You Know You Hate It

      — Я сейчас твой ноутбук в окно выкину, если ты не ляжешь спать. Три часа ночи, Ли.       Ли в ответ только что-то невнятно прогудел, продолжая стучать пальцами по клавиатуре и заполнять какую-то идиотскую таблицу, которую Найс уже ненавидел за одно только существование. Господи — взрослый человек, на шесть лет старше, двенадцать лет стажа работы, умный, образованный, маркетолог-аналитик по образованию… Казалось бы, умение распоряжаться своим временем наверняка должно существовать где-то в списке общих фактов из биографии. Да только единственный тайм-менеджмент, который Ли признавал в своей жизни, включал в себя таймеры и будильники, с такой же лёгкостью отправляемые в спящий режим до следующего дня.       — Ты меня слышишь?       — Найс, — он коротко оглянулся, махнув рукой. — Пять минут. Мне надо закончить.       — Я это слышал два часа назад. А потом ещё полтора часа назад. Ты эту таблицу с семи вечера ковыряешь. Успокойся, пойди поспи.       — Можешь за меня всё это заполнить, если тебе так сильно мешает.       Он вдохнул… выдохнул. На секунду прислонился плечом к стене, окидывая всю эту картину взглядом: гостиная, включённый свет, очки уже вот-вот свалятся с кончика носа. Пахло кофе. Кофе — в три сорок ночи. Ноги на столе, ноутбук на коленях и пальцы, скачущие из угла в угол по клавиатуре, на которую Ли даже не смотрел, сосредоточенно продолжая заполнять все эти сотни крохотных столбиков.       Он всегда был уверен: Ли ничто в этой жизни не способно напугать. Начиная с момента, когда Найс вывалил ему всю подноготную о подростковой жизни и «успешном успехе», закованном в анорексию и подсчёт калорий в бутылке воды, и заканчивая какими-нибудь бытовыми геройскими ужасами, которые то и дело выливаются на улицы города. Нет, ничего из перечисленного Ли даже близко не воспримет к сердцу — только примет как необходимый факт.       А вот работа — вот должность ведущего аналитика, таблицы, офис, кофе в четыре утра — это, чёрт возьми, единственное, ради чего Ли будет готов подорваться хоть в шесть по первому звонку. Он, конечно, говорит, что ненавидит сверхурочные, жалуется, приходит разбитый, когда в ФОМО какой-то внезапный обвал, но вот это гадкое чувство чрезмерной ответственности за свою работу делало из Ли того самого трудоголика из плохого анекдота. Даже если он залезет в петлю, и ему позвонят — его руки всё равно дотянутся до ноутбука, только чтобы отправить очередное письмо.       В начале отношений это казалось чем-то «солидным». Вау — умный парень, на высокой должности в двадцать семь, ещё и с оконченной магистратурой? Это даже звучало как начало текстового порно, и его внутренний сапиосексуал ставил в бланке сотни галочек, взрываясь радостными слюнями от хлещущего на него остроумия, харизмы и тонкого юмора. Ему не хватало только бумажки с тестом на уровень интеллекта, чтобы он не начал обмахиваться руками при каждой следующей встрече, утопая где-то в своих влажных мечтах об умном и ответственном.       А потом в твою жизнь врывается его сумасшедший график 9–9–6, и ты понимаешь, что со стеной построить стабильные отношения и то проще, чем выдрать его с работы — особенно когда начинается отчётный период. Оказывается, трудоголизм — это не плюс. Трудоголизм — это как возникшая из ниоткуда любовница: с виду просто милый декор, но витает в его мыслях двадцать четыре на семь, не отпуская даже во сне.       Поэтому он только в очередной раз вздыхает, отталкивается от стены и цепляет со стола пустую кружку из-под кофе, разглядывая кофейный осадок с сахаром на дне.       — Сколько ты сегодня выпил?       — Кого? — спросил Ли, не переставая печатать.       — Кофе. По-моему, это уже… Какая? Четвёртая? Тебе сердце не жалко? Одного раза было мало?       — Мне будет жалко, если меня уволят до понедельника. Сердечный приступ в тридцать — это тоже своего рода достижение.       — Это не достижение. Это прямой путь к выгоранию и нервному срыву. Я могу понять, когда это происходит раз, два, но ты тут высиживаешь каждую ночь уже почти целую неделю. У тебя голова ещё не болит?       — Я в порядке.       — Правда? А мне казалось, что когда человек действительно в порядке — он не пытается угробить собственное здоровье, заливая в себя литры кофе и выделяя на сон три часа в сутки. Хватит играть в героя, — он только поморщился от собственного каламбура. — Серьёзно, пойдём спать.       — Найс, пожалуйста. Не мешай мне.       Он изумлённо качнул головой, всплеснул руками, не желая даже что-то отвечать, и прошёл на кухню. Кружка — в раковину. Стакан воды в ладонь, потом снова в раковину, потому что вспыхнувшая брезгливость не позволила оставить без внимания этот невнятный замыленный след на внутренней стенке. Губка, чистящее, салфетка — снова вода. Он тянется в ящик за аптечкой, копается в ней, выискивая среди сотен блистеров не так давно купленное обезболивающее.       И Ли смотрит на него слегка рассеянно, когда он вытягивает прямо перед его носом стакан и таблетки.       Видит вспыхнувшее в глазах возражение — и практически пихает ему этот стакан в руку, проливая несколько капель воды на чёрную футболку.       — План такой, господин Вон. Выпиваешь таблетки, я даю тебе десять минут, и ты идёшь в эту чёртову кровать. Потом кладёшь голову на подушку и спишь до восьми утра.       — Найс…       — Ли, — протянул он почти невинно, с грубой нежностью приглаживая тёмные пряди на его голове. — Не ставь меня в положение, где я буду вынужден конкурировать с твоей работой. Пожалуйста.       — Мне просто надо доделать этот отчёт.       — Ты его делаешь уже целую неделю. Это ненормально. Ты почти не спишь. Что вот это? — он аккуратно подцепил его под подбородок, с нажимом проводя большим пальцем по потемневшему от недосыпа нижнему веку. С другой стороны, ситуация была не лучше. — Мне казалось, у ФОМО достаточно сотрудников, чтобы делегировать обязанности поровну, а не брать всё только на себя.       — Не надо, — Ли поморщился, уходя из-под его прикосновения. — Я же не учу тебя, как делать твою работу. Со своей я сам разберусь.       — Моя «работа» хотя бы не ставит меня в положение, где я вынужден чем-то жертвовать.       Ему не нравится, как Ли коротко вскидывает брови — будто сказанное им совершенно абсурдно и неправдиво. Хочется зацепиться — от раздражения, от того, что он целые ночи проводит, по сути, абсолютно один. Засыпает один, просыпается один, и в обоих вариантах Ли либо ещё за работой, либо уже. И не то чтобы это трагедия, но на самолюбие давит. На ощущение «безопасности» — тоже. Отчего уже на третий день он начал испытывать эмоциональный голод и искать хоть какие-то знаки внимания, лишь бы увериться, что вообще-то у них ничего не рухнет по окончании недели.       Он посмотрел, как Ли опрокинул в себя две таблетки, поправил очки, всучил стакан обратно и снова вернулся к ноутбуку, перекидывая вкладку таблицы на вторую страницу.       Боже, ещё одна тысяча ячеек, с текстовыми пометками, диаграммами и всем прочим ужасом, который включало в себя само слово «аналитика».       — Чувствую себя как какой-то ребёнок, — выдохнул он, звонко ставя стакан обратно на стол. — Кому я что пытаюсь доказать?       — Найс, я умоляю тебя, — он посмотрел на него прямо. — Дай мне просто закончить. Ты за меня это писать будешь? Нет.       — Да пошёл ты к чёрту, Ли.       — Ещё какие-то пожелания?       Вообще-то это обидно. Вообще-то, в этот момент ему становится тошно настолько, что он может только скрестить руки на груди и окинуть Ли уже совершенно иным, придирчивым взглядом. В лоб ведь тоже не скажешь, что скучаешь… да и вообще-то это прерогатива Ли. Это Ли может говорить всё, что угодно, и не взвешивать каждое слово на наличие показной «слабости» или излишней ласки. Ему с этим проще: он не делит свои чувства на категории «можно» и «нельзя», как это делает Найс.       У Ли категории проще — «уместно» и «неуместно».       Если уместно — поцелует, обнимет, скажет, что устал или соскучился, и при этом не будет выглядеть неправильно: сквозь каждое слово у него тянется уверенность, придающая даже самой лёгкой фразе вес спокойствия. Если неуместно — просто не будет этого делать, оставив для более подходящего момента.       У Найса же всё работало как сломанные часы — вроде идут, стрелки движутся, но только имитируя ход времени.       — Да к чёрту, — выплюнул он, в очередной раз всплеснув руками и отправившись в спальню, не желая дальше всё это выяснять. Если Ли так хочется закончить свою жизнь в ближайшие несколько дней — ради бога, он не станет мешать.       