Тот, кто проклял небеса

      Луань расслабленно сидит на диване, опершись спиной на круглые красные подушки. Его мглисто-чёрные волосы распущены и волнами ниспадают на грудь, когда он тянется за фарфоровым кувшином, чтобы подлить себе рисового вина, вкус которого, бесспорно, был великолепен.       Что, впрочем, не было удивительно, учитывая то, где он находился. О величии хозяина этой роскошной комнаты, этого дворца, кричал каждый, даже самый небольшой элемент интерьера. Дорогое дерево, драгоценные камни, поблескивающие в резных узорах и, конечно, обзор из окон на всю Столицу.       В комнате витал ненавязчивый запах благовоний, расслабляющих после тяжёлого насыщенного дня.       Чем ближе был день, знаменющий начало Фестиваля, тем нервнее и беспокойнее становились все вокруг него. А окружён он был исключительно богинями и, за редким исключением, богами искусства, являющимися непосредственными участниками и организаторами Фестиваля.       Сам Луань не испытывал какого-то волнения, разве что усталость и желание поскорее со всем закончить.       Деревянные двери приоткрываются, и на пороге в дымке своего великолепия появляется владелец комнаты и причина, почему Луань до сих пор не спустился на землю.       — Император, — выдыхает он, не вставая, чтобы поклониться, лишь несколько лениво поворачивая голову. Полупрозрачный чадар с тихим шором сползает с его плеча, обнажая светлую безволосую грудную клетку, стоит ему лишь немного сменить свою позу. — Сами позвали в гости и заставили ждать? — хмыкает он, провожая Владыку взглядом до кресла напротив.       Небесный Император мягко хмыкает, присаживаясь в кресло как на трон. Он ничего не говорит насчёт невероятной грубости, что демонстрировал сейчас юноша перед ним, лишь улыбается, когда Луань подаётся вперед, чтобы налить им обоим вина.       Чадар, что с самого начала был небрежно закинут на плечо и не был закреплён, падает на пол. Но Владыка ловит один край тонкой полупрозрачной ткани и тянет её на себя в тот самый момент, когда Луань откидывается спиной на подушки. Натянутый чадар повисает между ними.       — Жизнь в Столице не стоит на месте и порой ситуации требуют моего вмешательства, — низким, бархатистым, наполненным внутренней силой и властью, но вместе с тем и юморной лёгкостью, голосом отвечает Владыка, поднимая на Луаня взгляд. — Прости, что заставил тебя ждать, мой дорогой.       — Ну что вы, Владыка, — иронично хмыкает Луань, отпивая вино и наматывая на кулак второй край чадара. — Кто я такой чтобы быть важнее ваших дел. Так, небольшой божок, не заслуживающий внимания.       — Ты более чем значим и важен для меня, Луань, — приглушённо произносит Император.       Ци Луань качает головой и резко, небрежно отпускает чадар, откидывая немного помятую ткань от себя, точно отмахиваясь от раздражающей мухи. Император лишь смеётся на это, собирая чадар и вешая его на подлокотник кресла.       — Поговорим о кое-чём более важном, — вздыхает Владыка после того, как делает глоток вина. — До меня дошли слухи, что ты повздорил с Дией?       — Дией? — лениво переспрашивает Луань, приподняв бровь. За то время, что он находился на небесах, он уже со многими богинями успел переругаться, так как не желал терпеть их вызывающее поведение или намеренные провокации.       — Верховная богиня искусства, — милостиво подсказывает Император и, когда замечает узнавание, блеснувшее в чужих глазах, продолжает: — Ты поступил несколько… необдуманно, когда в открытую решил противостоять ей, мой дорогой.       Луань закатывает глаза.       — «Противостоять», какие громкие слова, Повелитель, — цокает юноша, морща лоб. — Я просто не дал ей унизить себя, это теперь считается противостоянием? И вообще, почему вы решили поговорить со мной именно об этом?       — Ты можешь пострадать, если она захочет воздать тебе за непоновение.       — Мало ли что она там хочет.       Император смеётся, а затем с мягкой улыбкой склоняет голову.       — Ладно, не будем больше о ней, ты прав… Не мог бы ты сыграть для меня? — Владыка кивает на лежащую на диване рядом с Луанем пипу.       — Ну наконец-то что-то дельное, — вздыхает Луань, выпрямляясь и потянувшись за пипой.       Пока он устраивает инструмент на своих коленях, Император молчаливо наблюдает за ним, прослеживая известные лишь ему маршруты от длинных ресниц, отбрасывающих тени на скулы, до пухлых приоткрытых губ, от бледной шеи с выразительным кадыком к розовым соскам.       Когда Луань поднимает взгляд, Владыка прячется за рукой с пиалой вина, не давая поймать скользкую тьму в его глазах.       Луань, привычно устроив пальцы на пипе, совершает первые движения самыми кончиками, наполняя комнату молчаливой песней музыкального инструмента.       Безмолвная сказка, отражённая звонкими, нежными перезвонами тонких струн, под властью ласковых пальцев. Не оставалось сомнения в том, за какой талант Ци Луань вознёсся на Небеса и почему стал именно Богом искусства. Только бог способен отразить в мелодии обычной пипы настоящую немую историю, грандиозную, торжественную, но вместе с тем чувственную и кроткую, тонко дрожащую на самых трогательных и сжимающих сердце моментах.       Он всё играет и играет, умиротворённо улыбаясь кончиками губ, словно нет в мире больше ничего, кроме него и музыкального инструмента в его руках.       Император наблюдает за чужими пальцами, выдавливающими из пипы такие звуки, на которые та, казалось, не была способна, и не может оторвать взгляд. Не может отвести глаза от сияющей в свете солнца, проникающего сквозь окна, изящной фигуры юного бога, очаровавшего его ещё тогда, пятьдесят лет назад, когда он убаюкал само море. Он был достаточно терпелив, чтобы дождаться возвращения Луаня на Небеса. И сейчас, слушая проникающую в самую его суть мелодию, затрагивающую те стороны его души, о которых он даже не подозревал, Император думал о том, что не сможет отпустить его.       Он не может позволить ему уйти, оставить его в одиночестве и оглушительной тишине.       Когда мелодия затихает, а пальцы Луаня проходятся по струнам, завершая долгую, насыщенную безмолвную песню, Император легко хлопает в ладони с некоторой паузой, которую даёт себе для того, чтобы прийти в себя.       — Это было великолепно, мой дорогой. Хотел бы я звать тебя почаще, но что ты, что я невероятно заняты, — растроенно выдыхает Владыка.       — Да, очень жаль, — кивает Луань, но, судя по суховатой отстранённости в голосе, не особо разделяя печали Небесного Императора. Он встаёт пару минут спустя, поднимая пипу. — Вы правы, мы оба очень заняты. Поэтому я покину вас, так как сегодня вечером у меня ещё одна тренировка, перед которой нужно подготовиться.       — Как мне не хочется, чтобы ты покидал меня, мой дорогой, — Владыка встаёт, возвышаясь над Луанем точно гора на ручьём. — Буду рад снова послушать, как ты играешь, Луань. Надеюсь, после Фестиваля у тебя будет достаточно свободного времени, чтобы навестить меня снова.       Луань, развернувшийся, чтобы направиться к выходу, обернулся.       — Я покину небеса после Фестиваля, Владыка. Вы забыли об этом? — он приподнимает бровь.       — Ах, точно, прости. Совсем в делах запамятовал, — неловко рассмеялся Император, улыбнувшись.       — Ничего, — Луань коротко улыбнулся и добавил перед тем, как возобновить путь: — До встречи на Фестивале, Повелитель.       — До встречи, — выдыхает Император и, когда Луань выходит, прикрывая за собой дверь, он обращает внимание на чадар юноши, забытый им или намеренно оставленный. Император поднимает ткань, прохладным шёлком струящуюся в его руках, и касается её губами, вдыхая едва уловимый запах. — Я не позволю тебе уйти, — шепчет он в тишине комнаты.

