Love or Oblivion

      Чёрный — универсальный цвет. Он идёт почти всем: строгий, стильный, статусный.       Но только не сегодня. Сегодня я ненавижу этот цвет.       Сегодня чёрный — траур. Моя скорбь. Моя утрата.       В груди дыра. Пустота.       Хочется сорвать с себя эти чёрные тряпки. Перестать держать лицо. Наплевать на приличия. Упасть на колени в рыхлую землю и завыть до хрипоты. Но горло стянул ком.       Я почти не двигаюсь. Стеклянным взглядом провожаю, как чёрная глянцевая крышка гроба медленно опускается в яму.       Этого он хотел? Такого конца желал? Спаситель хренов.       Когда я очнулась от шока и увидела лицо Кларенса, был только один вопрос:       — Где он?       Ответом стали потухшие глаза детектива. Лишь потом, в палате, я увидела Ларса, Дэмиана и Ласло.       Взгляд на младшего разбил последние осколки надежды. Он был слишком сломлен. И в ту же секунду моя жизнь оборвалась, оставив только пустую оболочку.       Рядом стояла Лекси — всхлипывала, ругала его сквозь слёзы, проклинала… и тут же шептала прощения.       Я лишь бросила на неё короткий взгляд и снова уставилась на гроб. Он почти скрылся под чёрной землёй. Такой же тёмной, как моя душа.       Лучше бы я осталась с ним там. Держала бы за руку. Задыхалась едким дымом.       Когда-то я ненавидела запах сигарет, особенно, когда он мог выкурить одну за другой. А сейчас отдала бы всё, лишь бы вдохнуть этот горький никотин, а не удушающий дым горящего Оазиса. И фыркнуть в ответ: «Это тебя когда-нибудь убьёт!»       Ошиблась.       Священник закончил речь. Люди подходили, бросали горсти земли, шептали прощальные слова. Ласло пришёл с матерью — она пыталась держаться, но красные глаза выдавали боль.       Следом подошёл Кларенс, что-то сказал. Ларс — с Дарко на поводке. Потом другие. Много. Долго. Слова тянулись, как пытка.       — Пошли, — тихо позвала Лекси, шмыгнув носом.       Ноги не слушались. Я переводила взгляд с ямы на фотографию.       Слишком широкая улыбка. Слишком светлая — как издёвка. Хотелось подойти и сорвать этот лучезарный снимок с подставки.       Его улыбка была, как вызов.       Но кому и что он доказал, если всё закончилось так? Зачем всё это?       Остаётся только память. Остаётся любить воспоминания. Обещания нужно сдерживать. Я пообещала любить всегда.       А я любила. Просто прятала чувства за ненавистью. Пока он не появился спустя десять лет на пороге моего дома.       — Мне нечего сказать, — глухо выдохнула я сквозь хрип. Глаза, на удивление, всё это время оставались сухими.       — Одно слово. Хоть пошли его на хрен. Но ты должна, — Лекси подтолкнула меня вперёд, и я нехотя сделала шаг.       Я подошла ближе. Каблуки тонули в сырой почве, словно земля не хотела меня отпускать.       Ветер дёрнул прядь волос, холод коснулся кожи, как будто сам день решил напомнить, что тепла больше не будет.       Я посмотрела на снимок. Он всё так же широко улыбался. Улыбка не исчезала, даже когда я хотела её ненавидеть. Она будто говорила: «Я ни о чем не жалею, кошка».       Где-то рядом кашлянул Кларенс. Ласло шмыгнул носом. Шорох одежды, тихие вздохи, редкое покашливание. Всё это вплеталось в общий фон.       Я не слышала ничего, кроме собственного сердца. Оно било медленно. Удар. Пауза. Будто и оно не видело смысла продолжать.       Гроб опустился до конца. Канаты дрогнули и скользнули вверх, оставив деревянную коробку в темноте. Мелькнул блеск лака.       Кто-то бросил горсть земли. Она упала с глухим звуком, который ударил в грудь сильнее, чем любые слова. Одна, вторая… и вот уже ритм стал ровным, почти механическим.       Лекси держала меня за руку. Её пальцы дрожали, но она не отпускала.       — Твоя очередь, — прошептала.       Я нагнулась, подняла пригоршню холодной, влажной земли. Она липла к ладони, как будто пыталась остаться со мной.       