Недочеловек-недомашина

Груз всей несвободы в день свежий и новый

Я выброшу к черту, я живу сейчас.

В рамках обязательств, в тисках обстоятельств,

Загнанные в угол терпим и молчим.

Кибертакси привезло их в центр, но практически сразу они ушли с площади в переулок. Маркус уверенно двигался вверх по улице, Саймон молча следовал за ним на полшага позади. Поворт, ещё один, и…

Когда мы были молоды! Сила юности….

ВЕЧЕР РАЗРЫВНОГО ДЖЕЙ-РОКА!

— Увидел, когда Элайджа отправил нас поискать приглянувшееся место в городе. Саймон с затаённым любопытством посмотрел Маркусу в глаза: — Почему не сказал? Маркус тихонько рассмеялся и коротко одарил его лукавым взглядом. — Научился врать, разумеется. Я вполне справляюсь с тем, чтобы выдавать более приемлемый ответ. Когда я жил с Карлом… В смысле, раньше, до демонстрации, он часто приводил меня в смятение странными вопросами: что ты думаешь, что чувствуешь, что тебе нравится и так далее. Я научился говорить об искусстве так, чтобы ему это нравилось, так что… то и сказал. Ты бы тоже научился говорить, что следует. Ты просто… Саймон, ты очень мало пожил. Ты не научился, и у тебя был крайне дерьмовый учитель, который уж точно не учить тебя хотел. Саймон кивнул, не зная, что должен говорить в ответ. Конечно, Маркус был прав во всём. Если посмотреть на ситуацию со стороны, Саймон и сам в первую очередь отметил бы, что у него был очень ограниченный опыт для того, чтобы строить выводы о себе самом или отказываться от жизни. Наверное, он просто оказался придавлен ответственностью, свалившейся на него вместе с секретом, которым он сам и являлся. Маленькая тайна создателя, открывшего суть жизни, как таковой... Он снова посмотрел на афишу и улыбнулся скопированной у Маркуса улыбкой. — Выключи распознание языка, — Маркус вопросительно на него взглянул. — Так будет интереснее. Они отстояли небольшую очередь на вход: пришли почти последними. Зал был битком, в нём кто-то совершенно неприкрыто курил, несмотря на запрет. Публика была разная, но чаще всего попадались или лица зрелого возраста, или совсем юные подростки, некоторым из которых, кажется, не было и восемнадцати. Саймон легко и спокойно изучал обстановку, определяя, за кем ему следует на всякий случай присматривать, когда Маркус внезапно наклонился к нему и сказал: — Ты не на работе. Расслабься. Здесь хороший, камерный клуб, тут часто проводят тематические встречи. То, что говорил Маркус, было правдой. Люди здоровались друг с другом, многие друг друга, кажется, хорошо знали. Он заметил несколько косплееров и людей с вычурным макияжем. Атмосфера была спокойная, дружелюбная, но… было трудно объяснить Маркусу, что, если Саймон не «работал», мгновенно начинал себя ощущать неуместным, лишним и даже как будто бы усталым. Ему было и любопытно понять, что это за место, и одновременно с тем, предложи ему Маркус уйти, он мгновенно развернётся и пойдёт прочь. Между ними втиснулся парень, пробирающийся сквозь толпу. — Ой, ごめんなさい. Они с Маркусом переглянулись и вдруг синхронно улыбнулись друг другу, как идиоты. Настроение стрелой метнулось вверх, тревога рассеялась. — Что он сказал? — по внутренней связи — Понятия не имею, — ответил Саймон с затаённым восторгом. — Что такое? — переспросил любопытно парень. — Что-то хорошее, надеюсь? Саймон кивнул, даря человеку улыбку, и тот беззаботно пожал плечами, продолжив протискиваться сквозь толпу с двумя пластмассовыми стаканчиками пива. Когда он исчез, они снова переглянулись и негромко рассмеялись сдавленным смехом. Сложно было объяснить, что в этом было такого весёлого. Скорее что-то абсурдное. Видел бы Элайджа сейчас Маркуса, который не смог понять по японски какую-то, вероятно, абсолютно элементарную фразу. Со сцены ушли техники и вернулись… на этот раз встав за инструменты. Разумеется, они их сами и настраивали. — こんにちは, друзья! Ну… Раз, два три, さあ行こう！ С первой ноты Саймон распознал песню: она считалась классической и находилась в его встроенной памяти. Он знал, какому она принадлежит аниме и какой группе, только вот ни слова не понял. Это было так странно… Он знал слова, но не понимал их значения. Маркус косился на него, взбудораженно улыбаясь. Интересно, было ли то же самое в его памяти? — Эй, ребята! Руки к небу! さぁ летите, 翼になれ! — пропел Саймон вместе с толпой, с весельем глядя Маркусу прямо в глаза. Его это привело в восторг: он рассмеялся, и смех его проглотила поющая вместе с Саймоном толпа. — Ты включил? — по внутренней связи. — Нет, она у меня в память вшита. — У тебя такой хороший японский! — закричала Саймону на ухо девочка, стоящая по левую сторону. Он посмотрел на неё с родительской лаской и тихо поблагодарил, внезапно вспомнив, что… Он ведь очень любит людей. Он совсем не хотел себя с ними идентифицировать, и его сильно выбила из колеи мысль о том, что он - шажок на пути к тому, чтобы люди стали бессмертными машинами… возможно, он и вовсе компиляция чьего-то сознания, какого-то человека, который жил и умер, разрешив Киберлайф использовать его личность для экспериментов… так же как и Маркус, не Маркус вовсе, а какой-то совсем другой человек, который когда-то жил и работал… Неважно. Маркус говорил верно, когда сказал, что ещё не решил, как он идентифицирует их вид. Почему то, что Элайджа сделал его скорее человеком, чем машиной, мешало ему считать себя кем-то, кем ему комфортно себя считать? Он любил людей так же, как люди любили собак. Они были для него чужими, далёкими и горячо любимыми инопланетянами, любимыми птицами орнитолога, которые могли убивать друг друга и ожесточенно бороться за свое место под солнцем, но орнитолог не вмешивался: такова воля живой природы. Сознание сделало Саймона внезапно настолько близким к людям, что он и забыл о том, что делает его на них совершенно не похожим. А он никогда не хотел на них походить. Пусть хотя бы на этот вечер Элайджа побудет для него не создателем, а просто человеком, который делает свои человеческие вещи, а Саймон… побудет влюблённым роботом на свидании. Он разрешит себе это всего один раз, только сегодня, потому что ему впервые в жизни стало весело. Завтра всё изменится, вернётся то, что было, но даже если Маркус и заблуждается на его счёт, даже если появление других андроидов и покажет ему, что Саймон не представляет для него никакого интереса, сейчас у них, кроме друг друга, нет никого. — Эта песня о… откуда мне знать, о чём она? Я ведь даже не знаю японского языка, — зал засмеялся, подхваченный харизматичным фронтменом. — Просто говорю слова, которые выучил, да и всё тут. Источники говорят, что это песня - о судьбе. Что ж, точно я знаю только то, что такова наша судьба - сыграть её. Раз, два, три, さあ行こう！ И эту песню он тоже идентифицировал мгновенно, однако, судя по всему, её вместе с ним идентифицировал весь зал. Подпевать начали с самого первого слова, так что Саймон тут же уставился на Маркуса, желая посмотреть на то, как он реагирует. Маркус просканировал толпу и посмотрел на Саймона острым, радостным взглядом, после чего начал петь вместе со всеми. — Загуглил, скачал, — по внутренней связи. — Правда это еще хуже, чем просто не понимать? Когда знаешь, но все равно не понимаешь. Саймону, на самом деле, наверное, впервые в жизни было приятно что-то не понимать, но знать в совершенстве. Это было глупое, абсурдное ощущение, но окрыляющее. — Гораздо лучше, чем размышлять и ничего не понимать про этого гандона Элайджу. Саймон вдруг рассмеялся в голос, согнувшись