Лето, в которое мы вернулись

      Tempo presente.       Старенькая regionale плелась, кажется, целую вечность, покачиваясь на стыках рельсов, убаюкивая пассажиров монотонным стуком. Но вот состав проскрежетал в последний раз и замер, выдыхая облако горячего пара на пыльную платформу. Ливия, потянув за ручку тяжелого чемодана, шагнула из тени вагона прямо в вибрирующую стену зноя. Её ударило по всем фронтам: настоянный на сухих травах воздух; слепящее солнце, мгновенно заставившее прищуриться; и всепроникающий стрекот цикад, который был главным саундтреком её детства.       Милан остался позади, в другой, параллельной вселенной — город из стекла и вежливых, пустых улыбок. Город, который обещал ей всё, а в итоге выпил до дна, оставив внутри только разочарование от её «творческого кризиса». Она сбежала. Сбежала, как делала это в детстве, когда разбивала мячом соседское окно, — домой, под крыло родителей, где всё было просто и понятно. Пока она тащила чемодан по растрескавшейся брусчатке, её окутывала знакомая дремотная тишина сиесты. Городок, казалось, совсем не изменился. Те же выгоревшие на солнце persiane на окнах, плотно закрытые до вечера. Те же герани в терракотовых горшках, которую с маниакальным упорством высаживала синьора Бьянки. Тот же запах разогретой смолы от сосен-пиний на углу улицы, ведущей к дому.       Она не стала заходить домой, зная, что он будет пуст, поэтому просто свернула к мастерской отца, к которой вела соседняя дорожка.       Гараж, вечно пахнущий бензином и чем-то неуловимо-уютным, встретил её спасительной тенью. Джузеппе Россини, её отец, стоял, склонившись над разобранным мотором старенького Vespa. Он был в неизменном синем комбинезоне, а седые вихры топорщились во все стороны.       — Eccola! — прогремел он, заметив её тень, и распахнул объятия.       Ливия уткнулась носом в его плечо, вдыхая знакомый запах. Его грубые ладони, в вечно въевшейся смазке, легли ей на спину, и она почувствовала, как тугой узел напряжения, который она везла с собой из Милана, начал понемногу ослабевать.       — Ну, как ты, passerotto? — он отстранился, внимательно вглядываясь в её лицо. — Выглядишь бледной. Милан из тебя все соки выжал, да?       — Что-то вроде того, пап, — она устало улыбнулась. — Жара у вас адская.       — Это Эмилия-Романья, детка, — хмыкнул он, протягивая ей бутылку с водой, стоявшую на верстаке. — Здесь либо жарко, либо туман. Рад, что ты дома.       — Я тоже. А мама где?       — А где ей быть? — Джузеппе махнул рукой в сторону центра. — В Rossini, конечно. Я тебе говорил, дела идут отлично. Она не смогла найти замену на эти недели, Джизелла опять что-то придумала. Так что твоя помощь ей будет очень кстати. Она тебя ждет.       Ливия кивнула. Именно на это она и рассчитывала. Работа в кафе была идеальным прикрытием для её побега: физическая усталость, которая прогоняет дурные мысли, и постоянный гул голосов, который заглушает внутренний беспорядок. Она оставила чемодан у отца, попросив того закинуть его в дом, и пошла через пьяццу. Чем ближе она подходила, тем громче становилась жизнь. Слышался смех с террасы соседнего бара, звонкий гул мопедов и плеск воды в старом фонтане. А потом, ещё до того, как она увидела вывеску, её накрыло ароматом крепкого, как поцелуй, эспрессо, жжёного сахара и чего-то неуловимо-пряного — базилик, который её мать, Элена, всегда высаживала в огромных горшках у входа.       