Слова застряли в горле. Всё казалось нереальным. Может, это сон? Или я сама умерла… и теперь обречена вариться в этом кошмаре, словно в заевшей петле времени.       Лекси аккуратно направила меня вперёд. Губы приоткрылись, но ни звука, ни внятной фразы — только пустота. Хотелось завыть, сорвать голос до крови. Но я держалась.       Внутри рой пираний рвал и без того израненное сердце.       Земля выскользнула из пальцев, ударила по крышке, и в этот момент я поняла: всё.       Воздух вокруг стал плотным, тяжёлым. Небо — ниже. Мир — тише.       А внутри меня остался только этот чёрный, вязкий вакуум, который уже ничем не заполнить.       Люди вокруг начали медленно расходиться. Кто-то клал цветы, кто-то просто стоял, шепча прощальные слова.       Я почти не слышала их голосов — только шелест шагов и мягкий, вязкий звук падающей земли.       Ласло ушёл вместе с матерью, Кларенс отвёл взгляд, словно боялся встретиться со мной глазами. Ларс держал Дарко, который тихо поскуливал, будто понимал.       Их фигуры постепенно таяли в серой дымке дождя, который начал моросить так незаметно, что я не успела понять, когда волосы намокли.       Лекси тоже отошла — кто-то позвал её, а я — осталась.       Передо мной — лаковая крышка гроба, присыпанная землей.       За спиной — пустота.       В груди — глухой чёрный колодец.       Я присела на корточки и провела пальцами по влажной от дождя земле. Холод мгновенно пробрался под кожу.       — Ты же обещал… — тихо, почти беззвучно.       Ответа не последовало. Только дождь становился сильнее, стирая с лица последние маски.       Я поднялась, но ноги будто приросли к земле. Ещё один взгляд на чёрную сырую землю — и я поняла, что ухожу отсюда не целой.       Часть меня останется здесь навсегда.       Я сделала шаг назад. Почва под ногами была мягкой, как будто готовая утянуть и меня следом. Ветер усилился, пригибая ветви, и, казалось, что весь мир скорбит вместе со мной.       Шум. Где-то за спиной — глухой, нарастающий, будто приближающаяся буря.       Я обернулась, но всё начало расплываться. Лица — размытые, фигуры — тёмные силуэты. Звуки нахлынули разом: звон металла, стук шагов, обрывки голосов. Дождь превратился в дробный стук капель о стекло…       Резкий толчок, и я вынырнула на поверхность.       Глаза распахнулись. Яркий свет полоснул по зрачкам, заставив зажмуриться от режущей боли. Я потянулась, чтобы прикрыть лицо, но что-то не дало пошевелиться. Тихий голос позвал меня. Чья-то фигура заслонила потолочный свет.       — Тихо-тихо. Не двигайся, а то катетер вырвешь.       Лишь когда взгляд сфокусировался, смогла разглядеть Кларенса:       — Где я? — сипло выдавила — кислородная маска глушила слова, превращая в едва различимый шёпот.       — В больнице, — сразу ответил Кларенс, тихо, но без колебаний. — Я позову медсестру.       Он нажал кнопку вызова, и спустя минуту в палату вошла молодая женщина в белом халате. Она уверенным шагом подошла к койке, на которой лежала я, и, кивнув Кларенсу, начала осмотр.       Сняв кислородную маску, медсестра отсоединила капельницу, но катетер не стала убирать, затем проверила пульс, посветила в глаза фонариком, приложила стетоскоп к груди — металлический холод пробрал до костей, и я невольно вздрогнула.       Кларенс молча стоял чуть поодаль, скрестив руки на груди. Его взгляд был пристальным, но в нём читалось нечто большее, чем простое беспокойство.       — Всё в порядке, — наконец сказала медсестра, записывая что-то в планшет. — Вам нужно отдохнуть, скоро зайдет доктор.       Она ушла так же быстро, как и появилась, а тишина, оставшаяся после, стала давящей.       — Как долго я?.. — мой голос был всё ещё хриплым, но теперь в нём звучала тревога.       Кларенс замешкался на секунду, затем медленно подошёл ближе.       — Ты… была без сознания почти трое суток.       — Фанатик? — тревога тут же затопила всё внутри.       — Об этом позже. Сейчас тебе нужно отдохнуть, а то пульс начнет шарашить как бешеный. Но ты точно в безопасности.       Кларенс придвинул стул к больничной койке и опустился рядом. Теперь я смогла разглядеть его как следует. Казалось, он не смыкал глаз все те двое суток, что я провела без сознания: покрасневшие глаза, глубокие тени под ними, волосы в полном беспорядке.       Хотелось спросить, как чувствует себя детектив, но горло сдавило, и глаза наполнились слезами, стоило вспомнить о Шейде.       — Что с?.. — голос сорвался, и я не смогла договорить.       Кларенс сразу понял, о ком я. Он тяжело вздохнул, и от этого ком в груди стал только плотнее, а слёзы сами скатились по щекам.       — Эй, тише… — он наклонился ближе и обхватил мою руку своей. — Живой. Он живой. Крепкий оказался. Врачи постарались, вытащили его с того света.       Я подняла взгляд на Кларенса сквозь пелену слёз, и его лицо расплылось, будто нарисованное на мокром стекле.       Я моргнула, пытаясь стереть пелену слёз, но картинка всё равно оставалась мутной.       — Он… в сознании? — спросила я, почти шёпотом.       Кларенс на долю секунды отвёл взгляд, глядя куда-то в сторону окна.       — Вчера был без… Как сегодня, ещё не успел узнать, — голос детектива прозвучал устало.       — Я должна его увидеть.       — Сейчас тебе нужно восстанавливаться, — в голосе Кларенса прозвучала жёсткая нотка, которой я раньше не слышала.       Моя рука всё ещё была в его ладони, но теперь это прикосновение ощущалось как удерживающее, а не утешающее.       Пришлось сдаться, потому что я почувствовала резкую усталость.       — Как ты? — спросила я, но тут же закашлялась — горло было словно набито песком. На языке по-прежнему ощущался привкус гари.       Кларенс отпустил мою руку, приподнял изголовье койки, и я оказалась в полусидячем положении. Следом он протянул мне стакан воды. Я сделала осторожный глоток, после ещё один. Стало значительно легче, но все же не до конца.       — Дико устал, — выдохнул детектив и откинулся на спинку стула.       В палате повисла тишина. Я, почти не моргая, смотрела на Кларенса. Он прикрыл глаза на несколько секунд, а когда открыл — криво усмехнулся.       — Тогда мне хотелось пристрелить рокера за то, что он сделал. Пристрелить за ту опасность, которой он, в первую очередь, подверг тебя. А сейчас мысль о том, что от «Оазиса» остались лишь пепел и обгорелые ошмётки, вызывает какое-то нездоровое удовлетворение.       Я безрадостно улыбнулась. Последнее, что помню, — Шейд прижимает к моему лицу маску и просит любить его всегда. Теперь он где-то в стенах этой больницы без сознания. Я не могу его увидеть, потому что сама слишком слаба.       — Это в его натуре. Бешеный сторожевой пёс.       Кларенс тяжело вздохнул и потер переносицу, будто хотел стереть нахлынувшие мысли.       — И усыпить жалко…       — Кларенс, — зло нахмурившись, посмотрела на детектива.       — Из-за него это всё. Последствия придётся долго разгребать, — он поднялся со стула и начал нервно ходить по палате.       В коридоре послышались споры. Мы с Кларенсом настороженно переглянулись. Голоса становились всё громче, и через мгновение в палату ворвался Шейд. В больничной одежде, с босыми ногами и горящими глазами — как у раззадоренного бойцовского пса, ничего не слышащего вокруг и идущего прямо к своей цели.       — Твою мать… — выругался Кларенс.       Я потеряла дар речи, увидев перед собой Шейда.       — Кошка… — произнёс он, не отрывая от меня тёмный взгляд.       На его пути встали доктор, медсестра и детектив. Доктор настойчиво уговаривал Шейда вернуться в палату, медсестра суетилась рядом. Кларенс попытался схватить Шейда за плечо, но тот с пугающей лёгкостью миновал преграду и подошёл ко мне.       — Шейд, какого чёрта ты творишь? — громко вмешался Кларенс.       Шейд резко развернулся к детективу и ткнул тому в грудь пальцем.       — Отвали, коп! Я должен был её увидеть.       — Ты совсем поехавший? Ещё вчера на коматозника был похож, а сегодня уже от медперсонала отбиваешься? Ты себя в могилу сведёшь быстрее, чем думаешь.       — Я готов хоть сейчас возле её койки сдохнуть! — Шейд повысил голос, и в палате повисла густая напряжённая тишина. — Главное — знать, что она жива и с ней всё в порядке. Док, дайте мне десять минут, и я обещаю вернуться в палату спокойно. Никто при этом не пострадает.       Медсестра ошарашенно округлила глаза. Похоже, таких буйных пациентов ей ещё не доводилось видеть. Доктор тяжело вздохнул и перевёл взгляд на Кларенса. Тот лишь удручённо покачал головой.       — Переть против него — гиблое дело, — Кларенс обратился к доктору. — Разве что вкачать в него лошадиную дозу успокоительного.       Шейд усмехнулся, скрестив руки на груди. Глаза медсестры метались от доктора к Кларенсу, затем к Шейду — и снова по кругу. У меня же от всего происходящего начало пульсировать в висках.       — Дайте нам немного времени, — тихо пробормотала я.       — Мисс Бёрнс, сейчас не самый подходящий момент. Да и вам, мистер, всё же придётся вернуться в палату, — доктор сначала посмотрел на меня, потом перевёл взгляд на Шейда. На его виске вздулась вена от нервного напряжения.       — Хер там! Либо по-хорошему, либо по-плохому. Вот только второй вариант вам точно не понравится.       Шейд приблизился к моей койке и опустился у ног.       Медсестра, похоже, решила действовать на опережение: направилась к двери, явно собираясь позвать охрану, но доктор остановил её:       — Мария.       Она замерла, едва коснувшись ручки.       — Теперь мне ясна эта упрямая борьба, — сказал доктор, обращаясь уже к Шейду. — На её свет вы шли?       Брови Кларенса взметнулись вверх, да и меня саму ошеломили слова доктора.       — Светит так ярко, что достанет даже до самой преисподней.       Доктор сделал тяжелый вдох. Похоже, он понял, что переть против такой напористости, — заведомо дурная затея. Да и привлекать внимание тоже не входило в его планы.       — Десять минут, — строго произнёс он и направился к выходу, позвав за собой медсестру.       Детектив остался в палате, но я явственно ощущала, как Шейд смотрит на него и ждёт, чтобы тот поскорее убрался и не отнимал драгоценное время.       — Кларенс, — тихо окликнула я.       Детектив всё понял, но его предупреждающий взгляд, обращённый к Шейду, стал ещё жёстче.       Только когда в палате остались мы с Шейдом, он повернулся ко мне, улыбнулся и заключил в крепкие объятия.       — Аккуратно, раздавишь, — приглушённо отозвалась я.       Шейд нехотя отпустил меня.       — Хлоэ… — он положил ладонь мне на щёку.       Я инстинктивно прижалась к его горячей руке, накрыв своей, затем стала пристально рассматривать Шейда. От меня не ускользнула его бледность, глубокие тени под глазами и ссадины, покрывающие скулы.       — Я боялась, что потеряла тебя… — голос дрогнул, а глаза тут же наполнились слезами.       — Тише, кошка. Я рядом. Видишь? Живой. Немного потрёпанный, но охренеть какой счастливый, — Шейд улыбнулся и забрался на мою койку, улёгшись на бок и заключив меня в объятия.       Я только сильнее всхлипнула и крепче прижалась к нему. Казалось, запах гари въелся в его кожу и волосы, да и на мне самой ещё оставались отголоски устроенного им пожара. Как долго это будет преследовать меня?..       — Сон был слишком натуралистичным, — прошептала я, уткнувшись носом в изгиб его шеи.       — Какой сон? — голос Шейда прозвучал глухо, с хрипотцой, будто где-то в глубине души.       