По крайней мере, думает об этом с тихой злостью, залезая обратно под одеяло и почти утыкаясь лицом в подушку от желания беспомощно заорать. Это тянущее чувство внутри, когда всё не на своём месте: вроде ничего не происходит — ни ссор, ни скандалов — наоборот, всё застыло в слабой стагнации. Но при этом чувствуешь, что что-то не так. Накручиваешь себя, цепляешься, всё чаще смотришь на вторую, пустую половину кровати, будто ждёшь какого-то чуда. Бесишься ещё сильнее, когда тебе в руки пихают Луну и приказывают отыгрывать любовь, хотя единственное, что ему хочется сделать — это нежно приложить её виском об стену, выслушивая очередные истерики о том, как же он её бесит.       Ли по уши в работе, Джей пихает ему всё больше задач с каждым днём, Шан… Впрочем, о последнем можно было и не говорить.       Всё это к тому, что единственное время, когда они могут нормально побыть вдвоём, — это ночь.       Утром говорить почти некогда: Ли уходит рано, натягивая пиджак и уматывая в свой офис ещё до девяти. Днём — у него самого всё забито, и найти среди этого хоть какую-то свободную минуту тоже та ещё задача. Вечером — только при лучшем раскладе, но чаще работа Ли возвращается домой вместе с ним, с хвостом из мобильных звонков, переговоров и включённым ноутбуком, за которым он ест, пьёт и просто существует, без конца что-то кому-то отправляя, печатая и согласовывая. И это ещё не говоря о тех «обязанностях», которые на них возложены в лице всего остального города.       Только ночью, когда Найс, сам уставший, с гудящей головой от остаточного шума прошедшего дня, может наконец просто прижаться к нему и вдохнуть запах его кожи… Все разговоры, всё, что накопилось за последние дни, вся эта совместная жизнь, которая понемногу перетекала в раздельное существование, — концентрировались ночью, в постели. Когда Ли сам перетягивал его на свою половину, облеплял собой и утыкался носом куда-то в затылок. В этом жил отголосок того, что всё в порядке. Просто сейчас загруженный период — не страшно, потом рассосётся.       Но когда работа проникает даже в постель и вымещает тебя куда-то в сторону — это не то чтобы больно, это обидно. Чувствуешь себя шумной частью интерьера на заднем плане, которая что-то говорит, говорит, говорит, а все слова пролетают мимо. И ведь даже не скажешь: ты же не дебил, Найс, ты же понимаешь, что это работа, а не идиотская прихоть. Это то же самое, как он сам иногда шатается по ночам по городу — потому что геройство когда-то включало в себя внутреннюю добродетель, а не расписание с графиком реклам, поручений и редких моментов, когда ты действительно можешь кому-то помочь, а не сплясать под чужие амбиции.       И нет никакой радости, когда он порой просыпался под утро, находил постель уже пустой и плёлся в гостиную — только чтобы увидеть Ли, уснувшего с ноутбуком, со скрещёнными руками и привалившегося к собственному плечу.       Он аккуратно пощекотал его шею кончиками пальцев.       — Эй, Герой отчётов, — тогда он ещё старался звучать хоть с какой-то лаской, несмотря на накопившуюся усталость. Ли поморщился и, подняв голову, накрыл шею ладонью, с болью выдыхая. — Ты в курсе, что для сна существует кровать?       — Сколько времени?..       — Это вообще не тот вопрос, который ты должен сейчас задавать.       Ли постучал по клавиатуре. Время на экране показывало шесть двенадцать утра.       — Чёрт, — он выпрямился, разблокировал ноутбук и его взгляд проскользил по последним написанным строчкам документа со специфичным названием «Маркетинговый анализ» с припиской про третий квартал этого года. От одного только названия стало плохо, а при беглом взгляде на количество написанных страниц — захотелось просто сделать вид, что этого всего не существует и Ли всё ещё помнит, что у него, вообще-то, есть личная жизнь. Что за окном светит солнце, и иногда действительно не помешает просто выйти и потрогать траву.       Найс потянул его за ворот футболки.       — Иди в душ. А потом — в кровать.       — Мне надо дописать эту чушь, — и, господи, он уже не мог этого видеть: когда его пальцы снова забегали по клавиатуре, но всё чаще били по клавише бэкспейса. — Я люблю свою работу, — произнёс он слишком не к месту, поправляя очки. — Ты знаешь, я просто в восторге от своей работы.       — Конечно.       — Я счастлив.       — Да… Звучишь очень счастливо, прям где-то на грани между нервным срывом и моментом, когда этот ноутбук полетит в стену. Или в меня, — предложил он, на что Ли бросил лишь короткий взгляд в его сторону. — Ни то, ни другое мне не нравится, к слову.       — Я вообще рассказывал, почему когда-то поступил на маркетинг?       — Ты говорил, что тебя отец заставил.       — Да. А ещё я думал, что это самая прибыльная и самая лёгкая работа в жизни. Сидишь, анализируешь рынок, рисуешь идиотские схемы, составляешь таблички, — с каждым словом его пальцы всё сильнее били по клавиатуре. — А потом заканчивается третий квартал, и вариант стереть офис ФОМО с лица земли уже не кажется таким уж плохим, — он с силой нажал на клавишу, и половина только что написанного текста стерлась. — Я иногда проклинаю тот день, когда решил, что хочу быть аналитиком. Надо было идти в банкиры или в айти: сидишь, обслуживаешь серверные, большую часть времени ничего не делаешь. Да, платят меньше, зато потом никто не пытается вытравить тебе душу детальным анализом рынка, аудитории и эффективности сотрудников с экономическим эффектом. Люблю свою работу, — он сжал пальцы в кулак и занёс его над клавиатурой, точно хотел ударить… но остановился, откинув голову на спинку дивана.       Найс слушал всё это с видом абсолютного принятия, лениво моргая и скрестив руки на груди. Не открытие и не новость — с Ли такое бывало и раньше, когда на него сваливалось слишком много: его как будто прорывало, и начинались любопытные откровения о юности, молодости и всей той части биографии, которой просто нет в интернете. Таким же образом он когда-то узнал, что Ли едва не женился в двадцать — очередной удивительный факт.       Он потянулся и кончиком пальца придавил крышку ноутбука к клавиатуре. Переложил его на стол и встал ближе, прохладными пальцами забираясь в его волосы, слабо массируя огненную кожу на загривке. Ли облегчённо выдохнул, явно наслаждаясь.       — Давай, прежде чем ты оправдаешь своё место в рейтинге и «сотрёшь ФОМО с лица земли» — ты сходишь в душ и поспишь хотя бы полтора часа.       — Мне через час нужно быть в офисе.       — До девяти ещё три часа, Ли. Клянусь, если ты выйдешь отсюда раньше, чем через два — я собственными руками сотру и удалю всё, что ты понаписал за эту ночь.       — Я выкину тебя из окна, — звучит, впрочем, даже без намёка на серьёзность: лишь огромная усталость и лёгкая сонная хрипотца в голосе. — А потом прыгну сам. Коллективный суицид ещё в моде?       Тёплый смешок сорвался с его губ.       — Пойдём в душ, — он потянул Ли за руку. — Отложим суицид на другой день.       — Ты со мной? — звучит со слегка промелькнувшим интересом, на что Найс только закатывает глаза, подталкивая его в спину к коридору.       — Кто-то же должен проконтролировать, чтобы ты не расшиб себе голову об кафель.       Он почти засыпает, когда чувствует, как тёплые руки обнимают его со спины. Спустя секунду Ли прижимается к нему всем телом, дышит в затылок, а губы оставляют сухие и такие бережные поцелуи на загривке. Затем — в плечо, другой — в позвонок, и он прижимается щекой к его шее, едва слышно выдыхая:       — Прости.       Найс почти не думает об этом, когда накрывает его ладонь на животе своей. В конце концов, с чего он решил, что что-то не так? Будь Ли и вправду безразличен — остался бы в гостиной и продолжал заполнять эту идиотскую таблицу до самого утра, пока не вырубился бы в очередной раз. Всё же была у него такая черта, которая однажды и свела их вместе — упорство, не выходящее за пределы помешательства. Именно оно и сыграло главную роль три года назад: услышь он тогда его «нет» с первого раза и не проигнорируй отказ в знакомстве, едва ли они вообще были бы сейчас здесь. Может, он сошёл бы с ума гораздо раньше, в очередной раз задумываясь о смысле жизни и выбирая из всех способов самый интересный. Ведь после трёх неудач четвёртая звучала почти как пророчество.       В ответ он ничего не говорит. Оглаживает пальцами рельефные костяшки, задерживается между средним и указательным и, поймав очередной поцелуй в изгиб плеча, проваливается в тревожный сон.              