Дверь в Caffè Rossini открылась со знакомым ей звуком мелодичного звоночка, который Джузеппе не любил всей душой. Внутри царил благословенный хаос, состоящий из грохота посуды, шипения кофемашины, и гула голосов, отражающийся от высоких сводчатых потолков. Вся посадка в кафе была заполнена, так что Ливии пришлось примостить свою сумку в углу, довольствуясь малым. За стойкой, вся в мыле, металась её мать, пытаясь одновременно принимать заказ, делать капучино и отсчитывать сдачу.       — …и два корнетто крема! Сию минуту, Ланцо!       — Ливия! Bentornata! — крикнул ей синьор Петри, старый булочник, сидевший у окна.       — Ciao, синьор Петри! Да, наконец! — улыбнулась она, пробираясь к стойке.       Элена Россини обернулась на её голос. Её лицо было раскрасневшимся от жара эспрессо-машины, а тёмные кудри выбились из пучка, но глаза, как только нашли свою единственную дочь в поле зрения, засияли пуще прежнего.       — Наконец-то! — выдохнула она, не переставая взбивать молоко, и тут же перехватила дочь, притянув к себе для крепкого поцелуя. Она пахла ванилью, лимонной цедрой и кофе. — Я уж думала, ты совсем в свою столицу моды вросла.       — Я тоже скучала, мам, — пробормотала Ливия, обнимая её в ответ.       — Бросай сумку и мой руки. У меня полный завал, — Элена кивнула на раковину за стойкой. — Эта дурында Джизелла сломала ноготь и взяла больничный. Ноготь! Можешь себе представить? А у нас самый час-пик.       Давно же Ливия не смеялась так по-настоящему и легко. Можно было сказать, что искренняя улыбка сама тронула её губы впервые за последний год, который она безвылазно провела в Милане. Она скинула сумку, подхватила с крючка знакомый бежевый фартук и завязала его на талии.       — Что делать, capo?       — Два эспрессо на третий столик, и отнеси синьору Петри его выпечку, пока он не начал ворчать, что она остыла, — скомандовала Элена, и взгляд её снова смягчился, как только коснулся дочери. — Я так рада, что ты дома, tesoro.       Ливия подхватила поднос, действуя по инерции. Привычные движения вернулись сами собой, будто и не было этих семи лет в Милане. Она лавировала между столиками, улыбалась соседям, которые знали её с тех пор, как она бегала здесь под столами, и отвечала на вопросы о своей «важной» работе. Она была дома. И в этой суете, в запахах кофе и базилика, она на мгновение почувствовала себя абсолютно счастливой.       Час-пик схлынул так же внезапно, как и начался, уступив место золотистой тишине позднего вечера. Последние посетители, допив свой макиато и обменявшись с Эленой последними новостями, растворились в густеющих сумерках. Шипение кофемашины смолкло, оставляя после себя лишь тихий гул холодильника с десертами.       — Ну всё, tesoro, я побежала, — Элена сдёрнула фартук, вешая его на крючок. — Если я сейчас не поставлю рагу, твой отец съест меня вместо праздничного ужина. Ты уверена, что справишься тут одна?       Ливия, протиравшая до блеска никелированную поверхность стойки, кивнула, не оборачиваясь.       — Мам, я справлялась с этим с пятнадцати лет. Иди, готовь свой ужин. Я закроюсь через полчаса, как только закончу.       — Ты совсем ничего не ела! — всплеснула руками Элена, её взгляд тут же наполнился материнской тревогой.       — Я выпила три капучино. Во мне сейчас больше кофеина, чем крови, — усмехнулась Ливия. — Всё в порядке. Давай, давай. Иди.       Элена ещё мгновение колебалась, окинув дочь внимательным взглядом, будто пытаясь прочесть всё, что скрывалось за этой усталой улыбкой, но она была слишком мудрой женщиной, чтобы давить. Вместо этого она просто подошла и поцеловала Ливию в макушку.       — Хорошо, что ты дома, Ливи. Мы все очень по тебе скучали, дорогая.       Она ушла, и колокольчик над дверью издал прощальный звон. Ливия осталась одна.       Тишина, к которой она так стремилась в Милане, теперь обрушилась на неё всей своей тяжестью. Здесь, в пустом кафе, она ощущалась иначе. Она двигалась на автомате: споласкивала молочники, вытряхивала фильтры, переставляла чашки. А в голове крутился калейдоскоп из событий её жизни: вот она, Ливия Россини, двадцать три года, подающий надежды дизайнер, сбежавший из столицы моды, потому что больше не может нарисовать ни единого эскиза. Снова моет чашки в кафе своей матери, в городе, из которого так отчаянно рвалась. Ирония была настолько горькой, что на языке стоял привкус пережжённого кофе.       Солнце окончательно скрывалось за горизонтом и его последние тёплые лучи косо падали через витрину, ложась длинными прямоугольниками на плитку пола. Пылинки, потревоженные её ходьбой, лениво танцевали в этих столпах света. Было красиво. Это даже напомнило ей о той вечной красоте, которую она совсем забыла в суете своих миланских дедлайнов. Ливия остановилась, прислонившись бедром к стойке, и просто смотрела, как угасает день, и как тени становятся длиннее и синее.       Мелодичный звон колокольчика выдернул её из собственных мыслей, возвращая в реальность. Но силуэт, заполнивший проём, не был похож на опоздавшего туриста. Он стоял там долю секунды, в тени аркады напротив, наблюдая, как Элена уходит. Он ждал, пока она останется одна. Ливия вздрогнула и инстинктивно подняла голову, уже готовя дежурную, вежливую фразу: «Mi scusi, stiamo chiudendo…». Но так и не смогла что-либо ответить, потому что слова застряли в горле.       Силуэт был слишком высоким и широким в плечах. Солнце било ему в спину, превращая его в тёмную фигуру, но, когда он шагнул внутрь, в тёплую тень кафе, у Ливии на секунду перехватило дыхание.       Этот парень был другим. Семь лет превратили долговязого, угловатого подростка в мужчину. Тёмные волосы, раньше вечно взъерошенные, как у воробья, теперь были аккуратно подстрижены. На нём была тёмно-синяя футболка с лаконичным, до боли знакомым логотипом — трёхлучевая звезда. Под тонкой тканью угадывались мышцы, которых раньше и в помине не было. Но когда он поднял на неё глаза, Ливия увидела, что ошиблась. Он не был другим. Взгляд был тем же самым — упрямый, тяжёлый, смотрящий исподлобья, будто он всё ещё был готов к драке за футбольный мяч на их старой улице.       Кими Антонелли.       В её кафе.       Как удивительно время меняет воспоминания и людей. В её голове он всё ещё был мальчишкой, который учил её кататься на своём стареньком мопеде, и шестнадцатилетним подростком, который неуклюже курил за гаражами и смотрел на неё так, что у неё потели ладони. А теперь перед ней стоял пилот Формулы-1, восходящая звезда автоспорта, человек с плакатов в комнате её младшего кузена. И оба этих образа никак не хотели склеиваться в одного человека.       Кими молчал, продолжая пристально рассматривать её.       — Non sei cambiata, — наконец произнёс он. Голос был ниже, с лёгкой хрипотцой, но интонация осталась прежней.       У Ливии вспыхнули щёки, да так, что ей захотелось крикнуть: «Я изменилась! Я семь лет прожила в Милане! Я больше не та девчонка, которая лазала с тобой по крышам!», но вместо этого она почувствовала, как губы сами собой растягиваются в натянутую улыбку, которую она отработала на тысячах миланских клиентов.       — Привет, Кими, — её собственный голос прозвучал слишком высоко, выдавая неестественные ноты. — Какая… встреча. Мы вообще-то уже закрываемся, но… Тебе что-нибудь сделать?       Он медленно подошёл к стойке, бросив взгляд на пустые витрины. От него пахло чем-то дорогим и сложным — ноты бергамота и, кажется, сандала. Ничего общего с запахом мыла и пыли, который Ливия помнила.              — Один эспрессо, пожалуйста.       Ливия кивнула, отворачиваясь к машине. Её руки, которые только что были абсолютно спокойными, предательски дрогнули и стали ватными. Его пристальный взгляд прямо ей в спину заставлял нервничать, пока она засыпала кофе и темперовала его с силой, чуть большей, чем требовалось. Через мгновение перед Кими уже стояла крошечная белая чашка на блюдце, которую Ливия поставила слишком резко, да так, что та звякнула.       — Евро, — сказала она, не глядя на него.       Кими, пошарив в кармане джинсов, протянул монету в два евро. И когда она потянулась, чтобы забрать её, их пальцы на мгновение встретились. От кончиков её пальцев вверх по руке прошёлся физический разряд, заставив сердце споткнуться и больно ударить в рёбра. Их пальцы встретились всего на долю секунды, но этого хватило, чтобы в её памяти пронеслись те мгновения, которые она хранила с особой теплотой: его тёплая ладонь, тянущая её на крышу, его рука, перехватившая её запястье во время ссоры, сбитые коленки, вкус украденной черешни.       Ливия резко отдёрнула руку, из-за чего монета упала на стойку и покатилась на пол.       — Прости, — пробормотала она, чувствуя, как кровь с удвоенной силой прилила к лицу.       Кими молча поднял монету и положил её на блюдце.       — Сдачи не нужно.       Он взял чашку и, не отходя от стойки, выпил эспрессо одним глотком, как делал её отец. Так же, как она видела в детстве.       — Мама сказала, ты вернулся, — Ливия судорожно пыталась заполнить неловкость, натирая несуществующее пятно на стойке. — Вернулся, чтобы повидаться с семьёй и друзьями, да?       — Да, у меня летний перерыв, — Кими поставил пустую чашку на стойку, делая глоток воды из стакана. — У меня пара недель до Спа.       — Ясно.       Он окинул взглядом пустое кафе, и Ливия могла поклясться, что его губы тронула тень улыбки, когда он заметил тот самый столик в углу, но она тут же исчезла, будто ей привиделось.       — Здесь всё по-старому.       — А ты — нет, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.       Кими снова перевёл изучающий взгляд прямо на неё. Потом посмотрел на логотип Mercedes на своей груди, будто только что его заметил.       — Наверное, — он пожал плечами. — Ciao, Ливия.       — Ciao, Кими.       Колокольчик на двери звякнул в последний раз, когда он вышел из кафе их семьи. Ливия осталась стоять, вцепившись в тряпку, как в спасательный жилет. Не то, чтобы она не ожидала их встречи, но не думала, что это произойдёт так скоро. Воздух, казалось, всё ещё вибрировал от его присутствия. Она медленно подняла руку и посмотрела на кончики пальцев, которых он коснулся.       — Siamo nella merda…

