О возможностях и ошибках

Oh girl, take me into your ocean

Burn me up in your skies

Dance around in slow motion

Shoot me down with your eyes

Tell me you really love me

Even when it's a lie

Make me believe it, until the morning light

Until The Morning Light - David Benjamin

Духота осени сменяется прохладой зимы, и в маленькой комнатушке с тонкими стенами становится слишком холодно. Им с Кёрли пришлось купить небольшой обогреватель, также на скопленные со стипендии деньги, которые стали общими. Джиму, который всегда был собственником, делиться с Кёрли чем-то было удивительно легко. Может, потому что тот тоже был его. У них не было ярлыка, Джим так и не смог найти нужный, предпочитая вновь и вновь избегать воспоминаний о том, как звучал чужой голос тогда, в корабельных доках, после сессии. Но мелкие интрижки, которые были у Джима, и попытки Кёрли в серьёзные отношения прекратились, и теперь их связывало нечто большее, чем просто соседство по комнате. Согреваться, сидя друг у друга под боком, укутавшись почти с головой в плед, стало такой же привычкой, как и делить одну сигарету на двоих. И тем не менее, Джимми всё равно достаточно часто сбегал в общий душ, чтобы согреть замерзшую кожу, хоть и смысла в этом было немного – он всё равно успевал остыть, пока добирался обратно до комнаты. Только своим недовольным взглядом распугивал окружающих, что попадались на пути. И этим вечером Джим также сбежал. Не от Кёрли, хотя иногда они всё ещё оставались в давящей тишине, в которой собственные мысли были слишком громкими, а от холода. Комнату всё равно требовалось проветривать, иначе свежий воздух не поступал совсем, и в такие моменты Джимбо старался быть как можно дальше. Телефон остался в комнате, хоть привычка вечно брать его с собой и была дурной чертой – парень не любил, когда в экран заглядывали, ревностно оберегая своё личное пространство, как псина конуру. И тем удивительнее было то, что с Кёрли оставлять свои вещи было не страшно. Да что там – иногда они брали у друг друга футболки, хотя вещи Кёрли висели на Джиме, как на вешалке. На рингтоне – какая-то старая рок-песня, которую он услышал ещё в школе, с того времени ни телефон, ни рингтон он не менял. Надобности не было, да и денег лишних тоже. Кёрли вытягивает окоченевшие ноги к работающему на износ обогревателю, довольно выдыхая – парень не был мерзлякой, но и для него это резкое понижение температуры было неприятно, что уж говорить о Джимми, который стал в десятки раз язвительнее, оттаивая только в объятиях Кёрли. Сейчас они почти всегда спали вместе, не только потому что так было теплее – между ними было... что-то. Кёрли бы хотел дать имя этому мягкому и нежному чувству, что пугливым зверьком пряталось где-то под рёбрами, но разговор в доках всё еще колол сердце каждый раз, когда Кёрли случайно о них вспоминал. Джимми не захотел пообещать хотя бы то, что они друг у друга единственные, и Кёрли боялся, что однажды тот снова придёт в комнату с чужой помадой на шее. И Кёрли ничего не сможет ему сказать, потому что ему ничего не обещали. Парень старался не думать об этом слишком часто – нет смысла волноваться из-за того, что изменить не можешь, и он просто наслаждался моментом и тем теплом, что они делили. Кёрли опускает нос в толстовку, вдыхая прицепившийся запах Джима и тихонько улыбается. Как тот вернётся из душа, точно получит поцелуй. Рядом звонит телефон, и Кёрли, не особо задумываясь, отвечает на звонок, собираясь сказать, что Джимми подойдёт чуть позже и обязательно перезвонит, но замолкает, не успев раскрыть рта, когда слышит голос на обратной стороне. Острые, ранящие слова, которые точно не должен слышать Джимми. Парень бледнеет, поджимая губы, и смотрит в стену тяжелым, невидящим взглядом. Джимми возвращается в комнату отпаренный, с каплями воды, стекающими с тяжелых тёмных прядей. Он открывает дверь, поправляя полотенце на плечах, и замирает, видя в чужих руках свой телефон. – Кто зво… – Джимми здесь нет. Никогда не звоните сюда больше. Кёрли вздрагивает, когда слышит голос Джимми за спиной, и на секунду даже дергается спрятать телефон под подушку в почти детском порыве скрыть свои действия. Он почти уверен, что Джим разозлится, может, даже накричит, как порой кричал на зарвавшихся однокурсников, что пытались его зацепить. Вопрос тонет в чужих словах, и Джим догадывается кто на другой стороне провода, как и знает что именно может услышать Кёрли. Они никогда не говорили о том, что осталось за пределами Академии. Словно раны, гнившие внутри, были настолько велики, что показывать их друг другу не хотелось. Джим точно не хотел, чтобы Кёрли, как и остальные, посчитал его бешенной псиной. В голове набатом – чужие слова. “Долго ещё хернёй маяться будешь?” “Думаешь я рад, что у меня такой сын, как ты?” “Это не достижение, любой бы так смог. Ты делаешь недостаточно” Кёрли выключает звук на чужом телефоне, смотря, как следом прилетает ещё один дозвон. Прекрасно понимая теперь, почему Джимми никогда не брал трубку, даже если звонили непрерывно несколько часов к ряду. И обещая себе, что больше Джимми никогда не услышит подобного. И что если он не может дать их отношениям названия, Кёрли станет для него семьей, даже если будет