Смерть перед рождением

      Прошло уже несколько месяцев, а Люцифер Блэк топтался на месте. Спецгруппа напоминала ему белок в колесе — много суеты, пыльные архивы, сотни перечитанных свитков, а дело о Дарах не продвинулось ни на йоту. Горькая ирония заключалась в том, что единственным реальным достижением за это время стал его собственный двойной статус. Альбус-Брайан, проникшись мнимым доверием, стал допускать его на совещания высшего круга, где обсуждалась стратегия поисков. Люк исправно сливал информацию Эйвери и другим «тёмным коллегам», зарабатывая сомнительный кредит доверия.       На очередное собрание Брайан ворвался с неприличным опозданием, в воздухе повисло напряжение. Но не раздражения — нет. Его глаза горели холодным, безраздельным превосходством, тем самым, что предшествует объявлению шаха. — Отдел Тайн завершил работу, — голос Дамблдора прозвучал отточенным клинком, рассекая тишину. — Маховик времени. Совершенно новый уровень. — Это же отличные новости! — воскликнул Рональд Уизли, его лицо озарила привычная, почти мальчишеская надежда.       Люк не проронил ни звука, ощущая, как у него внутри всё сжимается в ледяной ком. Маховик? Значит, работу над ним начали давно, очень давно, просто его, «верного союзника», держали в неведении. Старая лиса Альбус по-прежнему никому не доверял до конца. — Мы сможем вернуться в точку, где все три Дара находились в одном месте, — продолжил Брайан, и его взгляд, тяжелый и пронзительный, упёрся в Гермиону. — Гермиона, твое мнение?       Грейнджер нахмурила лоб, её пальцы бессознательно сомкнулись в замок. Учёный ум уже анализировал задачу, отбросив эмоции. — Логичнее всего — момент сразу после битвы. Мантия и Камень лежали у меня в сумке. Потом она... исчезла. А Бузинная палочка, — она сделала крошечную паузу, — находилась в руках Того-Кого-Нельзя-Называть. После его финального поражения она должна была остаться на поле боя. — Значит, действуем по порядку: сначала изымаем сумку, — резюмировал Брайан. — А затем предстоит забрать и палочку. У всех на глазах, ведь мантия подчиняется только потомкам Певереллов.       Уголки губ Брайана Перса дрогнули в едва заметной, но торжествующей улыбке. Головоломка, над которой он бился десятилетиями, наконец-то складывалась. Он знал, как обмануть непокорную магию Даров, что подчинялись лишь крови Певереллов.       В Гарри Поттере была та самая, драгоценная капля — лишь слабый отголосок древнего рода, но Дары чуяли его. Альбус-Брайан не мог заставить их служить себе, а потому когда-то, как фермер высаживает семя, вручил мантию и камень мальчишке, лелея будущий урожай. Передать палочку должен был Северус, но тот грубо выбыл из игры, не успев исполнить последнюю волю. Альбус надеялся, что юный Поттер благополучно сгинет в финальном акте, но судьба съехала с предначертанных рельс. Пришлось прокладывать новый, окольный путь.       Весь мир давно оплакал Альбуса Дамблдора, чей прах покоился в беломраморной гробнице. Эта иллюзия давала ему неоценимый ресурс — время. Посадка Поттера в Азкабан была многоходовкой: сгнить заживо или, что даже лучше, чтобы изголодавшиеся дементоры высосали его душу, оставив лишь пустую, но кровью наделённую оболочку. Но мальчик оказался на редкость живуч. Спустя годы он заслал в каменный мешок Кингсли с предложением свободы в обмен на сотрудничество. Они ожидали, что узник, отчаявшись, ухватится за соломинку. Вместо этого Поттер проявил глупое, необъяснимое упрямство.       А затем — умер. Очень вовремя. Кингсли, исполненный поддельного благородства, вызвался устроить похороны павшего героя. И теперь в сырой земле лежало обескровленное тело, а в его, Брайана, тайной лаборатории, под чарами стазиса, покоился хрустальный сосуд с тёмно-рубиновой жидкостью — ключ ко всему. У него был на примете один тёмнейший, забытый всеми ритуал, позволявший не просто перелить, а вживить чужую кровь в свою кровеносную систему. Он не станет Певереллом по праву рождения — он станет им по праву силы и воли. Этого должно было хватить, чтобы обмануть Дары.       