Смерть перед рождением

      Первые недели в Азкабане стали кромешным адом, обрушившимся на него с ледяным дыханием. Камера на самом верху, излюбленное место патрулей дементоров, превратилась в его вечный личный котел, где из него вываривали последние остатки надежды.       Память, отравленная и растерзанная тварями, безжалостно прокручивала два кадра: ледяной, отчуждённый взгляд Гермионы в зале суда — будто и не было между ними тех семи лет, что они прошли плечом к плечу сквозь огонь и кровь, и потупленный взор Рона. Того самого Рона, что когда-то с лихим оскалом крошил запястья егерей Волдеморта на их же «охоте».       Разъедающая злость на трусливого Уизли, на приспособленца Кингсли, на всех этих чинуш из Министерства, что умудрялись сохранять свои кресла при любом режиме, даже при самом Лорде Волдеморте, пылала в нем несколько недель. А потом ее сменила мертвая, всепоглощающая апатия.       Гарри перестал прикасаться к скудной пище, что просовывали в камеру. Он просто лежал на жесткой койке и ждал, когда дементоры наконец прекратят его мучения, даровав забвение своим леденящим поцелуем. Но, словно в насмешку, твари начали облетать его камеру стороной. Его душа, иссохшая от отчаяния, выжженная дотла, оказалась для них пресной и безвкусной.       И тогда он решился. Неудачная попытка убить себя — маленький острый камушек разорвал его вены. Секундная боль — и тут же волна сожаления, когда он ощутил тёплую, настойчивую пульсацию в разрыве и увидел, как тёмные, тяжёлые капли, словно спелые ягоды, падают на холодный камень пола. Холод. От дементоров или изнутри? Алая лужа растекалась всё шире, а веки наливались свинцовой тяжестью. И сожаление ушло, унесённое этим странным, умиротворяющим холодом. Гарри сделал свой выбор. Его предназначение исполнено. Время уходить.       Очнулся он от знакомого грубого голоса все в той же темной камере. — Эй, парень, не смей умирать тут.       Гарри с трудом разлепил веки. Над ним, отбрасывая призрачную тень на сырую стену, склонялась фигура Гиппократа Сметвика. — Мистер Сметвик... — выдохнул парень, — просто... оставьте меня. — Зови меня по имени, Гарри, — осадил его целитель, плавно проводя палочкой над его телом. Светящаяся дымка окутала Гарри, и Сметвик с удовлетворением кивнул. — Дурость ты сотворил, конечно. Крови потерял — за целый госпиталь. Но ничего, подлатал. Теперь как новенький.       Гарри попытался отвернуться, не в силах вынести это внезапное вторжение заботы, но Гиппократ крепко сжал его запястье. — А это порадует больше, — в его голосе прозвучала усмешка. — Пока ты в небытии валялся, браслеты снял. Подарок.       Гарри закрыл глаза, прислушиваясь к себе. И почувствовал. Не просто тепло — а давно забытую, живительную бурю, что вновь закружилась в крови, наполняя каждую клетку силой. Желанием жить. Бороться. — Гиппократ… — Гарри перехватил руку целителя, и в его пальцах был не просто жест благодарности, а молчаливая клятва. — Спасибо. — Не благодари, — отмахнулся Сметвик, — работа у меня такая — спасать героев.       Взгляды их встретились, и в углах глаз Гиппократа заплясали знакомые морщинки — подобие улыбки. Он отошел к двери, на мгновение высунулся в коридор, прислушиваясь, и так же стремительно вернулся, понизив голос до конспиративного шепота. — Я кое-что для тебя припас. Газеты за всё это время, — он многозначительно похлопал по жалкому тюфяку. — И слушай сюда. Один из смотрителей — мой племянник, Джонатан. Каждые четыре дня он будет приносить тебе свежие газеты вместе с пайкой. Если что срочно понадобится — скажешь ему. Он слово в слово передаст мне. Сделаю всё, что в моих силах. И, парень, — его шепот стал ещё тише и выразительнее, — не вешай нос. Здесь ходят слухи… очень упорные слухи, что кое-кто очень могущественный затеял игру, чтобы вытащить тебя отсюда. — Спасибо, Гиппократ, — голос Гарри окреп и обрёл новую, стальную твердость. — Это тебе спасибо, парень, — целитель сжал его плечо, — за спокойную жизнь, что ты нам всем подарил.       Они еще немного поболтали, и Гиппократ, кивнув на прощание, растворился в темноте коридора. Гарри снова остался в гробовой тишине.       