Я отстранилась, чтобы посмотреть на него. Шейд вытер костяшками пальцев мои мокрые от слёз щёки. Его тёмно-карие глаза скользили по моему лицу, а между бровей пролегла напряжённая складка.       — Сон. Или… мой персональный ад. Но я… — голос дрогнул, пришлось сделать медленный вдох, чтобы хоть немного успокоиться. — Я была на твоих похоронах.       Слёзы не удалось сдержать. Шейд нахмурился сильнее. Чувствуя себя слабее, чем прежде, позволила эмоциям вырваться наружу.       — Я видела, как гроб опускается в землю. Слышала, как люди прощаются с тобой. Как Лекси плачет и ругает тебя. Как фотография, выбранная для прощания, будто насмехается надо мной… Потому что твоя улыбка на ней слишком широкая, — говорила быстро, сбивчиво.       Шейд резко встряхнул меня — взгляд стал суровым.       — Посмотри на меня.       Я растерянно уставилась на него.       — Видишь меня? Чувствуешь? Ощущаешь?       Получилось лишь неуверенно кивнуть.       — Я здесь, с тобой, кошка. И хрен кто нас разлучит. Даже сама смерть может соснуть.       Вымученно улыбнувшись, я коснулась лица Шейда: провела подушечками пальцев по шероховатому подбородку, скользнула выше, по скуле, и запустила руку в тёмные волосы.       — Я люблю тебя, дурак.       Шейд ухмыльнулся и притянул меня ближе. Его поцелуй был неожиданно нежным — настолько, что я замерла от удивления.       — Откровение за откровение?       Мои брови изумлённо взметнулись вверх.       — Похоже, я тоже побывал в своём персональном аду, — Шейд тяжело вздохнул и опустился на подушку, устремив взгляд в потолок.       Я затаилась, ожидая продолжения. Устроившись рядом, возле его бока, положила ладонь на широкую грудь и почувствовала, как под пальцами ритмично бьётся сердце Шейда — волновался.       — Это был дом. Одинокий, пустой… сплошная безнадёга.       Тишина окутала палату. Я не решалась нарушить этот хрупкий мостик откровенности. Шейд продолжил:       — Я сидел на крыльце. Уже вечерело. Смотрел перед собой, а мысли — только о тебе. Где ты? Что с тобой? Но что-то не пускало меня. Вырваться не мог. Вот и сидел, словно брошенный пёс на пороге дома. Потом заметил движение слева. Повернул голову — рядом кошка. Чёрная. Смотрит на меня серо-голубыми глазами. Пристально, с упрёком. Я хотел дотронуться, но она не далась: вся вздыбилась, зашипела. А я возьми да и назови её твоим именем. И знаешь что? Кошка успокоилась. Снова села рядом, хвостом чёрным туда-сюда водит — недовольно.       Шейд хмыкнул и посмотрел на меня.       — И вот мы сидим с ней рядом. Я — человек, которого держат на цепи собственные стены, и она — чёрная, с глазами, в которых будто твой взгляд, но не уходит. Только смотрит, как будто проверяет меня. И я подумал тогда: может, это и есть ты? Какая-то твоя частица, знак, что ты рядом.       Шейд замолчал, словно слова застряли в горле. Он провёл ладонью по лицу, медленно, будто стирая с него тень того видения.       — Смешно, да? — он усмехнулся безрадостно. — Человек разговаривает с кошкой и называет её твоим именем. Но, знаешь, в тот миг я впервые почувствовал, что не один. Что, может быть, у меня ещё есть шанс.       Он опустил глаза, замолчал, и в палате снова стало слышно только тиканье часов.       — Всё повторилось, снова и снова. Я — сидящий на пороге дома, и ты — в облике кошки. Но она не давалась: я не мог её коснуться. Шипела, била лапой. И вдруг откуда-то пришла строчка. Я сам не понимал, что когда-то так умел. Это как с памятью — теряешь её, а руки всё равно помнят. Вот и я тихо пропел: Remember when I tell you how much I love you. Кошка неожиданно подошла ближе и ткнулась мордой в мою руку. Блядь. Моё сердце в тот же момент пропустило удар.       Слёзы скатились по моим щекам. Шейд негромко запел с хрипотцой в голосе:

Hold these words, they’re always true.