сложно и трудно, даже если с романтикой у них не получится. Потому что его Джим заслуживал любви и спокойствия, тепла. Заслуживал того, чтобы его любили просто за то, что он есть. И теперь у него был любящий его Кёрли. Горло пережимает удавкой и Джимми чувствует, как иголки, уменьшающиеся рядом с Кёрли, вновь распускаются, раня его самого. Джим закрывает дверь, почти с хлопком, который звучит слишком громко в гнетущей тишине. Парень делает пару шагов к Кёрли, забирая телефон и тут же выключая его полностью. – Не стоило, – он не говорит, что Кёрли сделал только хуже, не хочет расстраивать, так как тот и так выглядит, как побитый щенок. Джим знает, что человек на той стороне не изменится, что продолжит звонить, потому что он сам такой же. Потому что по венам одна кровь – гнилая, – только лишний раз голову себе забьёшь. Пальцы чуть подрагивают, и парень хочет что-то сказать, как-то поддержать, как всегда умел поддерживать других. Но с Джимом всегда всё было иначе. Кёрли просто знает, что хмурый и язвительный моментами Джимми, ставший для него семьей, не заслуживает ни одного слова, что были сказаны в трубку. Кёрли напрягается плечами, уводя взгляд, передает телефон, тут же неловко потирая плечо. – Извини. Не думал что...– Перень замолкает, встряхивает кудряшками, так и не подобрав нужные слова, – извини. Джим мягко ерошит чужие волосы ладонью, ухмыляется, хотя внутри глаз острые недовольные искры. Кёрли, наверное, и криков таких в своей жизни никогда не слышал. Но Джим знает, что они оба надломлены. – В следующий раз просто не трогай – игнорируй. Кёрли ластится к чужой ладони, коротко и грустно улыбаясь, а после осторожно тянет Джимми ближе, без слов прося наклониться. И целует – трепетно мягко, словно Джим весь из тонкого хрусталя, и чужие губы теплые и чуть влажные после душа. Капли с чужих волос стекают по шее, но сейчас это мелочи, и куда важнее попытаться сказать действиями то, что все никак не получается передать словами. Он понимает Джима, знает, что за раны тот носит – они оба надломлены по одной линии, неудавшиеся оловянные солдатики в руках, что должны были беречь и заботиться, а не доламывать. Поцелуй горчит молчанием, неумением сказать то, что важно, но Джим всё равно жмётся ближе, сцеловывает с чужих губ неозвученное чувство. Наслаждается тем, что есть, даже если названия у этого нет. Кёрли отстраняется, переплетая свои пальцы с чужими, краснеет щеками и ушами. Большой палец осторожно выводит узоры по чужой коже. Джимми садится рядом, кровать проминается под весом тела, и он аккуратно укладывает переплетенные ладони на чужое бедро, не решаясь разорвать эту связь. Она оседает под кожей, врезается в суть и, наверное, потом это выльется в проблемы, но Джимми не думает об этом, живёт моментом, как и всегда. – Если душ не помогает, можно согреться по-другому, – Кёрли жмурится, прикусывая язык – фраза получается двусмысленной, – глинтвейн. Я имел в виду глинтвейн. Его пару раз угощали ребята с группы – и это и правда было спасением в продуваемой и холодной общаге, так был шанс хотя бы не подхватить вирус. Наверное. По крайней мере, было теплее и веселее. Парень тихо смеётся на чужие слова, потому что фраза и правда получается двусмысленной, но, Джим и против “другого” способа ничего не имел против, хотя дальше поцелуев и неловких обжиманий они пока что не заходили. Губы мягко касаются чужого виска, после – шеи. И парень кивает, решая, что глинтвейн и правда хорошая идея. А потом можно было бы посмотреть фильм перед тем, как лечь спать. Настроение на учёбу у них вряд ли появится до завтрашнего дня. Короткие, нежные касания вышибают искры под веками, и Кёрли чувствует, как тает под ними, легко прощая любые недосказанности между ними и Джимми, и себе. У них есть их сейчас, и парень наслаждается этим, пока может. Пока Джим позволяет оставаться на его орбите. – Тогда надо в магазин. Я быстро сбегаю, чтобы тебе не пришлось лишний раз мёрзнуть, – это очередная маленькая забота, та, что Джим никогда не показывает открыто, но всегда скрывает в мелочах, – просто смсни мне списком, что нужно взять. Щеки теплеют, и Кёрли, кажется, согрелся и без глинтвейна, но кивает в ответ, чуть заторможено, не ожидав от Джимми инициативы – тот терпеть не мог холод, в отличие от самого Кёрли, любившего все проявления зимы, начиная от снежков и заканчивая сноубордом. Парень нехотя разжимает ладонь, отпуская Джима, словно каждый раз вместе – последний. Словно стоит потерять того из поля зрения – и больше никогда не найдёшь. Глупости, конечно, до магазина не больше десяти минут быстрой ходьбы. Приходится вновь подняться с кровати, отпустить чужую ладонь, и это ощущается почти потерей. Поверх футболки – толстовку, куртку и даже шапку, хотя Джимбо терпеть их не мог. Но лучше так, чем слушать в очередной раз нравоучения Кёрли, который иногда чересчур опекал. Брал на себя ответственность за нерадивого соседа по комнате. – Не скучай, – он машет ладонью Кёрли и выскальзывает за дверь, в ещё более холодный коридор, а после – на улицу, где на тротуаре медленно оседают снежинки. Кёрли коротко улыбается, провожая соседа, а после, спохватившись, быстро вбивает список ингредиентов в поле сообщений своего телефона.