Дрожащей рукой он достал из-под тонкого матраса первую газету. Бумага пахла пылью и чужими руками. И тут его взгляд упал на заголовок, выведенный жирным, визгливым шрифтом:       "Избранный — Новый Темный Лорд? Гарри Поттер — кто же он такой?"       Под заголовком была колдография с суда. Не тот сломленный парень, что слушал обвинения, а момент его краткого возрождения - он запечатлен полуоборотом, уверенно встающим с кресла, чтобы произнести свою роковую речь. Снимок был сделан так, чтобы выглядеть максимально угрожающе: тень падала на половину лица, скулы были напряжены, в позе читался вызов.       Статья под кричащим заголовком, впрочем, не содержала ничего нового. Вся его жизнь, от спальни под лестницей до финальной битвы в Хогвартсе, была упакована в утомительное, предвзятое перечисление. «Мальчик-Который-Выжил», «Трибунал», «подозрения в использовании Темных искусств»... Все было подано с ядовитой приправой из намёков и «информированных источников», утверждавших, что победить Волдеморта, не переняв его силу, было невозможно.       Гарри принялся за остальные подшивки. Издание за изданием твердило одно и то же. Бесконечные рассуждения о его судьбе, о Дамблдоре — который, к его удивлению, оказался его опекуном, — интервью с бывшими «друзьями», чьи слова были тщательно выверены.       Потом он дошел до отчетов о процессах над Пожирателями. Большинство низшего звена получили свои сроки. Но тут его взгляд зацепился за знакомые имена. Малфои, Нотт-старший, Яксли... Все влиятельные, все с темными клеймами на левых предплечьях. Все — на свободе.       Горький, хриплый смех вырвался из его груди, эхом отозвавшись в каменном мешке. Его упрятали сюда без суда и следствия, а тех, чья видна была запечатлена на самой плоти, отмыли за несколько мешков галлеонов. Сколько же стоило их «очищение»?       И вот, последней, ему открылась статья в «Придире». Небольшая заметка, занявшая скромный уголок. Но она дышала такой яростной, бескомпромиссной верой, что перечеркивала всю лживую макулатуру разом. Это была статья в его защиту от старой подруги — Полумны Лавгуд.       Теплая волна, первая за долгие месяцы, разлилась по его окоченевшей душе, когда он читал, как Луна, не стесняясь в выражениях, методично и гениально разносила в пух и прах Министерство. Ее слова, странные и безоглядные, как всегда, были единственным лучом правды в этом царстве тьмы. И в этот миг Гарри понял — пока хоть один такой голос звучит, его борьба еще не окончена.       Через несколько дней Гарри проснулся от непривычного запаха, пробивавшегося сквозь вечную вонь тюрьмы. На холодном каменном полу вместо привычной мутной баланды на подносе дымилась деревянная миска, полная кусков сочного, ароматного мяса. «Джонатан на смене», — с внезапным учащением сердцебиения понял он, и что-то тёплое и почти забытое шевельнулось в груди.       Подняв поднос, Гарри обнаружил на свежий выпуск Придиры. Детская, горькая радость вспыхнула в нём, горячим и светлым ключом брызнув из самой глубины. Но эйфория была мгновенной.       Прямо за ней, будто почуяв эту вспышку сладостного предвкушения, в камеру ворвался пронизывающий, вымораживающий душу холод. Дементоры. Они учуяли пищу и спешили на пир.       Вопреки инстинкту сжаться в комок и замереть, Гарри расправил плечи. Он собрал внутри себя всё это хрупкое тепло — запах настоящей еды, шелест свежей газеты, колючий проблеск надежды. Год в бегах. Год одиночества. Эти долгие месяцы он потратил не только на то, чтобы прятаться. В глухих лесах, в заброшенных домах, по ночам, когда боль и ярость становились невыносимыми, он учился. Без учебников, без наставников, методом бесконечных проб и ошибок, падая и поднимаясь, он заставлял магию подчиняться одной лишь силе воли. Она должна была идти не от дерева и сердца феникса, а от нервов, от крови, от самого нутра.       Он резко вытянул руку вперёд, не для ритуального жеста, а как точку концентрации, упёршись в надвигающийся ужас. Внутри всё сжалось в ледяной ком страха, а потом выплеснулось наружу с единой, огненной мыслью: «Экспекто Патронум!»       