Его взгляд, тяжелый и пронизывающий, медленно скользнул по собравшимся и остановился на Люке. — Нам нужен человек, которого не было в тот момент на поле боя, — его голос был спокоен и методичен. — Если говорить прямо, таких всего двое: я и вы, Люцифер. Но я... сомневаюсь, что моё старое сердце выдержит путешествие такой силы. — Он сделал театральную, но убедительную паузу, давая этим словам просочиться в сознание каждого. — Люк, что вы скажете?       В голове у Люка пронеслась целая буря. Они собирались вскрыть его прошлое, как консервную банку. Он медленно выдохнул, заставляя маску Люцифера Блэка — холодную, собранную, чуть отстранённую — вновь обрести чёткость. — Грандиозный план, — его голос прозвучал ровно, без тени волнения. — Но возникает вопрос: изменение такого масштаба... Не создаст ли это временную ветвь, где Дары для нас будут потеряны навсегда? Или, что хуже, мы сами окажемся в ловушке между мирами?       Брайан не изменился в лице. Он ожидал этого вопроса, возможно, даже надеялся на него — это доказывало, что его новый протеже мыслит стратегически. — Проницательно, Люцифер, — кивнул он, и в его глазах вспыхнул одобрительный огонёк учёного, готового разложить всё по полочкам, — риск, безусловно, есть. Но этот Маховик, не просто переносит вас в прошлое, которое мы укажем, он также привязывает вас к настоящему. Мы просто дернем нить и вы Маховик вернет вас обратно. Вся операция - несколько минут. Вы появитесь там под Дезиллюминационным заклинанием, изымите артефакты, и мы немедленно вернем вас обратно.       Он обвёл взглядом всех присутствующих, но слова его были обращены к Люку.       Люк медленно кивнул, делая вид, что взвешивает аргументы. Внутри всё кричало о кощунстве. Они собирались ограбить его же прошлое, украсть его наследие. Но сквозь ярость пробивалась ледяная струйка мысли: Это шанс. Единственный способ контролировать ситуацию — оказаться в её эпицентре.       Он позволил секундной паузе повиснуть в тишине кабинета, заставив всех затаить дыхание. Затем его взгляд встретился со взглядом Брайана — твёрдый, решённый, лишённый прежних сомнений. — Вы даёте убедительные доводы, — произнёс Люк, и в его голосе впервые зазвучала сталь, готовая к делу, — ладно. Я согласен. Когда начинаем?       Уголки губ Брайана снова дрогнули в том же торжествующем подобие улыбки. Ещё одна пешка заняла своё место на доске. — Подготовка займёт не более недели. Будьте готовы, Люцифер. Завтра начнем готовиться.       Подготовка к миссии оказалась для Люцифера изощрённой пыткой. День за днём он погружался в чужие воспоминания, выхваченные из сознания Рона и Гермионы. Перед ним разворачивалось гигантское полотно его собственной смерти, поданное с ракурсов, о которых он предпочёл бы не знать.       Это была не история, а сюрреалистичный кошмар. Он видел, как его собственное безжизненное тело, бледное и хрупкое, качалось на руках Хагрида, будто трофей в чудовищном спектакле. Он смотрел на замёрзшие лица давних приятелей, разбросанные среди обломков, — и всё это под приглушённый гул толпы, заворожённо взиравшей на развязку. Каждый просмотр отзывался в нём ледяным эхом, напоминая, что его прошлое стало всеобщим достоянием, театральной постановкой, где он играл роль трупа.       После долгих совещаний и споров был определён тот единственный, идеальный миг для вмешательства. Люк должен был материализоваться в сердцевине хаоса — в ту самую секунду, когда из палочек Поттера и Тёмного Лорда вырвались два зеркальных луча смерти, на краткий миг слившиеся в смертельном поцелуе. В этот миг все взгляды, вся энергия мира будут прикованы к дуэлянтам.       Его задача была ювелирной: в эту долю секунды, пока Гермиона, с застывшим от ужаса сердцем, смотрела на схватку, он должен был бесшумно изъять её сумку. А затем, сразу после падения Волдеморта, в первую секунду всеобщего ошеломлённого молчания, мысленным приказом призвать к себе Бузинную палочку, пока её не подобрал кто-то другой.       