Through the nights and through the days,

My heart will never drift away.

Remember when I tell you how much I love you…

      — Когда я закончил, кошка запрыгнула на колени, свернулась в комочек и замурчала. Я воспринял это как признание. И вдруг стало легко. Хорошо. Я не один. Потом очнулся уже в палате, сорвал с себя все трубки и провода — и к тебе, потому что никто больше не нужен.       Я заключила Шейда в крепкие объятия. Он тут же ответил, прижал к себе так сильно, что из лёгких выбило воздух.       — Спасибо, что поделился, — глухо прошептала я.       Стук в дверь прервал наше уединение. Я попыталась отстраниться, но Шейд не отпустил. Через несколько секунд в палату вошёл Кларенс.       — Время закончилось.       Шейд громко фыркнул, но всё же отпустил меня и уселся на койке, свесив ноги.       Кларенс и Шейд обменялись тяжёлыми взглядами.       — Прошло больше десяти минут, — резюмировал детектив.       — Какая щедрость, — усмехнулся Шейд и поднялся, но его тут же повело в сторону — Кларенс мгновенно подхватил его.       — Поэтому нужно соблюдать предписания врача.       Шейд попытался оттолкнуть Кларенса, но тот не позволил.       — Сядь. Я вызову медсестру с каталкой.       Шейд злобно сощурился, но подчинился, вновь опускаясь на край койки. Его дыхание было сбивчивым, в глазах мелькнуло раздражение, смешанное с усталостью.       — Я не инвалид! — процедил он сквозь зубы.       — Пока ещё нет, — хмуро отозвался Кларенс. — Но, если продолжишь упрямиться, добьёшься именно этого.       Я придвинулась ближе, коснулась плеча Шейда, стараясь удержать его от новой вспышки.       — Просто послушайся, — тихо сказала я. — Сейчас важно, чтобы ты восстановился.       Он бросил на меня взгляд — упрямый, обиженный, почти детский, но через мгновение опустил голову и шумно выдохнул.       — Ладно, кошка, — неохотно буркнул Шейд.       Кларенс дернул уголком губ, явно сомневаясь, но промолчал. Он подошел к двери и окликнул медсестру, та пообещала, что подойдёт через минуту.       Пока мы ждали, в палате царила тишина. Я гладила Шейда по спине, стараясь успокоить и его, и себя.       Медсестра появилась почти сразу и вкатила каталку.       — Прошу, — она посмотрела на Шейда.       Он одарил её хмурым взглядом, но всё же нехотя устроился на каталке.       — Ещё увидимся, — бросил он мне с подмигиванием.       Медсестра увезла его, и палата снова опустела.       Кларенс проводил Шейда тяжёлым взглядом, затем повернулся ко мне:       — Мне нужно уходить. Завтра увидимся.       — Хорошо, — я кивнула и снова легла на койку.       Усталость накатила внезапно, веки тяжело сомкнулись.       — До встречи, — тихо сказал Кларенс.       — До встречи, — прошептала я в полголоса.       Он убавил свет в палате и вышел, а я почти сразу провалилась в сон.       Сон не принес облегчения. Он оказался вязким, тревожным, будто кто-то затянул меня в густой туман. В нём не было чётких образов — только обрывки: быстрые тени, глухие голоса, чьи слова невозможно разобрать. Шорохи напоминали шёпот за спиной, а каждый шаг отдавался эхом, словно я брела по бесконечному коридору.       Проснувшись в поту, откинула с лица прилипшие волосы. Сделав медленный вдох, повернула голову направо. На тумбочке возле койки стояла бутылка воды. Я села, потянулась к ней и тут же взяла в руки. Открутив крышку, сделала несколько жадных глотков. Стало немного легче.       Закрутив крышку обратно, вернула бутылку на тумбочку. К моему сожалению, я не знала, где лежит телефон, а в палате, как назло, не было часов. Судя по темноте за окном и единственному источнику света — тусклому просвету из коридора — время уже перевалило за полночь. Так что все пациенты больницы погрузились в ночной сон.       