почти пополам, потрясенный тем, сколько маскулинности, нахальства, превосходства и одновременно голой исркенности было в голосе Маркуса. Он поднял на Маркуса пьяный взгляд: Маркус улыбался так, будто ему только что показали что-то волшебное. — Ты гопник! Маркус рассмеялся тоже, не потому, что шутка смешная. Натянутые нервы, электрические импульсы, в оптическом блоке сбоило… У них была истерика, у обоих. — Ну, да! Зато личность! И они начали смеяться снова. До того сильно, что Саймон сперва ощутил, как у него выступили слёзы, а затем, сильно позже того, как это произошло, что его трясёт. Он взглянул на Маркуса, который пытался петь сквозь смех, и ему вдруг захотелось… сделать глупость, которой он не должен был делать. Саймон отключил зрительный блок, поймал в темноте руку Маркуса, потянул на себя за рукав. Маркус сделал какое-то ловкое и быстрое движение, и Саймон ощутил тёплое дыхание на своём лице. Он держал почти нечеловеческое усилие, контролируя скин, диод полыхал алым под пластырем. Между ними было не более трёх миллиметров, Саймон замер, как изваяние, только мелко-мелко дрожал, вибрируя. Никто ничего не делал. Дыхание Маркуса скользнуло по его щеке, став ощутимо горячее, и он сказал: — Почему ты не смотришь? — на самое ухо, еле слышно. — У тебя взгляд расфокусированный. Как ему описать словами, что он на части развалится, если посмотрит? Маркус очень легко дарил ему касания: хватал за руки, обнимал, трогал за лицо, клеил пластыри, Саймон же… не прикоснулся к Маркусу ни единого раза. Для него это было чем-то примерно таким же запретным, как для человека снять бельё на людной улице. Он не мог позволить себе даже невинного касания, просто протянуть руку и прикоснуться, даже будто случайно. Что говорить о просьбе близости? — Ты же знаешь, я не могу так, — сказал Маркус таким шепотом, от которого у Саймона забарахлил еще и слуховой модуль. — Я ничего не буду делать, пока не получу согласие. Пока ты не посмотришь и не скажешь… Я не понимаю, нравится тебе это или нет. Саймон так растерялся, что вернул себе зрение, даже не подумав об этом. Он посмотрел на лицо Маркуса: не было видно ничего, кроме его глаз. Он был напряжен внутри, как струна, и говорил ему… правильные вещи. — Маркус, — Саймон сделал шаг назад, потрясенный чувством потери из-за того, что разорвал тесный контакт. Он голову ломал… несколько месяцев, почему рядом с Маркусом он начинал ощущать себя так, будто совсем себя не знает. Неясно, что именно Элайджа стер из его памяти, но, судя по всему, это оставило достаточный след для того, чтобы он готов был броситься под демонстрантов ради Маркуса еще сто сорок раз, готов был дьяволу продать душу, чтобы тот хоть раз его коснулся, но… не готов был об этом просить. — Почему ты не можешь сказать? Саймон начал паниковать. Он не был, совсем не был любителем откровенничать. Я люблю тебя нездоровой любовью, привязан к тебе, как собака, не помню даже, почему, но вероятнее всего, ничего особенного и не случилось, я просто ненормальный, сумасшедший робот, который ворует у тебя право на нормальную жизнь. На достойного, равного партнера. Это он должен был сказать? Или было достаточно просто того, что он скажет: — Я не "не могу сказать". Не знаю, что говорить. Я хочу… просто хочу. Мне без разницы, как ты можешь меня трогать, просто… Трогай. Что-то опасное, черное появилось во взгляде Маркуса. Он замер, а потом перевел взгляд на вокалиста, объявляющего о следующем кавере. Электрические нервы на пределе, Саймон смотрел на него, не моргая, держа спокойное лицо совершенно искусственно. Несколько секунд, как несколько часов, а потом Маркус что-то решил, или перестал что-то решать, схватил Саймона за руку и потащил через толпу.