План был выверен до мельчайших деталей, расписан буквально по секундам. Вся операция, от появления до возвращения, должна была уложиться ровно в семь минут. Семь минут, чтобы ограбить собственное прошлое. Семь минут, чтобы определить будущее.              Наконец мучительная подготовка осталась позади, и на календаре возник тот самый, отмеченный роком день. День, когда Гарри-Люциферу предстояло шагнуть в самое пекло собственного кошмара.       Кингсли и Брайан проводили его в недра Министерства, в святая святых — секретный зал Отдела Тайн, куда не ступала нога посторонних. В центре зала, испущая едва слышное магическое гудение, стоял Маховик — непохожий на свои хрупкие аналоги. Это был монументальный артефакт, сплетённый из бронзовых шестерён и светящихся вентилей, в сердцевине которого пульсировала слепая, бездонная темнота.       Ритуал привязки был коротким, но пронзительным до мурашек. Люк ощутил, как холодные щупальца чужой магии впиваются в его астральное тело, приковывая его незримой нитью к гигантскому механизму. Стало трудно дышать, будто на грудь ему положили невидимый камень. — Помни, от скорости решает всё. Ты — призрак, один миг, не больше, — голос Брайана прозвучал приглушённо, будто из-за толстого стекла. В его глазах не было ни тревоги, ни поддержки — лишь холодная уверенность хирурга, отправляющего в разрез скальпель.       Люк закрыл глаза на мгновение, отсекая всё лишнее. Ярость, боль, страх — всё это было теперь непозволительной роскошью. — Я готов, — ответил он. И это была чистая правда. Он был готов свести счёты с прошлым.       Без лишних слов он поднёс палочку к виску и тихо произнёс заклинание: «Делюмино». Контуры его тела поплыли, стали прозрачными, растворились в воздухе, пока от него не осталось лишь лёгкое дрожание пространства. В следующее мгновение Маховик взревел, шестерни завертелись с оглушительным скрежетом, и его вырвало в воронку забвения, назад, в самое пекло его личного ада.              Мир не плавно уплывал из-под ног, а был вырван с корнем. Не путешествие, а удар — оглушительный, вышибающий дух. Его швырнуло в трубовидный тоннель, сотканный из спрессованного света и оглушительного гула, где время не текло, а яростно билось в конвульсиях. Его душа, привязанная той самой нитью, рвалась и металась, пытаясь одновременно улететь в бесконечность и сжаться в точку.       И так же внезапно, как всё началось, всё закончилось.       Тишина.       Она была первой, кто обрушился на него всей своей тяжестью. Но это была не мирная тишина — это была оглушённая, звенящая тишина, впитавшая в себя предшествующий грохот.       Запах.       Его божгло знакомым, до тошноты узнаваемым коктейлем: едкая пыль разрушенного камня, сладковатый дымок от пролетевших проклятий, терпкая нота пота и страха, и под всем этим — медный, невыносимый привкус крови.       Он стоял на том же самом месте, в сердце Замка. Но это был не Хогвартс его воспоминаний. Это был его личный ад, материализовавшийся в камне.       Время застыло в неестественной, вытянутой паузе. Он видел всё, как под толстым слоем стекла: два силуэта, замершие в решающей стойке. Он видел лицо Гермионы — искажённое застывшим криком, с глазами, полными ужаса и надежды. Он видел Рона, пытающегося подняться, отчаянное напряжение в каждой мышце.       И он видел себя. Юного, измождённого, с лицом, на котором читались и решимость, и бесконечная усталость.       Сердце Люка не забилось чаще — оно просто замерло, превратившись в ледяной ком в груди. Он смотрел на кульминацию своей старой жизни, украдкой, с чудовищным опозданием.       И сквозь этот парализующий шок, как удар током, пронзила мысль: Сумка. Палочка. Семь минут.       Движение началось. Лучи смерти летели навстречу друг другу.       