этой части они не казались такими уж несправедливыми лично ко мне. Это тётка виновата в том, что он мне досаждает. А ведь можно было бы говорить совсем не о Дупере или о возрождении нашей религиозной Общины через брак с ним — я бы очень хотела поделиться с тёткой чувством хорошо сделанной работы. А ещё хотела ей пожаловаться на то, через что я каждый сол прохожу в нашей лабе, особенно на напоминания фунджанинов, что значат продольные полоски на моем фиолетовом костюме. Брр, телесные наказания — это ещё одна тема, о которой совсем не хочу думать! Наверное, мне был нужен кто-то, чтобы выговориться, и тётя подходила для этого как никто больше, ведь она была не только моей единственной родственницей в Секторе, но и сестрой по вере. Кто ещё поймет меня? Ещё в вагончике канатки меня осенила идея, как убедить тётку, что можно и по-другому добиться увеличения численности представителей нашей Общины в Секторе: рожать детей от унылого Дупера вовсе для этого необязательно. Я крепко держала эту идею в правой руке. Это и была моя работа, которой хотела похвастаться перед тёткой. Брутальная, большая, тяжёлая, выкрашенная в красно-чёрный военный камуфляж подзорная труба казалась неуместной в этом месте и тем более в моей маленькой ладони. Тут и там я ловила удивленные взгляды редких прохожих, бросаемые на неё и меня. Над каждым ногфлером AR выводила личный номер и различные иконки, среди которых превалировала иконка неквалифицированных ногфлеров, принадлежащих этой улице. Это результат работы связки примитивного, но функционального нейрочипа Сектора и ПИКа. Впрочем, касты ногфлеров, наблюдавших за моим возвращением, были понятны и по цвету комбинезонов с чёрными полосками: почти все они были мужского коричневого и женского жёлтого цветов. Одна из коротких жёлтых полосатых фигурок направилась ко мне, петляя между сваренными промышленными бочками, служившими жилищами в посёлке. Длинная вечерняя тень с женскими пропорциями скользила по красному песку, искажаясь на неровностях грунта. Я перевела взгляд на лицо девушки, и мне не потребовалась подсказка от нейрочипа, чтобы мгновенно узнать Машку из клининг-команды и, по совместительству, главную сплетницу нашего посёлка. — Гляньте-ка на нашу сектантку! — пронзительный голос Машки, усиленный в разреженной атмосфере Марса резонансом её кислородной маски, резанул слух. — Сегодня она решила нас опозорить! Таскается с вещами в мужских цветах. Я невольно крепче сжала подзорную трубу, ведь она права, её камуфляжный окрас действительно был… Неуместен для меня в кастовом обществе «Семьи». Но я это знала и сама — без указаний Машки или солдат-бастардов. — Привет, Машка, — я попыталась пройти мимо. — Спешу к тётке. К счастью, на улице почти никого не было, так что взывания Машки к нравственности не нашли благодарных слушателей. Тогда сплетница решила сменить тактику, попытавшись спровоцировать меня на ответ. — Конечно, ты спешишь, у вас же секта в полном составе! Или Дупер ещё не вернулся? — Машка фыркнула, перегораживая мне дорогу. — Целых три фанатика на один барак! Ну и о чём будете молиться вашему… как там его… Оператору? — О том, чтобы он даровал тебе мозги, — я не сдержалась, хотя знала, что огрызаться — лишь ухудшать ситуацию. Машка наигранно ахнула: — Святая Астра снизошла до оскорблений! А знаешь, ходят слухи, что на следующем опускании тебя тоже опустят. Чтобы вы все, сектанты, собрались в одном бараке для низших, где тебе и место. Или в инкубаторскую отправят. Там твоя… аморальность будет к месту. — Машка всё же решила ещё раз уколоть меня нарушением общественных норм. — Оператор видит твои злые слова, Машка, — я обошла её, направляясь к самой массивной конструкции в посёлке из десятка сваренных промышленных бочек, где жила тётка. — Когда-нибудь ты поймёшь… — Да-да, конечно! — её голос догнал меня. — Когда мир рассыплется на пиксели! Опять витаешь в облаках со своим Оператором вместо того, чтобы крепко стоять на красном песке. Передавай привет Дуперу, твоему будущему мужу! А вот это было уже больно. Она всё-таки сумела меня пронять. Все в посёлке знают, что я его ненавижу. Кроме самого Дупера. На глазах выступили слёзы. Моя кислородная маска закрывала только нос и рот, и в другой день в сухой атмосфере Марса слёзы бы быстро высохли. Но не сегодня вечером: воздух был влажным, и мои слёзы впитывал так же неохотно, как и песок воду. Мне нужно отвлечься, чтобы бездушный алгоритм в ПИКе не