***

Сперва это случилось в коридоре. Закрылась дверь, глухое ночное освещение выхватило остро сверкнувшие глаза Маркуса, и Саймон оказался у стенки. Он закрыл глаза, оглушенный шумом охлаждающего куллера. Сложная куртка не представляла из себя никакой проблемы для андроида совершенной линейки, а Саймон справлялся чуть хуже. Он привык от любых ярких ощущений прятаться за выключенным зрением, и теперь, когда он отчаянно хотел видеть, оптический блок барахлил. Касание рук к коже вызывало глитч, скин сбегал от прикосновений так, будто на жирную воду капали моющим средством. Совершенные руки рвали ткань. — Дай я, — шепнул Маркус ему на самое ухо, поцеловал оголившийся за ухом пластик, и Саймон закатил глаза, глухо ударившись затылком о стену. Цифровое безумие. Он был перевозбуждён, как накаченный наркотиками подросткок. Ад вышедших из-под контроля эмоций выворачивал чувствительность наизнанку. Саймон задышал ртом: куллер не справлялся с охлаждением. Вдоохи вышли электрическими, восьмибитными… — Ох, блять, — электрически ответил Маркус и поцеловал его в приоткрытый рот. Саймон оказался на столике, они целовались, пока Маркус тянул руки к спущенным штанам... в несколько грязных движений мир утих. Всё умолкло, исчезло, пропало. Всё, что видел Саймон теперь - ряд кода. Он, вернее, не видел его, он его читал, воспринимал, возможно, он из него состоял. Потом он перестал видеть и это, и случилось цунами. Тайфун, уносящий домик Элли из Канзаса, вырвал Саймона из глубины своего сознания, и он снова вдохнул: перегревшийся, как старый тостер, испачканный синтетической смазкой и ошеломлённый. Маркус смотрел на него, как животное. — Я ничего не понял, — сказал Саймон еле слышно. И тогда это случилось в гостиной. Маркус выпрямился, брутальный, маскулинный, показав Саймону абсолютно белый, сверкающий пластик, резину, металл… Нестройными волнами скин наплывал обратно на Маркуса, гипнотизируя, вот Саймон и поплёлся следом за Маркусом, как крыса за дудочником. Они оказались на диване: Саймон на спине, Маркус над ним. Оба молчали и бегали друг по другу острыми взглядами. Член стоял так, что становилось страшно: биокомпонент выдержит, а вот Саймон этого разрывающе-распирающего чувства - точно нет. У него мелко-мелко стучали зубы, потому что весь он слегка вибрировал. Куллер Маркуса… или его собственный шумел так, что он боялся ничего не услышать, если кто-то из них заговорит. Саймон протянул к Маркусу руку, будто к спасителю, и тот уложил в подставленную ладонь щеку. Скин снова уплыл там, где рука касалась лица, и где лицо касалось руки… Маркус развернул лицо, прикрыл глаза и поцеловал его ладонь. Саймон закатил глаза и выгнулся. — Разверни меня, — попросил он едва слышно. Голос вибрировал вместе со всем остальным телом. Маркус сверкнул белыми глазами, прищурился. Нежность сменилась похотью, и он без лишних слов выполнил всё, о чем Саймон попросил вслух и чего не озвучил. Мгновение, и он оказался впечатанным в диван лицом, и восьмибитно застонал, потерявшись в резких, амплитудных и абсолютно искусственно-одинаковых движениях, которые разорвали его сознание на части. Маркус схватил его за белый пластик плеча, придавил сильнее. Саймон приоткрыл рот, пытаясь одновременно начать дышать, чтобы не сгореть заживо, и стонать, хотя бы тихонько, чтобы не сойти с ума от сенсорной перегрузки. Другой рукой Маркус дотянулся до его члена, и их снова нашла темнота… А потом это произошло на кухне. Маркус развернул его обратно на спину, погладил везде, где дотянулся. Саймон приоткрыл глаза: ресницы дрожали, с ними дрожал образ Маркуса. Он ощущал себя во сне, в депривационной камере, с выдернутой наружу психикой, эмоциями-рецепторами, которые долго и мучительно корчились, будто опущенные в спирт пиявки, а теперь к ним медленно приходила долгожданная пьяная смерть… — Ты не сгоришь? — спросил Маркус. Саймон моргнул и постарался очнуться. Слова цеплялись за слова и уплывали. Он покачал головой отрицательно и потянулся к Маркусу, получив глубокий поцелуй. — Пойдём… пойдём. На кухне Саймон как в полусне открыл кран и засунул руки под ледяную воду, чтобы помочь себе остыть. Маркус, как модель более