***

Возвращается Джимбо весь в снегу. Снег буквально свалился на голову, и приходится сначала отряхнуться от него на входе в общежитие прежде, чем его пускает консьерж, что-то проворчав о наглой молодёжи, что слишком поздно возвращается с улицы. В руках – увесистый пакет, и Джиму пришлось повозиться, чтобы спрятать бутылку вина так, чтобы никто не заметил, что одно из правил общежития они с Кёрли сегодня нарушают. Джимбо всегда был изобретательным. Он вваливается в комнату, тут же скидывая мокрую от снега шапку на тумбу. Кёрли поднимает голову до того, как Джимми войдёт – узнает по шагам, и широко улыбается, как ретривер, что встречает хозяина, и разве что хвостом не машет. – Надеюсь, что готовка не займёт много времени, а то я скоро перестану чувствовать пальцы, – привычно ворчит, сгружая свою ношу на кровать. И всё равно ведь знает, что основные приготовления тоже будут на нём – Кёрли, кажется, мог спалить даже воду, – придётся тебе брать ответственность и отрубить их. Или греть, но первый вариант кажется быстрее. – Ты наш герой, Джим, – смеется тихо в ответ на ворчание, придерживая пакет, а после перехватывает чужие ладони, засовывая под свою толстовку, к тёплой коже, – думаю, до кухни всё это без проблем дотащим. Главное было внести в общагу мимо цербера на входе. Холодные пальцы согревает чужая кожа, и Джимми чувствует, как у него нагреваются и кончики ушей, покрываясь румянцем. Он ничего не говорит по этому поводу, но чувствовать себя любимым, нужным приятно. Кёрли коротко чмокает чужие ладони, радуясь, что хоть немного их отогрел, и подхватывает пакет. – Пойдём, сейчас на кухне никого. Тянет за собой, прекрасно понимая, что без Джима готовка превратится в ад. Кёрли всё ещё во многом оставался тепличным цветочком. Кухонка в общежитие такая же небольшая, как и комнаты, с обшарпанными стенами, но, благо, без тараканов, и это до сих пор немного радует. В комнате и правда никого не оказывается, и Джимми тихо радуется – пересекаться лишний раз с кем-то из одногруппников не хотелось. Он так и не смог поладить нормально с кем-то, кроме Кёрли. Тот словно обладал ангельским терпением, не иначе. Иначе объяснить, почему тот так спокойно ждал, пока чужие колючки перестанут ранить, было невозможно. Они сгружают ингредиенты, Джим даже находит свободную кастрюлю, которую тут же решает использовать – он действует скорее на автопилоте, нежели задумывается. Но дальше, увы, как действовать не знает – ни разу не готовил подобное. Кастрюля опускается на плиту, что разогревается слишком медленно – почти всё сейчас было электронным, и как бы это не было “технологично”, иногда очень раздражало. У них в доме до сих пор была обычная газовая, пережиток прошлого, как и всё, что осталось в четырёх стенах квартиры. – Руководи, капитан, – парень с сомнением смотрит на палочку корицы в руках, но закидывает её в воду. Кажется, правильно? В любом случае, вряд ли они спалят кухню, – я, конечно, больше тяну на шеф-повара, чем ты, но всё равно ни черта не понимаю, как это варить. Кёрли внимательно вчитывается в рецепт, кивает сам себе, примерно запоминая шаги, словно в очередной инструкции. – Вино и сок смешать и разогреть, но не доводить до кипения, – кажется, они добавили больше вина, чем сока, но это вряд ли испортит вкус, – а, еще добавить приправ и фруктов перед нагреванием. Сейчас нарежу яблоки, добавь ещё бадьяна и гвоздики немного. Парень легко берет на себя управление, намечая план действий. Он не шеф-повар, но староста, и такие задания ему по плечу. Взгляд то и