***

      Утро субботы обрушилось на Ливию назойливым гулом жизни, к которому она, отвыкшая, оказалась совершенно не готова. Вчерашний день — встреча, касание пальцев, этот короткий, выбивший почву из-под ног диалог — оставил её в состоянии странного оцепенения. Она спала урывками, проваливаясь в беспокойные сны, где гул гоночного мотора смешивался со звоном кофейных чашек, а рука Кими, вместо того чтобы отдёрнуться, вдруг крепко сжимала её ладонь.       Она спустилась на кухню, надеясь на тишину и крепкий кофе, но её встретила Элена, уже одетая, с большой плетёной корзиной в руках.       — Andiamo, Ливи, — бодро объявила она. — Продукты сами себя не купят. Мне нужны лучшие персики для crostata, а ты знаешь, что после девяти у Франко остаётся один мусор.       Ливия издала стон, который можно было принять за согласие. Субботний mercato, про который она и забыла. В Милане она ходила в супермаркеты, где фрукты лежали под лампами, а люди в основном молчали. Здесь же рынок был не просто местом для покупок, а еженедельным съездом. Некий парламент, суд и театр в одном лице. Эпицентр социальной жизни, которого она сейчас инстинктивно желала избежать. Но спорить с Эларой, вознамерившейся купить «лучшие персики», было бесполезно.       Полосатые тенты всех оттенков красного, жёлтого и зелёного натянулись над рядами, создавая лоскутное одеяло тени. Воздух был почти осязаемым, сплетённым из сотен запахов: резкого, солёного духа прошутто, сладкой пыльцы перезрелых дынь, металлического запаха свежей рыбы на льду и, конечно, землистого аромата овощей, которые ещё час назад были на грядке.       — Signora! I carciofi! Guardi che belli! — кричал морщинистый мужчина в фартуке, потрясая связкой молодых артишоков.       — Tre chili di pesche! Le migliori! — вторила ему женщина из-за горы персиков, каждый из которых светился, как маленькое закатное солнце.       Элена была в своей стихии. Она решительно и уверенно шла через толпу, кивая знакомым, останавливаясь, чтобы пощупать помидор или поторговаться из-за цены на базилик. Ливия плелась за ней, чувствуя себя неуместно. На ней были простые льняные брюки и белая футболка, но даже этот наряд, такой обычный для Милана, здесь казался «столичным». Она ощущала на себе множество чужих взглядов.       — La figlia di Elara. Quella di Milano.       Каждое «Ciao, Ливия! Bentornata!» было искренним, но за ним следовал оценивающий взгляд. Они смотрели, выросла ли она, похорошела ли, не стала ли слишком высокомерной.       «Интересно, — вяло подумала Ливия, уворачиваясь от тележки, гружёной сырными головами, — они уже знают, что он тоже здесь?»       Конечно, знают. В этом городе новости распространялись быстрее, чем вирус гриппа. Вчерашнее появление Кими в кафе наверняка уже стало темой номер один. Её неловкость усилилась, превращаясь в почти физический дискомфорт. Ей казалось, что у неё на лбу написано: «Вчера столкнулась с Антонелли».       — …и вот, представляешь, Ливия, она сломала ноготь!       Они остановились у лотка с оливками, и к ним, как мотылёк на огонь, подлетела синьора Бьянки. Она была главной городской gazzetta, маленькой, юркой женщиной с острыми глазками-буравчиками и причёской, которая не менялась с восьмидесятых.       — Ciao, Элена! Ciao, tesoro! — её взгляд впился в Ливию, моментально сканируя её с ног до головы. Взгляд задержался на её кожаных сандалиях, явно купленных не в местной лавке, и одобрительно хмыкнула. — Милан идёт тебе на пользу! Выглядишь как с картинки.       — Grazie, синьора Бьянки, — вежливо улыбнулась Ливия.       — Ох, да что там! — отмахнулась та, не сводя с неё глаз, но тут же понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Ты слышала про Джизеллу, дочь пекаря? Poverina! Какая трагедия!       — Да, такая бедняжка, синьора Бьянки. Трагедия века, — Элена с видом знатока выбирала крупные зелёные оливки.       — Она сломала ноготь! — трагически выдохнула синьора Бьянки. — Да-да! Тот самый, акриловый, за который она отдала сорок евро! Прямо на ступеньках перед своим домом. Споткнулась! Говорят, кричала так, что слышно было на набережной.       Ливия едва сдержала улыбку. Вот он, её город. Здесь сломанный ноготь по уровню драмы приравнивался к землетрясению. Она смотрела, как мать и синьора Бьянки качают головами, искренне сочувствуя Джизелле, и чувствовала, как её миланская оборона даёт трещину. Это было так нелепо и так… по-домашнему. Она уже расслабилась, решив, что главная тема дня — маникюр Джизеллы, но синьора Бьянки ещё не закончила.       — …но это что! — её глазки заблестели ещё ярче. — Говорят, и другая наша знаменитость вернулась в гнездо.       — Ты о ком? — Элена, казалось, была искренне не в курсе.       — Да о ком же! Il pilota! — Синьора Бьянки произнесла это с таким придыханием, будто говорила о Папе Римском. — Мальчик Антонелли! Собственной персоной. Моя кузина видела, как он вчера выгружал сумки из своей этой… блестящей машины. Огромной! Говорит, вырос-то как! Che pezzo di ragazzo!       Ливия в этот момент была отчаянно благодарна за то, что её мать решила попробовать маринованный чеснок.       — И знаешь, что? — Синьора Бьянки сделала шаг ближе к Ливии, её голос упал до шёпота, от которого пахло анчоусами и дешёвой помадой. — Он вчера был у вас в кафе. Сразу после обеда.       — Да? — она постаралась, чтобы её голос звучал так же лениво и незаинтересованно, как у кошки, дремлющей на солнце. — Я, должно быть, разминулась с ним. Уходила как раз на сиесту.       Ложь далась ей на удивление легко. Взгляд синьоры Бьянки стал ещё острее, та догадывалась, что Ливия лжёт. А Россини, в свою очередь, догадывалась, что она знает. Элена, вернувшаяся к разговору, тоже всё поняла. Это была сложная, молчаливая игра, в которую в этом городе играли все.       — Ах, siesta… — протянула синьора Бьянки, и в её голосе прозвучало разочарование. Она явно рассчитывала на подробности. — Ну да, ну да. Вы, миланцы, к такому не привыкли… Ну, ragazze, я побегу, мне ещё за рыбой!       Элена молча расплатилась за оливки и двинулась дальше, к лотку с персиками. Ливия следовала за ней. Шум рынка снова навалился на неё, но теперь он звучал иначе. Ей начало казаться, что все уголки этого рынка пестрили как её, так и его именем. Она смотрела, как мать выбирает персики — нежно, но уверенно нажимая на каждый, поднося к лицу, вдыхая аромат.       — Она видела, — тихо сказала Ливия.       — Синьора Бьянки видит даже то, чего не было, — так же тихо ответила Элена, не отрываясь от своего занятия. Она выбрала идеальный персик и положила его в корзину. — Не обращай внимания. У неё жизнь скучная.       Она вдруг отчётливо поняла, что эта неделя, которую она планировала провести в тишине и отдыхе, превратилась в сцену, где они с Кими — главные актёры, даже не зная об этом. Каждое их слово, каждый взгляд, каждая случайная встреча, как вчера, будут изучены и обсуждены за эспрессо и тарелкой пасты. Эта мысль должна была бы её разозлить или напугать, но, к её собственному удивлению, она почувствовала лишь укол странного, почти детского азарта. Того самого, который она чувствовала, когда они с Кими планировали очередную вылазку, зная, что за ними наблюдают все nonne с балконов.       — Mamma, — сказала она, беря у матери самый крупный персик и вдыхая его медовый аромат. — Давай возьмём побольше, я сама испеку пирог.       Элена удивлённо подняла бровь, но улыбнулась.       — Вот это правильно, — кивнула она. — Покажешь этому Милану, что руки Россини растут откуда надо.