вколол мне успокоительные — вряд ли это поможет мне во время разговора с тёткой. Взгляд зацепился за свежую ржавчину на металлических кольях — да, вот оно, что-то конкретное, за что можно ухватиться мыслями, чтобы не думать об обиде. Всё вокруг было покрыто этой ржавчиной, наросшей на металле от недавно прошедшего сильного дождя. Вода впитала углекислый газ из атмосферы, а химическая реакция превратила её в кислоту. Особенно много ржавчины было на вбитых в грунт кольях и чуть меньше на металлических тросах, удерживавших железные бочки жилищ ногфлеров на месте. Видимо, дождь был настолько сильным, что поток кислой воды покрыл колья целиком. Я постепенно успокаивалась, позволяя химическим формулам вытеснять из головы образ Дупера. Мне стало жаль, что я пропустила сегодняшний ливень, работая в инженерной лабе днём, — за прошедший влажный сезон я так и не увидела это редкое в долине Хриса погодное явление. Порыв ветра пронес мимо меня облачко песка, и я рефлекторно прижала кислородную маску плотнее к лицу, чтобы под неё не набилась вездесущая абразивная марсианская пыль, которая хоть сегодня и слиплась от влажности после дождя, но всё ещё оставалась опасной для лёгких и желудка человека. На влажном оранжевом песке, на котором сегодня отпечатки моих шагов были особенно рельефными, так, что их не мог уничтожить ветер, лежали длинные, вечерние тени. Самой длинной, острой из них была, конечно, от статуи Отцов-Основателей. Тень от барака для низших ногфлеров была самой толстой из всех, но тоже абсурдно длинной. Рядом с ними легли меньшие тени общежитий, и пять ещё меньших теней от индивидуальных бочек ногфлеров-специалистов. Одна из таких бочек была моей. Почти все тени были неподвижны. Но одна из них, короткая по сравнению с другими, следовала за мной. Это Машка зачем-то решила продолжить наше с ней общение в тёткином бараке. А может, у неё там были свои дела. Хорошо, что я внесла её в чёрный список, она больше не может слать мне оскорбления мыслеграммами или явиться ко мне домой без спроса, как она уже это делала — у уборщиков есть доступ к любым помещениям ногфлеров, пока уборщик не в чёрном списке. Я опять поймала себя на том, что мой разум, не желая думать о предстоящем разговоре с тёткой, и пытаясь отвлечься от нанесённой Машкой обиды, сам собой соскользнул в безопасные размышления — привычка, выработанная за те три цикла, что я провела в Секторе. Думать о науке или романтических снах проще, чем о вещах, которые ты изменить не можешь. Подумав некоторое время, я нашла хоть что-то положительное в окружающем мире: хотя бы то, что терраформирование Марса, пусть и заброшенное после Сингулярной Катастрофы, успело поднять давление атмосферы достаточно, чтобы мы могли не носить громоздкие скафандры. В Секторе рассказывали самые дикие легенды о Катастрофе, и мне бы хотелось обсудить их с кем-нибудь — но только не с Тёткой и Дупером. Они слишком догматичны. Можно было бы порассуждать над этим и одной, но, к сожалению, я дошла до тёткиного барака, и должна была сосредоточиться на настоящем. Я оглядела вход в барак и проверила, сколько трудосолов осталось на моём счету. Осталось совсем немного, но на общение с родственницей хватит. Я подошла к шлюзу. Из-под ржавчины виднелись фрагменты QR-кода, нечитабельного для моего нейрочипа. Я подняла руку и потёрла поверхность. Куски ржавчины отвалились и медленно упали в ослабленном тяготении Марса на грунт. Фрагменты QR-кода пропали, зато проявилась надпись «Посёлок 42, закрытый барак для низших ногфлеров BN-5». Я сосредоточила взгляд на этой надписи, и ПИК на моей левой руке загудел охлаждением медленных и горячих процессорных ядер. Через мгновение я получила мыслеграмму: > Демон барака BN-5. Ногфлерка 116.114.97.112 по кличке Астра, назови цель посещения. Я привычно накликала ответ мысленным взглядом на всплывшей в моём поле зрения клавиатуре: «Посещение родственницы». Через несколько мгновений перед моими глазами появилось зелёное сообщение: «Доступ разрешён. Списано 5 трудосолов налога на общение с представителями касты низших. На счёту: 10». В душе угнездилась тревога: как тётка меня встретит? Есть ли надежда, что она не будет навязывать мне брак с Дупером? Будет ли терзать меня другими проблемами, которые всё равно невозможно решить, а потому о них лучше не думать? В любом случае дороги назад нет: я заплатила не только эти 5 трудосолов, но ещё 10 из накоплений, чтобы тётку отпустили с