дело смещается к Джимми, к его спокойному и сосредоточенному, как всегда во время готовки, лицу. Кёрли чуть не отрезает себе фалангу, засмотревшись на соскользнувшую из-за уха тёмную прядку. Происходящее в кастрюле и правда кажется странным и, кажется, было бы легче, если бы они просто выпили вина. Но, справедливости ради, готовить с кем-то, всё же, приятнее. Джим чуть отходит в сторону, позволяя Кёрли быть рядом и руководить. Из коридора слышатся голоса, но Джимбо не обращает на них внимания, старательно следя за тем, чтобы их варево не убежало. – Кёрли! Кто подпустил тебя к плите, герой? Кёрли оборачивается, замечая одного из их одногруппников, и коротко смеется, откладывая нож. – Я с Джимми, так что у меня есть подстраховка. И ты обещал скинуть расписание на следующую неделю, я напоминаю. За разговором Кёрли ненавязчиво закрывает стоящую на огне кастрюльку – на всякий случай. Парень оборачивается на Джимми в неуверенности, разрываясь между двух огней, но тот, кажется, вполне справляется и без его помощи – Кёрли больше обуза сейчас. Есть в этом что-то неправильное – то, как тяжело бывает подобрать слова с Джимом и как легко – со всеми остальными. Словно только с Джимми он думал о каждом шаге, решал того, как головоломку, пускай сейчас с этим было куда легче. Иногда Кёрли уставал, даже если не признавал этого и самому себе. Хотелось определённости, хоть в чём-то. На кухне быстро становится шумно, слишком, и Джимбо упускает момент, когда у плиты он остается один. С чужим телефоном в одной руке, потому что память всё же, не бесконечная, и с ингредиентами в другой. На фоне мельтешат другие люди, и Джим чувствует, как внутри что-то неприятно колет, гниёт и один из цветочков бадьяна крошится в пальцах. Приходится выкинуть. Больно царапает мысль о том, что Кёрли, когда-нибудь, точно также выбросит его из своей жизни. Ему надоест возиться с псиной, которая кусает руки в неумелой попытке ответить на ласку. Джимми внимательно следит за кастрюлей, чтобы не прокипятить содержимое. Он не оборачивается, не смотрит на то, как Кёрли смеётся над чьими-то словами, лишь складывает руки на груди, словно кипящее в кастрюле вино – один из тех фильмов-боевиков, что они смотрели по вечерам. Словно стоять одному интересно. В диалог он не включается, не видит смысла, точно зная, что на чужих лицах он увидит раздражение. Внутри постепенно потухает та небольшая звёздочка, что загорелась в день их знакомства. Кёрли переключается на легкий разговор, рассеянно нарезая яблоки половинками, к ним подключаются ещё пара человек, и парня быстро засасывает общение, весёлое и легкое. Он слишком поздно вспоминает о стоящем у плите Джиме, и внутри что-то неприятно обрывается. Кёрли тактично уходит от диалога, краснея ушами, выпинывает всех из кухни под различными предлогами. Успевшие чуть окислиться яблоки отправляются в кастрюлю, и Кёрли убирает нож и доску в раковину. – Вроде всё, да? Джим открывает кастрюлю, и в неё отправляются яблоки, которые, наконец, дорезает Кёрли. Парень старается не выглядеть слишком недовольным, но на дне глаз то и дело мелькает обида. Та, которую сложно скрыть. – Да, теперь осталось только разлить по кружкам, – он отходит к шкафам, достаёт две большие кружки, пусть и несколько потёртые от времени. Следом – половник, которым он разливает глинтвейн по кружкам, – пойдём в комнату? Голос звучит тихо. Но оставаться здесь, имея возможность вновь остаться одному, не хочется. Хочется обратно в их маленькую иллюзию спокойствия, пусть и ненастоящую в деталях.