      ***

                    — Утро — это маленькое приключение, которое начинается с тепла в руках, — его губы тронула нервная улыбка, когда лицо Луны высветилось на весь экран телевизора, подсвеченное мягким золотистым светом. О боже. Он уже ненавидел эту рекламу: эту интонацию, кадр и всё то, что следует дальше — его собственное лицо, чашка с кофе, этот невероятно влюблённый взгляд, которым он смотрит на неё, пока ладонь Луны лежит на его руке, оглаживая пальцы.       И эта заученная, фальшивая фраза вырывается из телевизора его голосом:       — А с тем, кого любишь, оно становится настоящим праздником.       Боже.       — Разделите момент, разделите радость! — пачка с брендом кофе, кофе в чашке, кофе в гранулах, кофе, рассыпанное по столу… Он видел много плохих реклам, сам снимался не в меньшем количестве в первое время. Но всё это построение кадра, зацикленное на изобилии кофе и мелькающих золотых пятнах, вызывало где-то внутри давно подавленный нервный тик. Особенно когда его тянет сжаться всем телом и переключить канал к чёртовой матери, стоит их лицам в кадре приблизиться. Его едва не выворачивало от этого брезгливого стыда.       — Наслаждайтесь утром вместе.       Тем более что для утра было как-то поздновато, учитывая глубокий тёмный вечер за окном.       Он бросает короткий взгляд в сторону — Ли тоже смотрел в телевизор. Как-то тяжело, устало, поверх оправы, бездумно стуча пальцами по пробелу, из-за чего в документе теперь зиял жирный разрыв между абзацами. Количество страниц перевалило за пятьдесят.       — Любовь, — снова произнёс собственный голос, и Найс впился пальцами в лицо, запрокидывая голову и ногтями проезжаясь по коже до шеи — от дикого отвращения. — Как кофе «Фрегат»: горячая, тёплая и настоящая.       Какой идиот вообще писал этот текст? Почему он вообще согласился всё это читать? Ещё и с интонацией, с этим взглядом в камеру… Боже, почему его не застрелили прямо там?       Затем ещё один кадр — и он шарит рукой по дивану, нащупывая пульт. Но переключает канал слишком поздно: его губы касаются лба Луны, она смотрит на него наигранно влюблённо…       …и он вздрагивает, когда Ли со всей силы запускает ноутбук прямо в стену.       Напряжённо вскидывает взгляд, проглатывает собравшийся в горле ком и смотрит на кучу пластика и вылетевших клавиш, рассыпавшихся по полу возле телевизора. Дыхание сбивается где-то в груди от неожиданности. Крышка отлетает, что-то внутри надрывается, и он лишь коротко вспыхивает синим пятном на экране, прежде чем погаснуть окончательно.       Затем он смотрит на Ли.       Его нога мелко подрагивает, пальцы быстро стучат по колену. Потом он резко поднимается, вскидывает руки и зарывается пальцами в волосы. Найс только растерянно моргает.       — Ты…       — Пойдём прогуляемся, — звучит всё так же резко.       — Куда?       — Просто пойдём, Найс.       И не дожидаясь ни согласия, ни ответа, он идёт в коридор, пихает ноги в ботинки и, схватив пальто с вешалки, практически вылетает из квартиры, громко хлопнув дверью. Ему самому требуется не больше минуты, чтобы сообразить. Он едва не спотыкается, натягивая на себя толстовку с капюшоном, запинается о кроссовки и слетает по лестничной клетке за пару секунд, практически врезаясь в спину Ли.       Он идёт быстро. Каждый шаг широкий и чёткий, его руки то и дело тянутся к очкам: Ли то стаскивает их, массируя веки, то натягивает обратно, часто моргая и щурясь — наверное, опять как песок в глазах. Отчасти Найсу было даже интересно, насколько сильно он «посадил» себе зрение за эту неделю из-за постоянной работы в полумраке. Или, может, это миф?.. Что это вообще было? Из-за рекламы? С каких пор Ли вообще стало это волновать? Он со стыдом тянет себя за край капюшона, когда какой-то прохожий пристально щурится, прилипнув взглядом к его лицу. И сам ускоряет шаг, ровняясь с Ли, лишь бы избежать лишних вопросов; на улице холодно, за шею неприятно задувает, поэтому он кутается гуще, пряча руки в карманы. Вжимает голову в плечи, старается выглядеть как можно менее примечательно, зачесывая холодными пальцами челку за уши.       Он скользит, когда Ли тянет его за запястье на другую сторону улицы, где практически никого нет — асфальт под ногами мокрый, всё блестит и сверкает после недавнего дождя, и, кажется, в небе до сих пор время от времени сверкало, отдаваясь едва уловимым грохотом где-то за чертой города.       Автомат с напитками виднеется ещё издалека — этот голографический синий след на мокрой земле, слабое гудение, приближающееся вместе с ними. Он почти не думает, когда Ли шарит руками по карманам — тот весь дерганый, как будто злой и потухший одновременно; выворачивает карман наизнанку, и золочёная монета валится у него из рук на землю. Он что-то цедит, цепляет монету, наклоняется, пихает её в автомат без привычного жеста и вдавливает кнопку практически до хруста на дисплее.       Найс наблюдает за всем этим с неловким молчанием. Причины всего этого были ему непонятны: то ли так выглядит нервный срыв, то ли дело в чём-то совсем другом. В чём-то, что он замечает в пролетающем высоко аэростате с рекламным щитом, и от чего только морщится, потирая замерзшее плечо под толстовкой; они уже говорили об этом однажды — о Луне и фальшивых отношениях, которые им навязали как отличный пиар-ход: ведь «красивая парочка», которая без ума друг от друга, раскрутится гораздо быстрее, чем по отдельности.       В начале у них была лишь лёгкая дружеская симпатия. Она была влюблена в другого, он же уже примерно год состоял с Ли в отношениях, в кои-то веки чувствуя покой и стабильность, а не грызущую изнутри тревогу. Ли относился ко всему этому с показным безразличием: понимал, что это всего лишь работа — провокационный ход менеджера, которому важны цифры, а не реальность. Он не особенно цеплялся и не выглядел ревнивым, но Найс всегда замечал крохотное «но», сквозившее в каждой его фразе или взгляде на вспыхнувшую рекламу.       Найс много раз пробовал представить себя на его месте: что бы он почувствовал, если бы Иксу, каким-то образом, навязали бы ту же Куин? Что бы он чувствовал, увидев, как Ли в своём геройском амплуа хватает её за талию и нахально улыбается, наклоняясь к губам? Ничего, кроме давящей ревности и желания заорать внутри, он внури не чувствовал. Он бы не смог выглядеть бесстрастным, не смог бы отнестись к этому как к работе или рекламному ходу — потому что это его. Это его парень, а не чей-то рекламный продукт, который можно вертеть как угодно и пихать ему в руки рандомных женщин, чтобы выставить в новом свете. В отличие от Ли он бы закатил скандал, швырнул бы ему в лоб горшок с кухни и ушёл бы, как если бы это было изменой.       И он прекрасно понимает, что это нечестно и несправедливо — потому что Ли терпит.       Несмотря на то, что ему, очевидно, далеко не всё равно.       Почти с грустью он думает о том, как взорвалась бы общественность, если бы их «маленькая» тайна стала публичной. Что бы было? Кто бы из них первым рухнул на дно рейтинга? Учитывая, что общество всё ещё консервативно, а твоя гомосексуальность почти пятьдесят лет назад считалась за уголовное преступление и психическим расстройством? Наверняка на этом всё и закончилось бы — то есть вообще всё.       Его пальцы с лаской накрыли плечо Ли, когда тот, наконец выдохнув, прижался лбом к прохладному стеклу автомата, прикрыв глаза. Найс цепляет какие-то мелкие пылинки, разглаживает воротник пальто, до которого может дотянуться, поправляет смятый воротник рубашки. Приглаживает всю эту растрёпанность на его голове. Ли почти не реагирует, а выбитая баночка так и лежит на дне автомата.       — Я уже говорил, — произносит он как бы невзначай, поправляя очки на переносице. — Твоя работа, Ли — это прямой путь в могилу.       Ли ничего не ответил. Только нахмурился и покачал головой, будто просто не хотел всё это слышать. Найс и не настаивает. Так же прислоняется к автомату плечом, скрещивает руки и окидывает улицу взглядом.       Вообще-то это знаковое место. Как бы сентиментально и глупо всё это ни звучало, но именно здесь они впервые поцеловались. Тогда баночка укатилась куда-то на проезжую часть, а собственные проблемы вдруг показались решаемыми, когда Ли целовал с таким… знанием. С уверенностью в каждом движении, без тени сомнения — просто обняв за затылок и прижав спиной к дисплею.       — Я люблю свою работу.       Найс посмотрел на него, вскинув бровь:       — Ты ненавидишь её.       — Я люблю свою работу, — повторил Ли всё тем же резким тоном. — Я люблю свою работу.       — Ты несчастен. Ещё год назад я мог бы в это поверить, но не сейчас. Не тогда, когда на протяжении всего года каждые три месяца происходит одно и то же. Ты сам на себя не похож.       — Найс…       — Я не шучу. Я познакомился с парнем, который умел разделять личную жизнь, время и работу. С парнем, который не тащил на себе всё, что только можно, и не оставался в офисе до двух ночи. Я не понимаю, зачем тебе этот офис, когда ты можешь, не знаю… — он вскинул голову, взмахнув рукой в сторону пролетающего аэростата с обликом Героя Икса. — Получать деньги просто за слова.       Ли раздражённо вздохнул, закатив глаза.       — Дело не в деньгах.       — Тогда в чём?       — Ты знаешь в чём.       — Ты на первом месте, Ли.       — У тебя какое-то размытое понимание. Как будто это что-то, что должно быть самым главным в жизни.       — Не смей говорить мне, что это ничего не значит.       — Это ничего не значит, Найс. Спустись на землю. Люди живут обычной жизнью, со своими радостями и проблемами. Герои — это развлечение. Спектакль для публики, интернет и телевизор. Это не что-то уникальное. Это не то, ради чего стоит жертвовать собой. Суть героев в том, чтобы приносить пользу, а не строить культ себя.       — А, — протянул он с чувством. — Так по твоей логике получается, что строить культ вокруг офисной работы — это меньшее зло? Сидеть и сходить с ума со своими бумажками — это, значит, более адекватно, чем заниматься тем, что приносит меньше вреда и больше пользы?       — Почему ты хотел стать героем?       — А вот это, Ли, сейчас не имеет никакого значения.       — Нет, Найс, ответь. Почему? Потому что хотел быть похожим на Смайла? — эта острая, пронизывающая интонация с которой Ли говорит слова, которые должен держать глубоко у себя в горле.       Найс опасно сощурился.       — Чтобы тебя любили за образ добродетели, а не за то, что ты реально делаешь? Чтобы оценивали по количеству красиво сказанных фраз? Если для тебя это имеет значение, то для меня — то, что я действительно делаю.       — Ты злишься, — произнёс он чётко, тыча пальцем ему в грудь. — Злишься, и поэтому ведёшь себя сейчас как последний мудак. И я это проигнорирую. Потому что знаю: потом ты сам будешь передо мной извиняться за то, что сказал.       И вопреки всему — Ли замолкает. Вместо того чтобы продолжить, он задерживает дыхание, глубоко выдыхает и снова прижимается лбом к автомату. Собственная злость тоже куда-то исчезает. В этот момент он сам чувствует стыд — неловкость, от которой кутается в капюшон и отводит взгляд. У Ли просто нервный срыв. Он на пределе, и, дай бог, если вообще осознаёт, что говорит. Его нужно успокоить, отвести домой и уложить в постель, а не ввязываться в бессмысленные перепалки, которые всё равно сейчас ничего не решат.       Очередной его вздох кажется Найсу слишком усталым. Он разворачивается, тяжело приваливается спиной к автомату, зачесывает челку, снимает очки, прикрывая глаза. Такое… Уже знакомое чувство, когда тебе по-настоящему страшно за него. Когда порой искренне переживаешь, что весь этот стресс, недосып и кофе приведут Ли не к сданному отчёту, а к больничной палате и сердечному приступу. И он даже не утрирует — исход более чем реальный, если вспомнить, что сердце Ли уже к тридцати было не в лучшем состоянии. По крайней мере, ежегодный медосмотр и заключение страховой фиксировали у него повышенное давление. А это — уже привычные головные боли по утрам, головокружение, когда резко встаёт, и та пугающая тяжесть внутри, из-за которой Ли то и дело трет грудь, будто не может вдохнуть до конца, и слабо морщится. Наверное, не то, чего ждёшь от человека, стоящего на первом месте в рейтинге. Герой Икс — сильнейший среди всех — и страдает от какой-то никчёмной гипертонии? Даже звучит как плохой анекдот.       Да, он отлично держится, пока сосредоточен на проблеме: скачет между реальностью и плоскостью, быстро двигается, не замечая, как потом — когда адреналин спадает — стоит, тяжело дыша, держась за грудь и привалившись плечом к стене. Было ли это раньше, Найс не знал. Но весь последний год он только и делает, что наблюдает, как его любимый человек превращается из сильного, грациозного мужчины в белом — в измученного, одержимого своим офисом гипертоника.       Он не хотел об этом думать, никогда не концентрировался на этой мысли слишком сильно, чтобы не почувствовать страх. Но порой испытывал тянущую горечь, когда понимал, что новое, выстроенное отношение Ли к геройству продиктовано не убеждением, а простым осознанием: как раньше — он уже не сможет.       Ли может делать вид, может говорить, что это ничего не значит, что он любит свою работу — конечно же. Но Найс никогда не видел его более счастливым, чем в те моменты, когда Ли щёлкал пальцами и делал то, что действительно приносило пользу. Он может казаться бесстрастным, безразличным, словно просто выполняет очередное взявшееся из ниоткуда поручение, но Найс знает этот взгляд. Из-под оранжевых стёкол — когда в Ли будто всё горит от экстаза, когда он наслаждается, прыгая из пространства в пространство, разбираясь с тем, что никому не под силу. Он знает, что это важно для него. Что за всем этим показным безразличием скрывается жажда — настоящая, острая жажда интересной и захватывающей жизни, а не пересчёта таблиц в экселе.       Ли строит из себя обычного человека, которого волнуют обычные проблемы, которому важны обычные радости. Но Найс помнит его взгляд, когда Ли читал заключение кардиолога — подперев голову рукой и по двадцать раз возвращаясь к одной и той же строчке.       «Гипертония I степени». Из рекомендаций: исключить кофе, физические нагрузки, стресс; не меньше семи часов сна, никаких перепадов температур — и так далее по списку. Из рисков — инфаркт в тридцать лет. И как сказал тогда Ли, «реальное достижение».       Поначалу это не казалось чем-то страшным. Ли относился к диагнозу как к потенциальному риску, а не к реальной угрозе. Продолжал заливать в себя кофе, спал по четыре часа. Найс тоже старался не придавать значения, надеясь, что проблема не проявится хотя бы в ближайший год, и что врачи просто перестраховались.       А потом, в один день, давление у Ли подскочило до ста восьмидесяти. Внезапно, тихо. Он выпил кофе — всего одну кружку, как обычно утром, — и уже через двадцать минут почти задыхался, держась за грудь и опираясь на стол дрожащей рукой. Ужасающе красный, весь в поту, будто бежал без остановки несколько часов.       — Что с тобой?.. — проговорил он тогда, глядя на всё это и чувствуя подскочивший к горлу ужас. — Ли?..       Найс смотрел на него пять минут, стоя в ступоре, не понимая, что происходит. Ещё через пять минут Ли сполз на пол, оттягивая галстук и выдирая верхние пуговицы рубашки — просто потому, что не мог дышать. И Найс впервые за пять лет вспомнил, что такое «скорая»: когда приезжают люди в форме, сажают твоего парня на диван и с холодной сосредоточенностью смотрят на показания аппаратуры, перекрикиваясь между собой. Он насчитал пять измерений давления, пока стоял поодаль, прикусив палец и едва соображая, что происходит. Ещё час назад это было ленивое утро, а теперь собственное сердце билось в груди слишком часто, потому что он никогда не видел Ли в таком состоянии.       Это уже не был уверенный в себе, самодовольный парень, что подошёл к нему познакомиться три года назад. Не был и Герой Икс, который одним щелчком решал любые проблемы, нависая над всем рейтингом, как грозовая туча. Это был человек, который с трудом дышал, с дрожащими руками и пульсом под сто сорок в тридцать лет.       И все эти фразы, что лились вокруг него нескончаемым потоком:       — Давление высокое, но сейчас всё стабилизируем, — говорил один из медиков, снимая с его руки манжету. Найс стоял рядом, но всё ещё в стороне, просто чтобы не мешаться под ногам: сгрыз половину ногтя, чувствовал, как всё внутри сковало и смотрел на напряженную грудь Ли, что поднималась слишком часто.       — Не двигайтесь, господин Вон, дышите глубже, не напрягайтесь. Голова не кружится? Не мутнеет в глазах? — Ли что-то отвечал. Медленно, прерывисто, но слова пролетали как будто сквозь него.       — Пульс учащённый — сейчас введём укол, станет легче.       