Сумку заполучить оказалось пугающе просто. Пальцы Гермионы, вцепившиеся в ремешок, сами разомкнулись под давлением его незримой воли, словно уступив неведомому приказу судьбы. Лёгкий рывок — и бархатная ткань оказалась в его руках, а он сам уже отступал в гущу замершей толпы. Его расчёт был безупречен: даже если кто-то и заметит парящую в воздухе палочку, в этой анонимной массе не будет виноватых.       Спустя несколько мгновений он уже стоял в самом сердце оцепеневшей толпы, наблюдая за разворачивающейся драмой. В его распоряжении оставались считанные минуты. Действуя с холодной точностью, Люк распахнул сумку и мысленно призвал к себе то, что по праву было его. Мантия, струящаяся и прохладная, и Камень, тяжёлый и безмолвный, будто вобравший в себя всю тишину могил, послушно оказлись в его ладонях.       Накинув плащ-невидимку, он стал призраком среди призраков, и его внимание вновь приковалось к эпицентру событий. Он видел, как алые глаза Волдеморта расширились от внезапного, животного непонимания. Смертоносное сплетение заклинаний, медленное и неотвратимое, поползло в сторону одного из своих создателей. И наступила Тишина. Абсолютная, давящая, звенящая. Даже воздух, казалось, застыл, не смея нарушить святотатство момента.       И вот — финал. Ослепительная вспышка, и заклинание вонзилось прямо в грудь Тёмного Лорда. Пальцы Волдеморта разжались в последнем, судорожном движении, и Бузинная палочка, вершина его силы, высвободилась. Она не успела даже начать падение, не успела коснуться пыльного пола. Повинуясь беззвучному приказу Наследника, она сорвалась с места и врезалась в невидимую ладонь Люка.       И прежде чем первый крик, первый вздох сорвался с губ ошеломлённых зрителей, призрак из будущего исчез.       Мир сжался, выплюнув его обратно в ледяной зал Отдела Тайн. Первое, что увидел Люк, — это изумрудную вспышку «Авады Кедавра», уже летящую в его грудь. Но заклинание, способное оборвать любую жизнь, не встретило сопротивления. Оно пронзило его насквозь, как призрака, и с шипящим звуком рассеялось в тёмной арке Маховика, будто его и не было.       Люк медленно поднял голову. Его взгляд встретился с взглядом Брайана. На лице старика застыла гримаса абсолютного, неподдельного ошеломления. В его руке, сжимающей палочку, дрожали пальцы. Мантия Смерти. Легенда, в которую он так хотел верить, оказалась правдой, и эта правда обернулась против него.       Дамблдор не понимал. Датчики Маховика ясно показывали — путешественник вернулся. Но в зале никого не было. И тогда, словно в зловещей замедленной съёмке, он увидел, как из пустоты начал сползать невидимый капюшон, обнажая сначала тёмные волосы, затем — знакомый до боли, острый подбородок, и наконец — холодные глаза Люцифера Блэка. — Так, так, так, мистер Дамблдор, — прозвучал спокойный, почти ласковый голос из ниоткуда.       Под тканью мантии пальцы нашли скрытую застёжку. Маскирующий артефакт бесшумно расстегнулся и упал на каменный пол. Иллюзия рухнула окончательно. Перед Альбусом стоял он. Гарри Поттер.       Глаза Дамблдора неестественно расширились, в них плескался животный, первобытный ужас. Все его планы, все хитросплетения, вся могущественная магия — всё это рассыпалось в прах перед одним-единственным фактом. — Гарри? — его голос сорвался на хриплый шёпот. — Что ты... Как... — Он не мог сформулировать мысль. Его рот беспомощно открывался и закрывался, делая его похожим на рыбу, выброшенную на берег. В этот миг он не был всемогущим стратегом. Он был просто старым, напуганным человеком, чья последняя авантюра обернулась крахом.       А Гарри… Гарри был в восторге. В его душе пело холодное, ясное торжество. Он видел этот ужас в глазах человека, обрекшего его на годы страданий. И этого было достаточно. — Авада Кедавра, — прозвучало тихо и чётко, без злобы, лишь с ледяной окончательностью.       Ярко-зелёный луч, в разы мощнее и ослепительнее обычного, вырвался из Бузинной палочки. Он не просто летел — он пожирал пространство, принося с собой не смерть, а освобождение. Освобождение от лжи, от манипуляций, от долгой, изнурительной игры.       И для Гарри это было облегчением.