***

      Наступил первый день Фестиваля. Дворцы божеств искусства с самого утра были наполнены суетой и хаосом готовящихся к своим выступлениям богинь. Сама Столица словно дрожала в нетерпении и ожидании предстоящего меропртиятия. И от одного лишь Павильона несчастий не доносилось ни слуху ни духу до самого позднего вечера, когда фонари на извилистых улицах зажглись, знаменуя скорейшее торжественное открытие.       — Вы видели старшего брата Луаня? — спросила Аоэда у подруг.       — Я не видела его с последней тренировки, — недоуменно переглянувшись с другими, произнела одна из девушек. — Не переживай, до нашего выступления ещё много времени. Не думаю, что он решит пропустить то, к чему мы так все долго готовились.       — Может быть с ним что-то случилось? — робко пробормотала другая девушка, точно сама испугавшаяся своих слов.       — Не думаю, что с таким как он может что-то случиться, — хмыкнула Аоэда, покачав головой. Но внутри себя она всё же немного переживала за ставшего близким другом Луаня.       С первой встречи её мнение лишь немного поменялось, дополнившись некоторыми фактами о его характере и привычках. Он никогда не лгал, что порой становилось причиной конфликтов с другими богинями, в конце концов не решавшимися выступать против Луаня из-за его порой поразительной уверенности в себе.       Сама Аоэда позволить такое себе не могла, будучи слишком зависимой от окружения. Старший брат же… Его совершенно не волновало то, что о нём могут подумать. Он говорил и делал, что хотел, не заботясь о том, что скажут другие.       Его столь… независимый характер не позволял налаживать связи с другими более важными на Небесах богами. Впрочем, насколько Аоэда поняла за это время, не то, чтобы Ци Луань как-то стремился к тому, чтобы обрасти полезными связями и подружиться с влиятельными божествами. Пусть у него и было всё, что нужно.       Вокруг них шумели и готовились к своим выступлениям другие богини, каждая из которых была особенно прекрасна, принарядившись для этого мероприятия.       Открытие Фестиваля в честь Парада планет ознаменовался ярким и оглушительным салютом, осветившим Столицу как днём. Прогремело несколько залпов, которые вспыхивали огнями в форме цветов, а затем зведопадом опадали на землю, вызывая восторженные крики впечатлительных божеств, запечатливших этот волнительный момент не только в памяти, но и в сердце.       Право первого выступления, конечно, принадлежало Дии, Верховной богине искусства.       Аоэда, наблюдаящая за её танцем, вызывающим трепетную дрожь благоговения перед чужим величием, слабо вздрогнула, когда позади неё прозвучал тихий, но неожиданный вскрик. Она обернулась, и облик великолепной Верховной померк на фоне остановившегося рядом с ними Луанем.       — С-старший брат? — выдохнула Аоэда.       — И я тоже рад вас всех видеть, — кивнул Луань, склоняя голову. — Хотел опоздать, чтобы не застать выступление нашей уважаемой Госпожи, но не рассчитал время.       С каждым движением его головы, с каждым его вздохом золотые украшения в его волосах, на его длинной шее, на его плечах и руках глухо позвякивали. Он выглядел невероятно. Тот Ци Луань, что обычно необрежно носил старую одежду с минимум элементов и украшений, сейчас настолько преобразился, что Аоэда и другие девушки не могли подобрать слов. Его наряд был непривычно ярким, насыщенным цветом и наполненным мелкими, ненавязчивыми узорами из золотых нитей.       Аккуратная, изящная корона в его волосах, а также другие, очень детализированные, качественные и явно не новые украшения не могли не натолкнуть на мысль о том, что всё это не было приобретено в период после становления божеством, а являлось, возможно даже, наследством. Наследством, раскрывающим величественную, но вместе с тем чувственную натуру Ци Луаня, выглядящим в этом несомненно очень дорогом наряде настолько естественно, насколько это было возможно.       До них донёсся шум толпы, хлопки и свист. Когда за кулисы зашла Дия, в сопровождении своих слуг, громогласные овации и восторженные крики продолжали звучать, не желая стихать. Выступление Верховной никого не оставило равнодушным, все были в полном восторге не столько от её танца, сколько от неё самой, довольно редко появляющейся на публике. Нельзя было отрицать то, что Дия была великолепна. Но, по мнению Луаня, она была красива так же, как ваза — прекрасна снаружи, но пуста внутри.       Они находились на некотором расстоянии от неё, так очередь для их выступления ещё не подошла. Но Дия, окинув толпу божеств, остановила свой взгляд на нём. Она самодовольно улыбнулась, словно одержала победу в соревновании, о котором Луань даже не знал. На что сам юноша приподнял бровь. Дия усмехнулась и ушла в сопровождении благоговейных шепотков.       — Она тебя не любит, — осторожно произнесла Аоэда.       — Что ж, хоть в чём-то мы сходимся с ней в мнениях, — хмыкнул Луань, золотые подвески на его руках зазвенели, когда он скрестил руки на груди. — Вы разогревались? — он взглянул на девушек, которые закивали. — Хорошо. Скоро наша очередь. Выступим и наконец-то забудем обо всем этом.       — Ты сразу уйдёшь? — робко произнесла Аоэда.       — М? — Луань моргнул, переведя на неё взгляд с выступающей группы на сцене, и покачал головой: — Нет, я останусь до завтрашнего дня.       — И на сколько ты уйдешь? Опять на пятьдесят лет?       — Больше нет. Раньше у меня были причины, вынудившие оставаться на земле столько времени, — Луань с лёгкой, немного грустной улыбкой коснулся золотого обода на своей шее. — Теперь этих причин нет.       — Старший брат, Аоэда, подошла наша очередь! — взволнованно воскликнула одна из девушек, подскочив на ноги и перебив Аоэду, собиравшуюся спросить, кто был этими «причинами».       Они вышли на сцену. Луань встал в середине и чуть впереди, спокойно и расслабленно глядя перед собой. Кто-то из толпы, лица которых не было видно из-за слепящих фонарей, восторженно воскликнул и просвистел, но на него тут же недовольно шикнули. Луань, дождавшись, когда возня музыканток позади него стихнет, вскинул свои руки над головой, за ним последовали другие танцовщицы.       В отличие от танца той же Дии, не несущего в себе никакого глубинного смысла, танец Луаня и его девочек имел сюжет. Расставание и воссоединение бога Марса, которым был Луань, и богини Венеры, которой стала Аоэда. Изначально роль Марса принадлежала другой богине, но когда Луань присоединился к группе, они с радостью передали эту роль ему. Луань двигался по сцене, безмолвно рассказывая с Аоэдой историю о любви двух богов, которые были вынуждены скрывать свои отношения, и только в день Парада планет они позволяли себе ненадолго забыться в страсти и нежности, на рассвете расставаясь вновь на тысячи лет.       Прижимаясь лбом к дрожащей в его руках Аоэде, Луань чувствовал, как его спину жжёт чей-то взгляд. Полный непонятных чувств, он был до того сильным, что ощущался неприятным зудом на коже. Это была Дия, думал Луань, подбрасывая девушку и ловя её в свои объятия, или кто-то из других богинь, с кем он успел повздорить за это время? Он не мог найти глядящего на него в толпе не только потому, что должен был смотреть только на Аоэду, но и потому, что свет фонарей на сцене мешал видеть чужие лица.       Когда Луань опускается на колени перед Аоэдой, а мелодия на фоне стонет от горя и отчаяния, разделённого между двумя возлюбленными, звучит гром, сотрясающий столицу.       А вслед за ним громкий, полный силы и гнева крик:       — Ци Луань! Грязный преступник!       Мелодия испуганно обрывается, погружая сцену в тревожно звеняющую тишину. Толпа, завороженно наблюдаящая за танцорами на сцене, обращает внимание на Крайоса, Верховного бога войны, остановившегося на некотором расстоянии от остальных, которые, уловив суть его слов, начинают шептаться.       Луань встаёт и ехидно, абсолютно бесстрашно говорит, глядя туда, откуда прозвучал крик:       — И в чём же моё преступление? Неужели оно стоило того, чтобы прерывать наше выступление?       — Как смеешь ты продолжать говорить в таком тоне после того, как обворовал Императорскую сокровищницу?!       Толпа взволнованно зашумела. Воровство в Столице не было редкостью, но обычно им промышляли слуги, которых сразу выгоняли. Но чтобы один из божеств?       — Ты предстанешь перед судом, — продолжает Крайос, и на сцену поднимается несколько богов войны.       — О чём ты говоришь, Крайос? — со своего места поднимается Император. Его голос немного успокаивает разбушевавшихся божеств. — Что было украдено?       — Священное копьё и ожерелье Богини Моря.       — И что это вообще такое? Я никогда даже не видел их, о каком воровстве может идти речь? — Луань, отмахнувшийся от рук Богов войны, сам спускается со сцены. Он по прежнему спокоен и несерьёзен, что читалось не только в расслабленной позе, но и насмешливых взглядах, которые он бросал что на Крайоса, что на стоящих рядом с ним божеств войны. — Даже если бы я и был тем, кто украл эти предметы, зачем они мне? Едва ли я смог бы их куда-то «сбыть», учитывая то, как забеспокоилась толпа, когда ты упомянул эти безделушки.       — Это не просто безделушки, Луань, — к ним подошёл Император. — Священное копьё принадлежало первому богу солнца. Это артефакт, который имеет большую ценность не только для нас, богов, но также и для столицы, ведь именно оно является оружием, способным разрушить её. Если копьё окажется не в тех руках, то Столица может оказаться в опасности.       — Удивительно, в таком случае, что столь важное и опасное оружие хранили как попало, раз его смог украть кто-то вроде меня, — иронично хмыкает Луань, скрестив руки на груди. — А ожерелье? Тоже какое-то оружие?       — Нет. Оно принадлежало моей жене, — спокойно выдыхает Император, и улыбка Луаня на мгновение вздрагивает. — Нам нужно познакомиться с доказательствами, — Владыка смотрит на Крайоса. — Я тоже не могу поверить в то, что Луань способен совершить подобное преступление.       — Конечно. Все доказательства в Сокровищнице, а сами артефакты в Павильоне несчастий. Куда бы вам хотелось бы отправиться в первую очередь?