Потом — таблетка под язык, немного кислорода и диагноз: гипертонический криз. Когда всё это столпотворение начало настаивать на немедленной госпитализации, давление наконец упало, а настойчивость врачей переросла в уже знакомые рекомендации: никакого кофе, никаких нагрузок.       — Вы же не хотите умереть в тридцать лет от инфаркта, господин Вон?       «Господин Вон» тогда только сбивчиво улыбнулся, выдав своё тошное «не хотелось бы». А Найс испытал паническое желание разрыдаться — особенно, когда один из врачей попросил потом совместное фото.       Всё это к тому, что Ли — плохой актёр. Он не умеет врать, когда говорит, что ему нет дела до рейтинга. Просто прячется за своим офисом, будто это единственное, где он теперь может себя проявить.       — Я же вижу, что ты устал… Ли, я… — он набрал в лёгкие воздух, но подобрать слова оказалось куда сложнее, чем представлялось. — Послушай. Я знаю, что это важно для тебя. Я понимаю, почему ты так цепляешься за эту работу. Но так ведь тоже нельзя. Ты себя убиваешь. Ты не делаешь никому лучше тем, что спишь по три часа и снова пьёшь по четыре кружки.       — Мне просто нужно всё это закончить, Найс. Это всего лишь отчёт.       — Я не об этом. Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Не делай вид, что ты идиот.       — Я не понимаю, — выдохнул Ли почти шёпотом, массируя висок. — Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать.       Может, они просто не дошли до того уровня, когда способны говорить об этом? Ли, несмотря на свою прямолинейность, всегда избегал подобных тем. Было в них что-то, что Найс воспринимал как «особо важное» — вещи, о которых Ли не говорил вслух и которые копил внутри: воспоминания об отце, о том периоде, когда знал и чувствовал слишком много, о своём тихом понимании, как устроена жизнь. Тот самый внутренний мир, который делает его собой и в который нет доступа никому. Даже спустя три года Найс всё ещё натыкался на этот тяжёлый замок, за которым хранились самые важные моменты его жизни — и сколько бы ни пытался его вскрыть, замок открывался только тогда, когда того хотел сам Ли.       — Тебе плевать на место в рейтинге.       Он кивнул.       — Абсолютно.       — Но тебе не плевать на героев. Не плевать на людей, на проблемы, на тот же Страх, что сейчас повсюду. Ты хочешь быть причастным. Ты хочешь, Ли. Не надо делать вид, что тебе всё равно. Я знаю, что тебе не наплевать. И что ты просто пытаешься спрятаться за этой работой, потому что сходишь с ума, когда думаешь, что как раньше — уже не будет.       Стыд, который он ощущает от собственных слов, обжигает до самых костей. Он видит, как Ли лишь прикрывает глаза, склоняя голову чуть ниже. Видит, что попал — в самую уязвимую точку, туда, куда не должен был, потому что это жестоко. Потому что они не чужие, чтобы бить в слабые места. И, может, именно поэтому удар оказался таким точным.       Ли провёл ладонью по лицу, снова зачесал волосы и посмотрел на него с болезненным холодом.       — И что дальше?       — Ли…       — Нет, что дальше? Какая должна быть конечная цель у этих слов? На что ты меня пытаешься смотивировать, Найс? — он шагнул ближе. Найс — сделал шаг назад. — Чтобы я тебе пожаловался? Рассказал, каково с этим жить?       — Я лишь хочу, чтобы мы перестали от этого бегать. Чтобы ты признал, что не справляешься.       — И что это даст?       — Ли, пожалуйста…       — Что, Найс? Что? Это что-то решит? Изменит? — он говорил резко, отчётливо, с тем нервным запалом, от которого звенело в груди. — Ты хочешь от меня искренности? Признаний? Что ты, блядь, от меня хочешь?       — Я ничего от тебя не хочу, — Найс тоже повысил голос. — Я просто вижу, что тебе плохо. И прости, что моё желание не дать тебе сдохнуть от инфаркта должно быть продиктовано какими-то более «серьёзными причинами». Почему ты не можешь просто со мной поговорить?       — Потому что здесь не о чем говорить, Найс, — Ли развёл руками. — Что это даст? Моя медкарта перепишет себя сама? Нет. Отчёт закончит себя сам? Тоже нет. Так какой смысл всё это обсуждать, если это ни на что не повлияет?       — Я уверен, что мне не нужно объяснять тебе причины, зачем это нужно обсуждать. Мы же не чужие друг другу люди. Поговори со мной — я хочу знать, что с тобой происходит. Мне не всё равно. Я переживаю, я… — голос оборвался, когда он понял, что переходит внутреннюю грань.       Это то самое «можно» и «нельзя». Можно ли сейчас выглядеть глупо? Можно ли говорить, как сильно он о нём тревожится? Хочет ли Ли вообще всё это слышать? Важно ли ему хоть что-то из сказанного?       Нет ничего страшнее, когда со временем понимаешь: твой дорогой человек может умереть. И это не шутка, не преувеличение — это реальная возможность.       Что, если Ли умрёт? Мысль простая, но живёт в его голове уже целый год, напоминает о себе каждое утро, когда он наливает очередную кружку кофе. Что тогда будет? Он не может представить себе жизнь, где Ли больше нет. Это что-то нереальное, невозможное — ему ведь всего тридцать. Ли всего тридцать лет. Он молод, полон сил, даже несмотря на проблемы с давлением. Он ответственный, умный, понимающий, к чему всё это идёт. Ли ведь не станет доводить себя до точки, он ведь не из тех. Найса не пугает Страх, что может возникнуть в любой момент. Его не пугает, что «Герой Икс» где-то не так повернется и схватит по шее — Ли сам не способен поверить в собственную уязвимость.       Но иногда его раздирает от мысли: сколько ещё он сможет так? Каждый раз, когда он видит Ли в деле — эти щелчки, белое пятно, что мечется между пространствами, точные удары, мгновенные уклонения — всё кажется правильным, ловким, идеальным. Он наслаждается этим. А потом возвращается назад, приваливается плечом к стене и медленно сползает по ней, тяжело дыша, упираясь ладонью в холодный асфальт переулка.       Сколько ещё раз он сможет вот так? Когда наступит момент, после которого пути назад уже больше не будет? Было бы проще, если бы люди верили в его бессмертие? Скольким людям нужно поверить, что он не гипертоник, чтобы диагноз сам исчез из его карточки?       Он готов первым встать в эту очередь. Готов отдать все свои числа с запястья, если это обеспечит Ли спокойную жизнь.       — Мне страшно, — шепчет Найс едва слышно, настолько тихо, что Ли вполне мог бы сделать вид, будто не расслышал. Он говорит это, отводя взгляд и надеясь, что жжение в глазах — просто от усталости. — Я… Я знаю, к чему может привести, если долго молчать, Ли.       Он не видел его лица, но чувствовал взгляд — тяжёлый, впитывающийся в кожу.       — Я не хочу быть свидетелем того, как всё это закончится, понимаешь? Я хочу знать, что с тобой происходит. Я хочу… — он прерывисто вдохнул, поднимая глаза к небу, где очередной ебаный аэростат с его лицом медленно дрейфовал над крышами. Снова вспыхнуло — ближе, чем раньше, и глухой грохот докатился через секунду. — Я…       Пальцы сами тянутся к лицу, когда влага из глаз обжигает щёку. Он смахивает её быстро, резко, будто Ли мог не заметить — стоя напротив, глядя прямо в него, в самую душу. Сам он не может на него взглянуть: не чувствует, что выдержит. Если там будет холод — будет больно. Если злость — тоже больно. Если что-то ещё — всё равно больно. Поэтому он зажмуривается, пытаясь втянуть в себя эти предательские слёзы, лишь бы не выглядеть ещё более жалким, чем он уже есть.       Ли ведь прав: что он себя представляет? Красивую обёртку для рекламы, способную только говорить правильные и красивые слова? Постоянные прыжки с девятого на десятое место в рейтинге? Добродетель?       Его «добродетель» началась и закончилась пять лет назад, когда Шан нашёл его. Как герой он ничего из себя не представляет и никогда не представлял — просто продукт, инвестиция, красная тряпка, приманка для других таких же бедолаг, решивших, что могут стать кем-то.       А вот Ли — был героем. И остаётся им. Без агентства, без нужды в рейтинге, спасающий героев друг от друга, когда их бравада превращается в голую жажду самоутверждения. Готовый стоять один против всей Комиссии.       Смайл был героем. Е-Соул был героем. Все Иксы, как ни крути, были героями — пока они, маленькие и жалкие, носились у них под ногами, пытаясь хоть кому-то что-то доказать.       И, может, в этом всё дело? Когда тот, кого любишь — кто-то по-настоящему значимый — выбирает тебя среди сотен таких же «самых», ты не можешь не верить, не думать о том, что представляешь из себя чуть больше, чем все остальные.       