Из его раскрытой ладони вырвался лишь слабый, сипящий серебристый туман, готовый тут же рассеяться в ледяном дыхании тварей. Вторая попытка… третья…             Дементоры приближались, их мерзкое присутствие вымораживало разум, парализовало мысли. Но он не сдавался, цепляясь за каждый обрывок светлого воспоминания, за тепло газеты в руке. И тогда случилось нечто.       Вместо величественного оленя, хранителя прошлого, пространство камеры вдруг наполнилось тихим, мягким сиянием. Из него, словно из живого клубка, появились на свет десятки маленьких серебристых ужиков. Они не были грозными, но были невероятно быстрыми, умными и живыми. Легким, змеиным движением они просочились сквозь решётку и каменные стены, устремившись наружу, чтобы сплести вокруг камеры своего хозяина живой, подвижный, невидимый щит.       Ледяной холод отступил, сменившись прохладой сырого камня. Дышать стало куда легче. Гарри смотрел на исчезающие в стенах сияющие хвосты и понимал: он изменился. Его защита больше не была одиноким символом памяти об отце. Она стала отражением его нынешнего «я» — гибкого, терпеливого, готового пролезть в любую щель, чтобы выжить, и такого же опасного в своей множественности. Он сделал это.              Подкрепившись, Гарри углубился в чтение. Сначала он не поверил собственным глазам, перечитав абзац снова. Люциус Малфой защищал его с таким жаром, будто между ними не было лет вражды. Гарри читал, как Малфой-старший виртуозно оперировал параграфами и прецедентами, разбирая обвинения Министерства по косточкам и выставляя процесс грубым фарсом. В заключение, словно вбивая последний гвоздь в крышку гроба репутации Кингсли, Малфой сообщал о своём намерении подать апелляцию.       Гарри отложил газету, в голове роились вопросы. Зачем? Какая выгода Малфою вытаскивать из тюрьмы своего недруга?       И вдруг, словно вспышка, в сознании всплыла старинная, как сам мир, максима: «Враг моего врага — мой друг».       Всё встало на свои места. Лорды Старых Семей были недовольны. Нынешнее правительство, при всей своей показной «светлости», всё активнее запрещало даже самые безопасные ритуалы, направленные на защиту и укрепление здоровья.       Когда-то и сам Гарри был бы в рядах протестующих против такой магии. Но тогда он был несмышлёным магловоспитанным ребёнком, которому из года в год промывали мозги сторонники «света», шептавшие, что любая цена за силу — это зло.       Они лгали.       Истина открылась ему, когда наступила настоящая опасность, когда смерть дышала в спину, а спрятаться было невозможно. Именно тогда, загнанный и отчаявшийся, он провёл свой первый ритуал. Малый ритуал на крови для сокрытия в лесу. Тогда он стал на какое-то время невидимкой. Даже поисковые заклинания не видели его.       Это был переломный момент. С тех пор Гарри начал изучать. Из кабинета Дамблдора Гермиона вынесла несколько книг — «вдруг понадобится», как она говорила. Среди трудов о доблести и защите затесалась пара потрёпанных фолиантов в потускневших кожаных переплётах. Трактаты по кровным ритуалам и тёмным заклинаниям. Эти книги не совращали. Они не шептали о власти. Они просто показывали дорогу. Дорогу, которая помогла ему выжить.       Гарри оторвал узкую полосу от старой газеты и, проведя рукой, очистил её от текста тончайшим намёком на магию. Кончиком пальца, вкладывая в каждый штрих концентрацию, он вывел на чистом листе: «М-р М. Спасибо за поддержку. Г. Дж.». Сложив записку в несколько раз, он аккуратно положил её под пустую миску и оставил поднос у двери с безмолвной надеждой, что Джонатан поймёт намёк и станет его гонцом.       Внезапно накатившая усталость напомнила о себе свинцовой тяжестью в костях. Беспалочковая магия, даже такая простая, выжимала все соки. Он всё ещё не был мастером - сегодняшний патронус, первый по-настоящему состоявшийся, стал для него таким же шоком, как и для дементоров.       С этими мыслями Гарри лёг на жесткую койку. Впервые за долгое время сон пришёл к нему быстро, не неся с собой леденящих кошмаров, а лишь тихую, настороженную уверенность.