Я понимала, что вряд ли усну в ближайшее время, поэтому осталась сидеть и принялась рассматривать палату — вернее, то, что удавалось разглядеть в тусклом просвете из коридора.       Взгляд сразу зацепился за букет цветов. Розовые кустовые розы. Почему я раньше их не заметила?       Захотелось подняться и рассмотреть поближе сочные бутоны, но побоялась: вдруг меня снова охватит слабость, и я свалюсь в обморок?..       В итоге так и осталась сидеть на койке, трусливо наблюдая за букетом.       И вдруг — мелькнула тень. Она заслонила цветы, тумбочку и часть стены. Я резко повернула голову, сердце ушло в пятки. Хотела вскрикнуть — но чья-то ладонь мгновенно сомкнулась на рте.       — Тихо, кошка, — низко прошептал Шейд.       Я застыла, не ожидая увидеть его так скоро. Он убрал ладонь, и глаза, привыкшие к тусклому свету, смогли разглядеть его наглую ухмылку.       — Если кто-то из персонала заметит, что твоя палата пуста, тебя скрутят и наденут смирительную рубашку.       — Я договорился, — Шейд расплылся в широкой улыбке.       — Что?.. Как?.. — я быстро заморгала.       Шейд по-хозяйски рухнул на мою койку и потянул меня за собой. Я хотела было возмутиться — страх, что прямо сейчас в палату ворвутся медбратья с охраной и скрутят его, был слишком реальным. Но уверенность, сияющая в тёмных глазах, заставила сдаться.       — Всё-таки быть рок-звездой и иметь особые привилегии — охеренно, — протянул он.       Я закатила глаза и положила ладонь ему на грудь.       — Кто же она?       Шейд тихо, низко рассмеялся.       — Всё-то ты знаешь, кошка, — он заправил прядь волос за ухо и другой рукой притянул ещё ближе к себе. — Медсестра. Оказалась на редкость сговорчивой. Смог уговорить её отвлечь дежурного, пока я прошмыгнул к тебе.       — И что же ты ей пообещал?       — Пустяк, — усмехнулся он. — Не хочу тратить отведенный час на болтовню.       — И что же ты собрался делать?       Многозначительная ухмылка тут же обрисовала его настрой и планы.       — Только не говори… — Шейд перебил меня, резко врезавшись в губы и настойчиво вторгаясь в рот.       Я тут же отстранилась, уперевшись ладонью в его плечо.       — Эй…       — Я же сказал: нам никто не помешает, — он снова потянулся за поцелуем, но я ещё сильнее воспротивилась.       — Нельзя быть настолько уверенным в совершенно незнакомом человеке. Нас могут услышать.       — Я не против твоих громких стонов, кошка, — дерзкая ухмылка окрасила красивое лицо.       И всё же шарм Шейда действовал на меня безотказно.       — Ты — чертово наваждение, — недовольно прошипела я.       — И ты меня любишь, — уверенно бросил он.       — В этом вся проблема.       — И я охренеть какой счастливый, что это именно ты, Хлоэ.       Рука Шейда скользнула под тонкую ткань больничной ночнушки. Движения были предельно точными и уверенными. Когда пальцы сжали грудь, играя с соском, мир вокруг растворился. Остался только он — слишком близкий, слишком реальный, слишком желанный.       Его прикосновения были словно электричество — они пробегали по коже, выжигая все мысли. Протест, страх, осторожность — всё растворилось в густой, тёплой волне желания, накатившей с головой. Я вцепилась пальцами в его плечо, не отталкивая, а напротив, притягивая к себе.       — Шейд… — имя сорвалось с губ стонущим шёпотом, когда нежные щипки сменились властным дразнящим кружением.       — Вот так, кошка, — дыхание обжигало шею, а свободная рука скользнула вниз по боку, задирая подол ночнушки. — Я сходил с ума без тебя.       Его губы вновь нашли мои. Теперь поцелуй был не яростным, а медленным, глубоким, пьянящим. Я отвечала с той же страстью, забыв о больничной койке, о возможных свидетелях, обо всём.       Горячая ладонь легла на бедро и неумолимо поползла выше. Всё внутри сжалось в сладком, мучительном предвкушении. Я выгнулась навстречу, без слов умоляя не медлить.       