И если Ли не станет — кому он будет нужен? Шану? Джей? Они растащат его по кускам, поставят его лицо на очередную рекламу и сбросят в новую яму, из которой он уже не выберется. Потому что не будет того, кто ждёт. Потому что…       — Я люблю тебя, — выдыхает он, в конце концов срываясь на жалкий всхлип и пряча лицо за ладонью. — Я не знаю, как ещё мне нужно это сказать, но я боюсь. Я боюсь, что с тобой что-то случится, и я никак не смогу помочь. Мне страшно за тебя, я…       Ли только вздыхает и тянет руку, притягивая его к себе. Его дыхание прокатывается по виску, теряется в волосах. Руки — горячие, слишком горячие: Найс чувствует это даже сквозь ткань. Прямое доказательство, что давление снова не в порядке. Что его нужно тащить домой, пихать под язык таблетку и просто молиться, чтобы ничего не случилось. Но он не двигается. Просто не может пошевелиться.       Он снова чувствует себя тем самым — десятилетней давности — мальчишкой, беспомощным, которому некуда было бежать, кроме как внутрь себя. Тем, кто однажды решил искать утешение в лезвии, в собственной комнате, в тонкой красной линии вдоль запястья. Когда чувство абсолютной беспомощности накрывает, как лавина, и в голову приходят страшные мысли. Когда видишь, как яркая, густая кровь хлещет по руке, превращая пол в зловонное болото. Когда боль такая, что приходится стискивать зубы, чтобы не закричать — потому что в кино тебе такого не покажут.       В кино, все такие же несчастные как ты, вскрывают вены в ванной, не зная, что в воде кровь сворачивается быстрее; бьют лезвием вдоль и сидят, как в экстазе, медленно умирая. Но нет. В реальности боль такая, что хочется выть — будто по руке прошёлся раскалённый нож. Каждый вдох, каждое движение пальцев — невыносимое жжение, будто из вспоротых вен хлещет огонь. А потом мир внезапно накреняется набок — туман в голове, слышишь, только как сердце бьется где-то в горле и кровь из руки пульсирует с ним в одном ритме. И в тот миг, когда понимаешь, что не хочешь умереть вот так, уже поздно.       И вот ты уже не несчастный подросток, которого отверг целый мир, а просто глупый и растерянный пятнадцатилетний ребенок, который сделал глупость и обрушил всё на плечи матери.       Он чувствовал себя точно так же сейчас.       С ощущением надвигающейся катастрофы, цепляясь за плечи Ли и надеясь, что мир сам как-нибудь разрулит всё это. В тёплой руке, что гладит по волосам, чувствуется жизнь. В каждом вздохе Ли, в неразборчивом шёпоте у щеки — жизнь. И Найс лишь хочет, чтобы с ним всё было в порядке. Чтобы они просто жили. Умели говорить. Умели обсуждать, пока не стало непоправимо. Он сам не умеет говорить о своих страхах — но если нужно, вывернет себя наизнанку, лишь бы не потерять это всё.       — Просто поговори со мной, — шепчет он всё так же сбивчиво, будто от паники, прижимаясь щекой к горячей шее. — Пожалуйста, Ли. Просто поговори со мной…       Он отстраняется, заглядывая в уставшие глаза, видя, как в белках полопались мелкие сосуды. Ли даже не смотрел на него — стоял, отведя взгляд куда-то в сторону, словно всё это было выше его сил.       — Я же вижу, что тебе плохо. Я вижу, как ты реагируешь на все эти рекламы, на упоминания о себе, на всё остальное. И…       — Я не знаю, о чём тут говорить, Найс! — выкрикнул он слишком громко и внезапно, всплеснув руками и отстранившись совсем. — Я не знаю! Ты просишь меня говорить о том, чего я сам не понимаю! Я не знаю, что ты хочешь от меня услышать!       — Я просто хочу знать, что ты чувствуешь!       — Ничего! — он раскинул руками. — Я ничего не чувствую! Мне всё равно, что будет дальше, мне наплевать, Найс. Мне наплевать, потому что я ничего не могу с этим сделать. Я не сделать могу вот так, — он щёлкнул пальцами, моментально перетягивая на себя белый облик. Найс испуганно оглянулся — но рядом никого не было. — И сказать, что теперь со мной всё нормально! Не устраивай мне сеанс психотерапии, не пытайся понять, что у меня внутри, — потому что ничего нет! Я не думаю об этом каждую минуту, я не вспоминаю обо всём этом. Я просто живу свою обычную человеческую жизнь!       — Ты даже сейчас звучишь так, будто у тебя нервный срыв!       — Потому что у меня нервный срыв, блядь! — его почти оглушило.       Он резко дёрнул плечом, порывисто вдохнул. Ли, выдохнув, провёл ладонью по шее, на которой выступили капли пота. И Найс уже не удивляется, когда Ли — или Икс — выдыхает глубже, чуть сгибаясь и прижимая ладонь к своей груди. Морщится, как от боли, но на его попытку подойти ближе лишь вскидывает руку, оставляя между ними расстояние.       Он дышит тяжело — не так, как в тот раз, но очевидно, что каждый вдох даётся с усилием. Он тянет воротник, ослабляет галстук. Найс раздражённо отталкивает его руку, и сам расстёгивает верхние пуговицы чёрной рубашки.       — Ты такой идиот.       — Иди к чёрту, Найс, — вырывается тихо, но это уже не задевает.       Когда Ли снова щёлкает пальцами и оседает на корточки — уже в своём обычном облике, приваливаясь плечом к автомату, — ему плевать на всё сказанное. Найс вспоминает про баночку, лезет рукой — она холодная, влажная, идеально ложится в ладонь. Он прижимает её к его шее, потом к щеке, другой рукой смахивая пот с покрасневшего лица. Кожа горячая, под пальцами чувствуется острая пульсация.       Он не думает, когда стаскивает с головы капюшон — потому что самому становится нечем дышать. Вечерняя свежесть вдруг давит духотой, липнет к коже, и он на секунду прижимает баночку к своим губам, чувствуя, как по лбу скатывается капля пота.       Ли всё так же сидит на корточках, растянув рубашку, тяжело дышит. На лице слишком много эмоций: усталость, боль, которую он наверняка чувствует в груди, и злоба — судя по тому, как он хмурится, держа глаза закрытыми. Он вздыхает, но будто не до конца: спустя пару секунд выдыхает снова.       Найс знает это чувство — когда, как после тренировки, лёгкие перенасыщены, и как бы ты ни пытался вдохнуть, насыщения всё равно не наступает. Особенно когда начинаешь ловить себя на этом и нарочно дышишь чаще, надеясь уловить тот сладкий привкус от глубокого вдоха.       — Я… — наверное, сейчас это не совсем к месту.       Он думает об этом, когда Ли роняет голову на ладонь, выдыхая уже ровнее. Стоило ли говорить? Это вообще «можно» или «нельзя»? А насколько это «уместно»? В категориях Ли это прозвучит странно? Чем больше он об этом размышляет, тем тише становится сама мысль. Наверное, всё же не стоит. К чему переводить фокус на себя — только чтобы показаться более понимающим, чем он есть на самом деле?       Но вопреки всему Ли поднимает на него взгляд — покрасневший от давления, усталый, но внимательный, словно ожидал продолжения. И Найс чувствует прострелившее смущение. Как будто, несмотря на всю эту ссору, они всё ещё близки; как будто, даже если перегрызут друг другу шеи, всё равно останутся дорогими друг другу людьми.       Это знание он воспринимает как новый опыт.       — Я когда-нибудь рассказывал, — начинает он, всковыривая кольцо на баночке. — Почему ушёл из балета?       — Нет, — тихо ответил Ли, слабо качнув головой. — Нет, не рассказывал…       Конечно, не рассказывал. Всё, что Ли знал об этом, — лишь милая, крохотная история о мальчике, который всегда любил балет, пока тот не начал вытачивать из него гибкий и танцующий по сцене труп. А что, собственно, рассказывать? Историю длиной в десять лет, которая привела к одному ключевому моменту? Или сам этот момент, когда понял, что больше не может так жить?       У этой темы слишком много сторон, и Найс сам не уверен, что именно хотел рассказать, задав этот вопрос. Он и не рассчитывал, что Ли в таком состоянии захочет слушать. Думал, что они оставят это для другого раза — когда один из них не будет на грани очередного гипертонического криза.       — Это… — он сощурился, будто выдёргивая из памяти единственный, затерянный момент. — Это был день выступления. Почти перед самым выпуском, за несколько дней. Я тогда не ел, наверное, уже пару недель. Вообще ничего — максимум объедался, чтобы потом вытошнить где-нибудь в туалете. Кофе, сигареты, всё что угодно, лишь бы не набрать перед сценой.       Он на секунду замолчал.       — И… Уже прошла половина. Я крутил фуэте. Помню, считал — раз, два, четыре, девять, одиннадцать, шестнадцать… и в какой-то момент меня будто ослепило. Такой звон в ушах, и внутри — как будто что-то взорвалось. Меня просто опрокинуло прямо с поворота. Я расшиб себе голову, — он произносит это с неуместной легкостью и улыбкой, и ему не нравится, как Ли вздыхает. Не нравится, как тот проводит ладонью по лицу, стирает пот со лба, снова зачесывает челку назад. Не нравится даже то, как Ли смотрит в сторону — с этим тихим сожалением, от которого самому становится неловко. — Прямо на глазах у всего зала. Помню только кровь, как не мог дышать, как раскалывалась голова… и панику из зала. В интернете этого, конечно, нет. Тримен в своё время подчистили всё, что хоть как-то могло заставить людей усомниться в моей «идеальности». Кому-то заплатили, что-то просто удалили. Но я помню… Помню, как тогда подумал: надо встать и продолжить.       Надо подняться, стереть кровь, докрутить.       Этот панический ужас — когда понимаешь, что не можешь даже пошевелиться. Когда лежишь на сцене и не видишь ничего, кроме капель крови на полу. Всё вокруг как в тумане: контуры расплывчаты, руки бледные и не слушаются, кровь тёмная — но под софитами светится так ярко, будто это гроздья граната.       Чьи-то руки держат за плечо, чьи-то голоса, крики, а всё вокруг — медленно. Ужасающе медленно. Будто кто-то включил самую низкую скорость. Он не чувствовал тела, не чувствовал, что вообще находится здесь, в реальности. И эта тошнота — скользкое, мерзкое чувство в горле, когда свет бьёт в глаза, а сердце взрывается где-то в висках.       Потом он «понял», что это всё на самом деле не с ним. Что это — сон. Да, точно, всего лишь сон. Очередной кошмар перед выступлением. Но почему тогда так больно? Почему кажется, будто голова раскололась надвое?.. Или… может, это и вправду не с ним? Разве могло с ним такое случиться? Обморок на сцене? Упал? Запнулся? Он бы никогда так не подвёл труппу.       Это не он. Это не с ним. Это не он.       Мало сказать, что он просто ненавидит балет. Любое упоминание, любые предложения — покрути фуэте, Найс! Сделай пируэт! — и ему немедленно хотелось врезать кому-нибудь кулаком в нос, вдавить кость до самого мозга, лишь бы этот умник навсегда закрыл рот. Шан, Джей, прочие — все они видят в этом узнаваемый образ, подтверждение идеала и совершенства, что даст ему больше цифр в рейтинге. Но если бы у него был выбор, если бы тогда ему сказали, что его ждёт — он бы прострелил себе колени, лишь бы никогда больше не иметь ничего общего с этим чёртовым балетом.       — Я это к тому, — почему голос так дрожит? — Что… нельзя жить, притворяясь, будто ничего не происходит, Ли. Потому что в один день ты просто не выдержишь. И я сейчас говорю не о работе, не о твоём месте в рейтинге. Я говорю о тебе. Я знаю, что тебе больно. Знаю, потому что в первые дни после сотрясения мне прямо сказали, что с балетом — всё, — он прильнул ближе, почти садясь на колени, на асфальт рядом. — Я знаю, что ты хочешь закрыть на это глаза, что думаешь: всё это ничего не значит. Говоришь, что тебе плевать…       Ли только склонил голову.       — Поговори со мной. Не о том, что ты будешь делать или чего бы хотел. О том, что ты чувствуешь. Это… это важно, пойми — важно говорить об этом. Мне не с кем было поговорить, когда я резал себе вены, устраивал передозировки таблетками и крутил то шестнадцатое фуэте. Но я знаю, что если бы кто-то был, мне было бы легче. И я просто хочу, чтобы и тебе было легче. Чтобы ты не тащил всё это в одиночку где-то внутри. Я хочу… — он запнулся, прильнув ещё ближе и накрыв ладонью его щёку, заставляя посмотреть на себя. — Я просто хочу поддержать тебя, Ли. И не слушать больше весь этот бред про работу, которую ты так «любишь».       Ли смотрел на него. Просто смотрел и молчал… До чего же он всё-таки красив: даже сейчас, в состоянии, едва пригодном для внешней оценки, он всё ещё выглядел как самый роскошный мужчина. Этот взгляд, этот нос, эти губы, линия челюсти, линия скул… В какой-то момент он так близко, что Найс чувствует исходящий от него жар, хочет дотянуться, стянуть с него пальто, но вместо этого Ли просто роняет голову ему на плечо. Приходится упереться коленом в асфальт, испачкать штаны — да и ладно. Это уже хоть что-то.       Несмотря на то, насколько глупо они, наверняка, выглядят со стороны — двое придурков, что обнимаются возле автомата с напитками, почти сидя на тротуаре, — в жизни живущих поблизости людей наверняка бывали странности и похуже; Ли весь горит, и Найс щекой чувствует, как бешено колотится его сердце. Он всё так же молчит, обнимая его поперёк спины и упираясь щекой в плечо. Он тянет руку выше, путая пальцы в тёмных волосах, накрывает макушку и просто гладит его по голове — медленно, аккуратно, с каждым движением надеясь принести в его разум как можно больше покоя и тишины, а не этого бесконечного внутреннего шума.       — Я никогда не хотел быть героем, — говорит он наконец, тихо, хриплым шепотом. Найс почти замирает, боясь спугнуть эту редкую искренность. — Но… я не представляю, как теперь жить без этого. Я бы хотел вернуться к обычной жизни и забыть обо всём, просто чтобы ни о чём не жалеть, но не могу. Я не могу думать ни о чём, кроме этого, — он горько усмехнулся. — Мне бы очень не помешал совет Смайла, но его нет. А я не знаю, что мне с этим делать.       — Нам бы всем не помешал его совет…       — Я не хочу это терять, Найс.       — Я знаю…       — Мне очень плохо, — прошептал он, сбивчиво, почти на выдохе.       — Я знаю, Ли, — он мягко провёл пальцами по его затылку, зарываясь в тёмные волосы. Прижался губами к виску, обнял крепче, чувствуя, как сам задыхается от переполняющих эмоций. — Я знаю. Но мы что-нибудь придумаем, ладно? Ты умный, я… ну, пойдёт. Обязательно придумаем. Таблетки, доверие, можно же просто заставить людей поверить, что у тебя отличные сосуды, и… — Господи, что за бред. — Не знаю…       — Я никогда бы не подумал, что буду так страдать из-за какой-то геройской чуши, к которой никогда не стремился. Это ведь изначально было всего лишь… Не знаю. Я не знаю, чем это было. Но сейчас — мне это ужасно необходимо.       Найс прекрасно понимал, о чём он говорит.       Ты начинаешь всё это и думаешь: зачем? Всё равно ничего не выйдет. А даже если и получится, то ненадолго — не стараешься, не стремишься привязываться к новым обстоятельствам, не доверяешь такой удаче. А потом проходит год — и тебе нравится, несмотря на давление. Ещё один — и ты начинаешь жить с мыслью, что тебе нравится быть кому-то полезным, что потребность в признании наконец нашла выход — через реальные поступки, которые хоть кому-то помогают.       А потом уже просто не можешь представить свою жизнь без этого. Ненавидишь и любишь, хочешь всё закончить и вместе с тем не можешь отпустить, потому что стал зависим. Потому что кто ты, если не герой?       Так, обычный парень двадцати пяти лет — с разрушенной карьерой в театре, без образования, без близких, без хоть кого-то рядом. Раньше его жизнь определял балет, теперь — это геройство, которое он одновременно любил и ненавидел. И сам не мог представить, как будет жить, когда оно закончится.       Куда он пойдёт? Унижаться в прямых эфирах для второсортных шоу, как делают некоторые? Дожимать крохи доверия? Он всегда думал, что нашёл тот самый план Б — просто убить себя, когда всё это кончится. Может, снова вскрыть вены, но уже до кости, чтобы никто не смог зашить. Или наглотаться таблеток, как в девятнадцать, залив всё алкоголем, чтобы яд выжег его раньше, чем начнётся рвота. Или просто прыгнуть с крыши, как в двадцать три, — но в этот раз действительно прыгнуть, а не стоять на краю, глядя в пропасть, будто она сама потянет за собой.       Может, именно это и было одной из причин, почему ему так страшно за Ли.       Может, он просто боится, что Ли найдёт для себя такой же план Б. Достанет верёвку, закинет на люстру — и всё, труп. От одной только этой мысли по телу пробегает жуткая дрожь, к горлу подкатывает тошнота. Он не хочет его терять, не хочет, чтобы с ним что-то случилось. Готов отдать ему все свои цифры, всё, что есть, — лишь бы с Ли было всё в порядке. Лишь бы он не изводил себя этой работой, спал, не пил это чёртово кофе и просто был жив.       Он редко о чём-то просил в жизни, но об этом — готов был практически умолять всё незримое.       — Пойдём домой, — выдыхает он мягко, утыкаясь носом в его тёмную макушку и оставляя поцелуй в волосах. — К чёрту, мы что-нибудь придумаем…       — Только если я найду себе новые сосуды.       — Найдём, — отвечает он слишком убеждённо для такой абсурдной мысли. — Притащу к тебе Циан за шкирку, и пусть прыгает вокруг, пока всё не наладится.       Ли хрипло рассмеялся.       — Мне определённо уже повезло.       