***

      Passato.       Дверь Caffè Rossini распахнулась с таким грохотом, что колокольчик над ней, казалось, захлебнулся собственным звоном. Ливия, которой тогда было десять, раздражённо подняла голову от тетради по математике. Она вздрогнула так, что грифель карандаша сломался, оставив жирную черту поперек примера на деление в столбик. Она сидела за своим любимым столиком в углу, что стоял у окна, выходившего в узкий переулок. На пьяцце стоял зной, заставлявший камни площади потрескивать. В кафе, под спасительной прохладой медленно вращающихся потолочных вентиляторов, было почти пусто. Только она, её ненавистные уравнения и тихие звуки кофейни: мерное шипение эспрессо-машины, которую протирала её мать, да ленивое жужжание мухи, бьющейся о стекло.       Воздух пах горьким кофе, миндальным печеньем и сладковатым ароматом лимонного чистящего средства. Ливия ненавидела этот час. С двух до четырёх, когда жара убивала всю жизнь на площади, мать заставляла её делать уроки. Она смотрела на цифры, которые расплывались прямо перед её глазами, поэтому Ливия предпочитала смотреть в переулок, игнорируя ненавистное уравнение.       В проёме, тяжело дыша, стоял Кими. Он был похож на сгусток этой самой уличной жары, ворвавшийся в их прохладный мир. Его тёмная чёлка прилипла ко лбу, щёки пылали от бега, а в глазах горел тот самый огонь, который Ливия не умела ни игнорировать, ни гасить. Он был покрыт серой пылью, словно только что вывалялся на стройке за старой церковью, а на голой коленке алела глубокая ссадина, из которой понемногу сочилась кровь, оставляя грязный ручеек на голени.       — Ливия! — он пронёсся через всё кафе, игнорируя грозное шиканье её матери из-за стойки.       — Кими! Piano! — голос её матери был резким, но Кими даже не заметил, будучи нацеленным на один конкретный столик.       Он тормознул так резко, что его стоптанные кроссовки взвизгнули на плитке, и едва не опрокинул стакан с водой, который тут же пошёл рябью. Кими вцепился в край стола, переводя дух. От него пахло солнцем, потом и чем-то сладким — наверное, теми самыми абрикосами, которые он воровал из сада синьоры Грации.       — Твой отец сказал, ты здесь! — выпалил он, всё ещё пытаясь отдышаться. — Пойдём, там на площади устроили гонки на велосипедах! Паоло стащил у старшего брата BMX! Хромированный!       Ливия моргнула, переводя взгляд с его сияющего и грязного лица на унылые цифры в тетради. $48 \div 3 = 16$. Ей было совершенно плевать.       — Я не могу, Кими. Мне нужно… — она помахала сломанным карандашом, — …вот это.       — Можешь! — он даже не слушал. Антонелли не понимал слова «нужно», если оно не было связано с движением, скоростью или приключениями. — Это же BMX! Ли-и-ивия! У его брата цепи смазаны! Паоло сказал, что даст прокатиться. Его брат уезжает завтра в Милан, это наш единственный шанс!       — Кими, я серьёзно. Мама меня убьёт, — прошептала Ливия, бросая испуганный взгляд в сторону бара.       — Не убьёт! — и прежде, чем она успела сформулировать следующий, более веский протест, он схватил её за руку.       Его пальцы, липкие от абрикосового сока и покрытые всё той же пылью, сомкнулись на её запястье. Ливии было не привыкать, это действие было столь естественным, как само дыхание, и самое ужасное или же самое прекрасное — это то, что она всегда шла за ним, не смотря на причины и следствия.       — Кими, у меня домашка! — её голос сорвался на визг, когда он дёрнул её.       — Гонки! Ливия!       Он потащил её с такой силой, что её стул с грохотом опрокинулся на пол.       — Ливия Россини! А ну вернись! — раздался за спиной гневный крик матери.       Но ребята в этот момент уже были у двери. Тетрадь по математике осталась лежать на столе, открытая на самой скучной странице, трепеща страницами от сквозняка, который они создали. Ливия, спотыкаясь и пытаясь на ходу обуть слетевшую сандалию, вылетела за ним на залитую солнцем улицу. Свет был таким ярким, что пришлось зажмуриться.       В центре, у фонтана, собралась толпа ребят. Они кричали, толкались, и над всем этим стоял металлический визг шин по горячим камням. И там, в центре, стоял худой и длинный мальчишка Паоло на сверкающем хромированном велосипеде, который казался слишком большим и слишком профессиональным для их маленькой площади. Он как раз закладывал крутой вираж вокруг сломанной статуи льва, и остальные, на своих старых, скрипучих великах, безнадёжно отставали.       — Смотри! — выдохнул Кими ей в ухо, отпуская её руку, продолжая стоять так близко, что она чувствовала жар его кожи. — Разве не perfetto?       Ливия, всё ещё пытаясь отдышаться, смотрела на этот хаос вокруг. Её сандалия была вся в пыли. Коленки уже чесались от предвкушения такой же ссадины, как у Кими. Где-то в глубине сознания всё ещё звенел мамин гневный голос и маячили нерешённые примеры. Она посмотрела на Кими, который сиял, смотря на всё происходящее на площади. Он был её вечным спасением от скуки, её личным пропуском в мир приключений, сбитых коленок и вкуса пыли на губах.       — Ты сумасшедший, — сказала она, смеясь. Смех никогда не умолкал, когда эти двое были в пределе видимости друг друга.       — Ты последняя! — крикнул он, уже срываясь с места к велосипеду, потому что Паоло как раз закончил свой круг.       Ливия, забыв про математику, про маму и про сломанный карандаш, рванула за ним.       Кими Антонелли был её лучшим другом.       И гонки только начинались.