работы сегодня раньше, чем обычно. Овальная дверь шлюза скрипнула, отворяясь. Я сделала шаг внутрь, и дверь за моей спиной с тяжёлым лязгающим металлическим звуком закрылась, заперев меня в тесном помещении. Стены шлюза были сделаны из старого, местами латаного заплатками свежей сварки металла, который давно потерял свой блеск. Под ногами скрипел красный песок, занесённый сюда с улицы предыдущими посетителями. Над головой дрожала немарсианским светом аргоновая трубка - холодный фиолетовый столбик света мигал с неровными интервалами. При каждом щелчке старого трансформатора она вспыхивала ослепительно синим светом, постепенно гаснущим до мутного сиреневого. Перебои освещения сигнализировали, что газоразрядная лампа почти перегорела из-за нарушения своей герметичности. Если бы она находилась внутри, в богатой кислородом атмосфере, это бы давно произошло. Впрочем, скоро это обязательно случится, когда электрический разряд разложит до активных форм фтора, медленно просачивающиеся внутрь крупные, неповоротливые молекулы суперпарникового газа — гексофторида серы, использованного для терраформинга планеты. AR подсветила красным, запретным цветом входную дверь и вывела передо мной постепенно ползущий вверх столбик давления. ПИК опять загудел вентиляторами, пока его программное обеспечение связывалось с демоном барака и управляло нейрочипом, влиявшем на зрительную кору моего мозга и передававшем то, что я вижу, назад в ПИК для обработки. Сверху шипели клапаны компрессоров, через которые подавался воздух, а металл шлюза дрожал от приводивших их в действие электромоторов. Перед моим взглядом менялись, зеленея, несколько информационных столбиков. Индикатор общего уровня давления и парциального давления кислорода увеличивались, а столбики углекислого газа и гексафторида серы уменьшались. Я рефлекторно сглотнула, чтобы избежать заложенности ушей. Когда AR дала мне знать, что процесс завершен, перед глазами появилось еще одно сообщение: > Демон барака BN-5. Ногфлерка 116.114.97.112 по кличке Астра, в связи с прошедшим дождём процедура изменена. Жди, идёт дополнительная очистка. Тугой поток воздуха подул снизу, и пыль, клубясь, закружилась в потоке, меняя цвет при миганиях лампы, и стремясь в вентиляционные решётки на стенах. Густая взвесь рассеивалась, и я молча смотрела, как оставшаяся часть осела тонким, тёмно-красным слоем на полу. Этот оттенок — вечный спутник марсианской жизни, особенно в сезон дождей, которых в последнее столетие бывало уже не меньше десяти за влажный сезон. Во всяком случае, я об этом читала в хрониках Общины до того, как нас с тёткой захватили в рабство. Я сняла надоевшую кислородную маску и прицепила её на липучку на спине. Лицо сразу начало зудеть, а кожа покрылась слоем мелкой пыли. Я провела рукой по щеке, стирая прилипшие крупицы. Под маской кожа вспотела и оставалась влажной, отчего зуд лишь усиливался. Я знала, что давление маски на кожу всегда оставляло на скулах и носу неприятные вмятины. Они и сейчас напоминали о себе при каждом движении мышц лица. Я потёрла нос, но это не помогло — вместо облегчения ощутила только стянутость и покалывание. Захотелось в душ, который мне разрешали посещать в Лабе. Хотя и влажные салфетки бы помогли — пачка таких сейчас валяется у меня дома. Внутренняя дверь распахнулась с таким же скрипом, как и входная. В нос шибануло смесью сырости, затхлости, гнили и ржавчины. Я замерла, привыкая к запахам. Сквозь открытую дверь неслись звуки, издаваемые множеством скученных больных людей из низшей касты ногфлеров — просыпающейся на работу ночной смены. Я зашла внутрь. Натриевые лампы на потолке гудели низким гулом, заливая всё вязким, однородным цветом желтого пламени. Мир стал двухцветным: медь и тень. Я моргнула, и AR ожила буйством электронных красок поверх этой однородной палитры. Напротив входа в дополненной реальности висел постер: "Семья - источник света и тепла!" Промышленная бочка была забита двумя рядами многоярусных кроватей, между которыми находился узкий проход. AR, считывая и интерпретируя QR-коды, обозначала иконками с номером низшего каждую кровать и лежащих на них людей. Часть кроватей была свободна. Для них также указывался владелец, либо кровать помечалась зелёным маркером «свободна». В торцах кроватей находились ящики для личных вещей. Когда я посмотрела на один из них, в AR он пометился красным маркером и надписью «доступ запрещён» — кое-какие права у таких