      ***

                    — Интересно, куда пропал Икс? Так давно ничего не слышно об Иксе… Кто-нибудь видел Икса за последний месяц? — зачитывал Найс вслух каждый попадающийся на глаза пост, пока Ли, лёжа рядом, тихо температурил, обняв его под одеялом. — Сколько просмотров соберёт пост, если я напишу, что «Герой Икс» лежит с температурой тридцать семь и шесть?       — Никакой аналитики со мной в одной постели…       Голос у него ужасный — хриплый, будто он простужен, а не просто выжат до дна.       Воскресное утро изначально предполагало совсем другой сценарий, но, видимо, во вселенной всё-таки есть какая-то отдельная, божественная сила: едва Ли отправил дописанный отчёт, он тут же сунул новый ноутбук под кровать и накрылся одеялом, выплёвывая из-под руки горячий градусник. Пижама в полоску, очки на тумбочке, маска для сна взъерошила челку — Найс оценивает его состояние на «пять из десяти», прежде чем перевести взгляд обратно на телефон.       — Я надеюсь, ты проваляешься в таком состоянии всю неделю.       Ли несчастно вздохнул:       — Ну спасибо.       Он пролистал ленту, потупил взгляд, подперев голову ладонью.       Рука Ли — тяжёлая и горячая, даже сквозь одежду. Он то вытягивается, будто ломит кости, прижимаясь к его боку раскалённым телом, то наоборот отстраняется, запихивая руку под подушку и грузно выдыхая. Хорошо бы запихнуть ему в рот пару таблеток, но собственная усталость делала мысли вязкими и ленивыми.       Он с трудом фокусирует взгляд на очередном посте и морщится, натыкаясь на всё это изобилие сердец, поцелуев и двух красноречивых фото под текстом. Вот оно — когда самое обычное утро, не предполагающее особых потрясений, выплёвывает на тебя юные визги о том, как шикарно Куин и Икс смотрелись бы вместе. Её серьёзность — его самоуверенность. Её фантастический образ — его строгий и белый. И всё в таком духе.       «Вот все спрашивают, где Икс, но мы-то с вами понимаем, где он на самом деле» — пять сердечек, три поцелуя и две фотографии Куин с какого-то мероприятия.       Не то чтобы это вызывало ревность. Скорее — лёгкое раздражение, когда в последнюю очередь хочешь думать о том, кого там мысленно кладут под твоего мужика. Поэтому он сбрасывает телефон на край кровати, роняет голову на подушку и надеется, что оставшиеся полтора часа до того момента, как Джей вывалит на него список задач, будут тянуться мучительно долго.       …и только потом запоздало понимает, какое количество подобных постов перечитывает сам Ли, когда их «невероятная» любовь с Луной выливается в сеть. И вместо того чтобы копаться в чувствах, Найс просто поднимает горячую руку и тянется ближе, забираясь пальцами под нагретую ткань пижамной рубашки. Ужасно горячий. И это могло бы быть комплиментом, если бы кожа на пояснице не ощущалась как нагретая плита.       — Скажи мне как аналитик, — Ли в ответ на такую формулировку несчастно застонал. — Что бы было, если бы о нас стало известно?       Он, конечно, не спрашивает это всерьёз — но внутри всё равно что-то робко сжимается от ожидания. Найс никогда не хотел, чтобы это стало общеизвестным фактом. Ему в целом было безразлично на все эти посты и фанатских сплетни, но иногда он задумывался о жизни, где репутация больше не имеет значения. Бросить всё, уйти, забыть как страшный сон и вернуться к нормальной человеческой жизни: работа, дом, семья, кредиты — стандартный набор среднестатистического человека, не пытающегося пробить потолок.       Смог бы он так жить? Отыгрывать роль домашней кошки, которая сидит в четырёх стенах и ждёт, пока её кормилец вернётся домой? Мысль тёплая, но всё же вызывает пугливую дрожь. Быть предметом декора? Функцией, существующей для уюта и вечерних разговоров? Он снова думает об этом посте.       Ли глухо прогудел ему в макушку:       — Можно я не буду отвечать на это всерьёз?       — Просто оцени масштаб трагедии.       — Катастрофический.       — О, — протянул Найс с глубоким пониманием, поднимая ладонь к его раскалённым лопаткам. — Звучит как план на следующий год. Отчёт по нему ты будешь дописывать уже в реанимации?       — В асистолии. Один удар током — одно предложение в документе.       — Обожаю умных людей, особенно преданных делу. Когда ты устраивался в офис, мечтал о скорейшем выгорании и эмоциональном кризисе?       — Я люблю свою работу, — повторил Ли ту же фразу, что пару дней назад. Теперь это стало локальной шуткой — безобидной, не всерьёз, без попыток кого-то убедить.       — Ты просто счастлив, когда несчастлив.       — Я счастлив, когда несчастлив, — подтвердил он. — И когда ты не читаешь все эти идиотские посты.       Найс растерянно моргнул, взглядом упираясь во влажную от пота шею.       Ли, почувствовав его замешательство, хрипло и сонно пояснил:       — Тебе доставляет какое-то особое удовольствие видеть мою фотографию рядом с Куин?       — Я вообще ничего подобного не говорил.       — Нет, но я каждое утро стабильно вижу, как ты гипнотизируешь эти посты раз по сорок.       — Я любуюсь. В реальной жизни Икса почти не встретишь — приходится добирать из интернета, рекламы и всего такого. Кто виноват, что почти каждый второй пост с Иксом обязательно содержит упоминание Куин? Или, может, я чего-то не знаю?       — Если тебе так не хватает разнообразия — просто скажи, — в голосе звучит снисходительная ирония. — Или мне нужно ходить перед тобой в своём геройском амплуа, чтобы поддерживать интерес?       — Вообще-то всегда было любопытно, что будет, если ты щёлкнешь пальцами во время секса.       — Это будет интересный опыт.       Найс только фыркнул в ответ на эту проскочившую легкомысленность.       — Не верю, что ты ни разу не пробовал. Это же буквально первое, что приходит в голову.       — В каждом человеке должна оставаться небольшая загадка…       — Или тебя скорее хватит сердечный приступ во время процесса? Секс до смерти?       — Я гипертоник, а не инвалид.       — Задело?       — Вернёмся к этому разговору через неделю, — вздохнув, он уткнулся горячей щекой в его лоб, обхватывая руками со всех сторон.       Стало жарко. Кожа под одеждой у Найса покрывалась потом; ноги похолодели, и он с удовольствием прижал ступню к тёплой икре Ли, сорвав с его губ недовольный выдох.       — Я это запомню…       Тёплый смех вырвался сам по себе.