***

В комнате дышать становится легче – они оба научились оставлять проблемы за дверью. Холодный воздух разбавляется их потеплевшим, хмельным дыханием, и, кажется, вот-вот запотеют окна комнаты, выдавая их с головой. Оба телефона выключены, убраны подальше, чтобы не мозолили глаза, и теперь они на самом деле вдвоем. Опустошенные стаканы отставлены в сторону, чтобы не разбить, и Кёрли чувствует легкое головокружение, близкое к опьянению. Похоже, стоило добавить больше сока к вину, но сейчас парню тепло и хорошо, и все волнения потухают где-то на изнанке сознания. Сейчас они снова всего лишь две маленькие звездочки, прибившиеся к орбитам друг друга. – Джим... Тихим шёпотом, уткнувшись в теплое плечо лбом, а после – касаясь губами шеи. Хочется сказать что-то. Но даже в дурмане алкоголя Кёрли молчит. Тянется к чужим губам, делясь невысказанной нежностью, такой же сладко-пряной, как и горячее вино. С горчинкой гвоздики на самом кончике языка. Кажется, что-то между ними трещит по швам. Кёрли готов заткнуть уши и зажмурить глаза, словно ребёнок. Он же всегда смотрит на общую картинку, зачем ему эти мелкие, тревожащие душу детальки? Парень переплетает их пальцы, и это тоже горько-сладко, словно извинение, словно искалеченное признание. Произнести вслух – считай, выстрелить себе в голову, и тишина сладко пахнет яблоками и корицей, и у них есть всё время мира, пока они в их маленькой комнатке общежития. Сидеть так близко – это слышать стук сердца, и их, кажется, звучат вовсе не в унисон. Небольшая деталь, но столь важная, что стоило бы вслушаться. Но Джимми слушает другое – тихий шёпот Кёрли, судорожные выдохи, что он сцеловывает с губ, как лучшее и самое сладкое вино, что он пробовал. Или вино и правда оказалось настолько сладким, что заглушает собой горечь мыслей. Они исчезают, выветриваются из головы столь легко, что парень и не цепляется за них, позволяя ответственности в очередной раз ускользать из пальцев. Его собственные держат Кёрли, и почему-то это прикосновение обжигает. Оно не просто растапливает тот лёд, наросший коркой, оно сжигает до основания. Остаётся лишь начинающий разлагаться остов, и Джим надеется, что эту горечь Кёрли не чувствует. Потому что тот последний, кто такого заслуживает. Потому что эта их маленькая иллюзия – единственное, что может дать ему Джимми. Алкоголь пьянит, и всё за пределами комнаты исчезает, остаётся лишь Кёрли. Красные щеки, кудряшки, голубые глаза. Голос. Все те мелочи, что Джимми любил, но не был в силах произнести это. Словно глотку сдавливает одна-единственная мысль, так прочно засевшая в голове. Та, что потом, наверное, принесёт много проблем. Но пока в голове пусто, и он позволяет себе целовать, зарываться рукой в кудряшки, путаясь в прядях пальцами. Путаться в этой ненормальной связи, созависимости. Их орбиты сплелись, и теперь одна звезда не может существовать без второй. Они цепляются друг за друга, румяные и глупые от алкоголя, забывшие на этот вечер обо всех тех трещинах в их связи, что с каждым днем становятся всё глубже. Кёрли не смотрит в чужие темные глаза, боясь увидеть на их дне холод или неприязнь, с которой Джим смотрел на всех остальных. Кёрли не хотел стать "остальными" для Джимми, хотя так, наверное, было бы проще. Тишина пахнет гнилью и не произнесенными обещаниями. Горячие пальцы лезут под чужую футболку, трепетно касаясь кожи, а пьяные поцелуи сползают ниже к шее и не скрытым воротом ключицам. Эта попытка выразить физически то, что не произносится, почти смешная, почти детская и наивная, но Кёрли мягко давит на чужое плечо свободной рукой, прося. И вновь – губы к губам, испивая пополам смесь горящих под кожей чувств. Темные, совсем уже отросшие пряди, разметавшиеся по подушке. Темные глаза, в которые до сих пор страшно смотреть. Дрожащий вздох в мягкие, чуть обветренные губы. Вокруг них гремит взрыв сверхновой, что вот-вот обратится в сингулярность, но в самом его сердце – та самая тишина. Вдох. На языке – сладкий осадок подгнивших яблок.