навороченная, лучше справлялся с перегревом. Саймон же ощущал себя старым компьютером, на котором открыли сотни вкладок и приложений, после чего перестали перезагружать и выключать. Биты перестали складываться в байты, каждое действие требовало паузы. Он всё ещё был заведён, но теперь у него было чувство, будто всё это происходит с каким-то другим андроидом, а он просто наблюдает за происходящим откуда-то глубоко из собственного сознания, как из кинотеатра. Постояв и подумав, Саймон повернулся к Маркусу. Глаза у него были бешеные, расфокусированные. Он держался лучше и выглядел бодрее, но взгляд… и стояк выдавал Саймону с потрохами всё, что требовалось знать о его состоянии. Красивый. Все андроиды были красивы, потому что у Элайджи не было никаких причин делать их внешность отталкивающей. У Саймона не было адекватного понятия красоты или эстетики. Для него Маркус был красив в каждом случае по-разному. Когда он стоял с ним в белом боксе для тестов, он был красив, потому что показывал, как можно быть непокорным даже будучи в рабстве программы. Когда Маркус заботился о Карле, он был красив, потому что показывал, как можно стать ради кого-то дорогого тем, кем не являешься и никогда не должен был являться, ничего не попросив взамен и не испытав ни капли сожаления. Когда Маркус говорил с толпой, он был красив, потому что показывал, как можно быть одновременно мягким и твердым, сочетать в себе суровость и теплоту. Когда он смеялся на концерте, он был красив, потому что показывал, как можно смеяться в лицо опасности, быть непосредственным и стойким даже когда завтра твоё существование может стать проблемным или оборваться… Сейчас Маркус был для него красив, потому что он смотрел на Саймона так, будто Саймон был красив для него. Простой, заурядный домашний помощник, говорящий пылесос, навороченная тириумная швабра, учтивый и молчаливый, улыбчивый и ненавязчивый, ординарный, но Маркус смотрел на него, как на равного. Саймон не понимал, почему, но он был влюблён и ничего не мог с собой поделать. Он не мог отделаться от мысли, что при наличии альтернатив Маркус бы не выбрал его. Он не мог отделаться от мысли, что Саймон просто попался под руку девиации Маркуса. Он не мог перестать думать о том, что страшная, липкая похоть и трепет, которые владели Саймоном, заразили его, потому что трудно сопротивляться кому-то, кто ведет себя, как оголенный провод, кого трясет от одной мысли о физическом контакте… но он стоял перед ним, расправив плечи, как спустившийся с небес ангел, так что Саймон выключил кран, закрыл глаза и опустился перед ним на колени. Маркус длинно выдохнул сквозь зубы, когда получил первый поцелуй в живот. Скин убегал напуганными муравьями из-под поцелуя Саймона, меняя текстуру. Так, как целуют перстень короля, Саймон целовал панели, резинопластиковые гибкие детали соединения. Он целовал силикон мышц, выступающих там, где панели мешали бы движению. Когд ты андроид, без разницы, какое отверстие в теле взаимодействует с членом. Особенно, если речь идёт о другом андроиде. Разница была разве что в психологическом ощущении. Он не анализировал в себе тягу к тому, чтобы быть жёстоко вдолбленным в диван, не анализировал и то, почему наличие члена Маркуса у себя во рту было таким же одуряющим, как его улыбка… Это всё ощущалось, как позволение и роскошь, к которой он получил доступ по ошибке. Маркус гладил его по голове, и он мурлыкал, и часто мелко вибрировал, уже не потому, что его разрывало на части от отупляющей потребности быть выебанным, а потому, что он занимался какой-то пошлейшей медитацией, и каждой клеткой своего тела желал быть источником удовольствия, разных сенсорных ощущений… — Саймон… — Маркус не обращался к нему, просто произнес его имя. Если бы и обращался, достучаться до Саймона, который превратился в метроном движений, каждое из которых идеально повторяло прежнее, было бы крайне затруднительно. — Стой, подожди. Он взял его лицо в руки и отстранил. — Я не хочу, чтобы это происходило здесь. Я привёл тебя сюда, чтобы ты не перегрелся. Пойдём, пожалуйста. И, наконец, это произошло в спальне. Там Маркус посадил его на кровать, потом поцеловал. Потом они