Вдруг из коридора донёсся скрип — будто шаги. Я мгновенно застыла. Шейд замер надо мной — напряжённый, как хищник, уловивший опасность.       Шаги приблизились и остановились прямо у двери. В щели ясно легла тень. Сердце заколотилось так громко, что, казалось, стук разносился по всей палате. Я вцепилась ногтями в спину Шейда, зажмурилась. Сейчас. Ещё миг — и свет щёлкнет, дверь распахнётся, и нас застанут спутанных, запыхавшихся, с его рукой под моей одеждой.       Но он не пошевелился. Лишь прижал сильнее, словно стараясь спрятать меня внутри себя.       Тень задержалась на вечность — и всё же двинулась дальше. Шаги стихли.       Я выдохнула так резко, что грудь содрогнулась. Адреналин обрушился слабостью в колени и локти.       — Видишь? Ничего не случилось, — прошептал Шейд, но в голосе впервые дрогнула едва заметная нотка тревоги.       — Я чуть не умерла от страха, — выдохнула я, всё ещё не в силах разжать пальцы.       — Но ведь не умерла. А значит, зря теряем время, — его тон снова стал самоуверенным, но движение, которым он скользнул к моей шее, было неожиданно нежным.       Его рука больше не встретила преград. Когда пальцы коснулись самого сокровенного, я вздрогнула и глухо застонала, закусив губу, чтобы не выдать нас. Мир сузился до вспышек под веками, шума крови в ушах и его умелых движений.       Он уверенно ласкал меня, каждый раз высекая новые искры. Потом одним рывком стянул с меня ночнушку и сбросил больничные вещи. Прохладный воздух полоснул кожу, но вскоре его тело согрело меня, прижимая в тесном пространстве койки — она жалобно заскрипела под нашими движениями, и от этого всё казалось опаснее — и слаще.       Он вошёл резко, властно, заставив вскрикнуть в смеси боли и блаженства. Я обвила его ногами, стараясь прижать ближе, глубже, раствориться в нём.       Его ритм был безжалостным, будто он хотел стереть этой близостью всю боль, страх и дни разлуки. Я отдавалась ему полностью, лишь тихо стонала в плечо, кусая губу, чтобы не выдать нас.       Когда волна накрыла, смыв всё, Шейд с силой прижал меня, заглушая стон поцелуем. Мы застыли так, словно единое целое, ловя дыхание в полумраке палаты.       — Ты… сумасшедший, — прошептала я первой. — Нас могли поймать.       Шейд тяжело перевёл дыхание, завалился на бок и сразу притянул меня ближе, прикрывая от холода.       — Но не поймали, — голос был хриплым, удовлетворённым. Ладонь лениво скользнула по моей спине. — И оно того стоило.       Я спрятала лицо в изгиб его шеи. Тело ныло приятной усталостью, отдаваясь эхом каждого его движения.       — Час уже почти прошёл? — спросила я, боясь услышать ответ.       — Почти, — он не стал лгать. — Но я ещё успею помочь тебе одеться… и прикинуться паинькой.       Я прижалась к нему крепче, стараясь запомнить каждую секунду. Мы ещё повалялись так: сцепленные, пока дыхание постепенно не стало ровнее. Потом Шейд осторожно поднялся, помог мне натянуть ночнушку, пригладил волосы. Его движения были непривычно бережными, и от этого внутри становилось ещё теплее.       — Готово, кошка, — сказал он тихо, глядя так пристально, что я снова залилась жаром.       Шейд натянул на себя свои вещи и встал напротив меня.       — Час почти вышел, — напомнил он. — Мне пора вернуться в палату, пока не хватились.       Я кивнула, хотя сердце болезненно сжалось. Отпускать его казалось невыносимым.       Перед тем как подняться, он наклонился и поцеловал меня в висок — неожиданно мягко, почти нежно.       — Я вернусь. Обещаю, — прошептал он.       Шейд исчез так же бесшумно, как и появился.       Я ещё долго сидела на койке, обнимая себя руками и стараясь унять дрожь. В груди боролись сразу два чувства — страх и пьянящее жгучее счастье.