ногфлеров всё же оставались. Я двигалась вдоль рядов кроватей, переходя из секции в секцию. Вокруг устало шевелились и кашляли больные люди в полосатых комбинезонах, которые при уличном дневном освещении были тёмно-зеленого и салатного цветов — в униформе низшей касты ногфлеров, их работа была не только вредна для здоровья, но и смертельно опасна. Лица встреченных мной низших были серыми, их глаза потухшими, а волосы и руки одинаково жёлтые. Даже кровь, запёкшаяся на заплатках сварки, выглядела просто чуть темнее. Старые промышленные бочки, сваренные между собой, создавали длинные узкие коридоры, освещённые всё теми же натриевыми лампами. В воздухе витали тяжёлые запахи старого металла и пыли, впитавшейся в вогнутые внутрь стены. QR-коды облепили каждую поверхность, словно язвы от инфекции синяком. Я невольно взглянула на один из них. Голографическая пара низших ногфлеров, и их мальчик в коричневом с чёрными полосками радостно хлопала в ладоши перед благосклонно улыбающимся мужчиной, в котором я узнала младшего отца Дона Сантини. Я никогда не видела его в реальности, но часто читала его наставления в Социальной Сети Сектора. «Благодарность — основа семейных ценностей», — произнёс голос прямо во внутреннее ухо, когда я уставилась на постер. Один из мужчин на койке проследил мой взгляд и сплюнул. — Опять эту дрянь включили, — просипел он товарищу. — Вчера всю ночь мигала. — А ты не смотри, — устало ответил сосед, поворачиваясь к стене. Между основными плакатами с агитацией попадались изображения павших на Панмарсианских играх кадетов — геройски погибших спортсменов Сектора. Но даже их превратили в символы «семейных ценностей»: «За честь Семьи — до последней капли крови!» Гордый фунджанин Шенли, впервые в истории Сектора завоевавший бронзу и оставшийся жив, смотрел с постера воодушевляюще. Иногда постеры показывали гладиаторов. И рекомендовали посетить амфитеатр. Или посмотреть трансляцию следующего боя — бесплатно. Но куда чаще мелькали привычные изображения Великого Отца Деда и младших отцов — его ближайших соратников, основавших Сектор. Вряд ли Шенли, несмотря на своё свершение, может приблизиться по славе и величию к младшим отцам, не говоря об одном из Отцов-Основателей. Ведь Великий Отец Дед, по другой легенде Сектора, был одним из ближайших соратников другой легендарной личности — Элона Маска, сыгравшего ключевую роль в появлении людей на Марсе. Точнее, мифология Сектора рассказывала, что это Маск был павшим на первых панмарсианских играх, ближайшим соратником Деда. Но в хрониках нашей общины Маск упоминался в совсем других историях и далеко не всегда в положительном контексте, и умер он в них вовсе не на Марсе, а на Земле. А Великий Отец Дед не встречался в них ни разу. Я думаю, истина где-то посередине. В конце концов, хроники — это не Священное Великое Извинение Оператора Симуляции, и уж наверняка наш летописец где-то местами приврал. Во всяком случае, статуя Отцов-Основателей всегда изображала их обоих: и Маска и Деда. Несколько реже попадались фотографии и видеоролики павших гладиаторов Сектора, бои которых устраивали для знатных гостей и развлечения публики, фунджанины Сектора. Я прошла мимо небольшой кухни, освещенной, как и шлюз аргоновой лампой. Мужчины в зелёных с чёрными полосками футболках и штанах тихо общались друг с другом, ужиная. Они держали шейкеры с сойлентом руками, на которых не хватало мизинцев — как и другим мужчинам-низшим, им их отрубили во время процедуры опускания. Низшие ногфлеры узнали меня, кивнули, и вернулись к общению друг с другом. Чуть поодаль, в этой же секции, располагались туалет и комната для сексуального уединения. Я знала, что в этом бараке цифровая очередь на кухню и в туалет, за которыми следит демон барака, и, скорее всего, она тянется на несколько часов вперёд. А в комнату для уединения, аж на несколько дней. Я проходила комнату для уединения. Из-за двери доносились стоны и ахи. Услышав эти звуки, я покраснела и попыталась быстрее пройти это место. И не смотреть на постер с беременной женщиной с неестественно большим животом, который она блаженно поглаживала. «Продолжение рода — важная семейная ценность!» Услышала я во внутреннем ухе, когда мельком всё-таки на неё взглянула. Не знаю как другая агитация, но эта точно работает плохо. Редко у кого из ногфлеров больше одного-двух детей. Фунджанины не зря придумали инкубаторскую. Следующая секция — Тётки. Как она встретит меня?