оба легли и Маркус вошёл в него, повторив ту же скорость и частоту движений, какие использовал Саймон, пребывая на кухне в трансе. Что-то в этой медленной и однообразной амплитуде, в идеально повторяющих друг друга движениях было такого, что окончательно опрокинуло Саймона прочь из реального мира. Он не был больше способен говорить, целоваться, гладить Маркуса, думать о себе или о завтрашнем дне, только плавать в мягкой темноте своего сознания… А потом Маркус сказал: — Можно я покажу тебе? У него дрожал голос: так, как он дрожит, когда встречаешь самый прекрасный рассвет в своей жизни или провожаешь из неё кого-то, кто научил тебя чему-то сакральному. Саймон приоткрыл глаза и опять увидел, как он на него смотрит. От этого взгляда внутри него что-то оттаивало: в первую очередь по отношению к себе. Саймон кивнул и протянул руку к виску Маркуса, погладив пазу от диода и запрашивая разрешение на коннект… Когда он открыл глаза, он посмотрел на себя самого глазами Маркуса. Скин больше не сползал с него, но рябил волнами, как вода, полная люцефириновых червячков. И вдруг он почувствовал это не глазами, а сердцем. У андроидов не было понятия о красоте или эстетике, хотя, безусловно, у них были предпочтения. Они не могли мыслить категорией красоты даже с точки зрения биологии: их сексуальное поведение было исключительно эмоциональным и не содержало в себе и толики того, что формирует привлекательность особи для тех, кто слеплен из органики. Маркус видел Саймона, но этот пронзительный взгляд проходил через барьер его внешности: через стеклянную синеву глаз, через блики солнца на волосах, о которых Маркус помнил и думал, когда смотрел на него прямо сейчас… Сейчас Саймон был красив для него, потому что был оголённым проводом, потому что показал, как сильно можно чего-то хотеть и как можно этому отдаваться. А еще Саймон был красив для него, потому что умел относиться к вещам с безэмоциональностью исследователя, был реалистом и умел на любые вещи смотреть с самых разных точек зрения. Саймон был красив для него, потому что анализировал всё, что попадалось под руку. Маркус любил тех, кто умеет думать и чувствовать вещи, и поэтому, Саймон был для него красив. Саймон был красив для него, потому что его тянуло ко всем сторонам жизни, в том числе, к самым тёмным. Саймон будоражил и восхищал Маркуса, потому что был бесстрашным и готов был легко встречаться со смертью. Маркус считал, что Саймон нестандартно мыслил, и поэтому он был для него красив. Маркус хотел научиться видеть притяжение в разрухе так, как умел это делать Саймон, потому что ему казалось, что так он лучше сможет понять жизнь. Маркус любил Саймона за многозадачность, за человеколюбие и за умение поддерживать без лести. Он любил Саймона, потому что тот мог высказать альтернативную точку зрения, не оспаривая то, что говорил собеседник. Маркус любил Саймона, потому что Саймон любил людей и животных. Он любил Саймона, потому что видел в нём силу и стойкость ежедневно открывать глаза напротив черной змеи с разинутой пастью, и эта мысль была вовсе не о картине в кабинете создателя… Маркус любил Саймона, потому что видел в нём того, с кем хотел бы идти по жизни бок о бок, и не имеет значения, какой у этой жизни будет сценарий и сколько она продлится. Саймон поднял брови и выражение его лица стало жалобным. Глазами Маркуса он увидел, как плачет, а сердцем почувствовал, как внутри Маркуса щемит от нежности и облегчения тириумный насос. Это не было сексом, это было экзорцизмом, уничтожившим в Саймоне всё дерьмо, которого он успел набраться от создателя за короткий месяц жизни. Он вдохнул глубоко и свободно, будто кто-то убрал из его горла параллоновую губку, закрыл глаза и не осталось больше ничего, кроме любви: а чья она, понять было уже невозможно. — Ты просто очень мало жил, Саймон. И мы мало друг друга знаем, но, — Маркус обнял его, разрывая связь. — Даже если сейчас ты не ценишь жизнь, которая у тебя есть, и не понимаешь, что чувствуешь, почему ты думаешь, что так будет всегда? Саймон обнял его в ответ, ощущая, как трещат от напряжения синтетические волокна мышц. Ему было страшно верить... но он очень этого хотел.