***

      Вода была прозрачной до самого дна — так, что сквозь мягкие волны видно было гладкие, круглые камни, по которым любили бегать крабы. Летнее утро пахло солью, сухими водорослями, выброшенными ночным приливом, и нагретыми досками старого пирса. Этот запах был синонимом свободы, каникул и всей их жизни в этом крошечном городке у моря, где ничего никогда не менялось.       Ливия стояла на краю, поджимая пальцы ног. Дерево под ступнями было уже горячим, почти обжигающим, но она любила это ощущение — резкий контраст с прохладой, которую обещал скорый прыжок. Она щурилась, смотря на ярко-красный буй, который лениво покачивался в метрах двадцати от берега. Он был похож на заснувшего поплавка-гиганта.       Городок за их спинами только-только просыпался: где-то хлопнула деревянная ставня, вдали протарахтел одинокий скутер, а из-за мыса доносился еле слышный стук мотора — рыбаки возвращались с уловом.       — Кто быстрее — тот победил, — объявила она, и голос прозвенел в тишине, где слышался только мягкий плеск воды о сваи пирса и тоскливый крик чаек.       Она повернула голову, смотря на Кими, развалившегося на досках, который даже не пошевелился.       — Победил в чём? В соревновании по стоянию на пирсе? Поздравляю, Россини, ты чемпион.       — В заплыве до буя и обратно, дурак, — уточнила она, игнорируя его сарказм. — На кону — честь. И… — она на мгновение задумалась, прикусив губу. — Проигравший неделю носит кличку… ну… lumaca!       Кими Антонелли наконец соизволил приподняться на локте. Он фыркнул, поправил свою позорно выгоревшую бейсболку с логотипом какой-то давно почившей команды и сделал вид, что зевает, широко раскрыв рот. Его загорелая до черноты кожа блестела от капелек пота, а в глазах плясали насмешливые огоньки, которые Ливия знала слишком хорошо. Эти огоньки всегда означали, что он готов к любой глупости, которую она предложит.       — Lumaca? Серьёзно, Ливи? Могла бы придумать что-то пообиднее.       — А что, боишься? — она склонила голову набок. — Боишься, что вся piazza будет кричать тебе вслед: «Эй, Улитка, пошевеливайся!»?       — Легко, — он лениво поднялся на ноги, стягивая через голову выцветшую футболку. — Но, Россини, готовься. Ты будешь моей персональной улиткой. И будешь носить мне джелато из Кармелы каждый день.       — Мечтай, Кими!       Они обменялись короткими, боевыми взглядами, в которых виднелся только незамутненный азарт. Этот азарт делал их дружбу такой, какая она есть.       — На «три»? — спросил Кими, подходя к самому краю.       — На «три», — кивнула Ливия.       Она видела, как он считает про себя, как напряглись его плечи.       — Раз…       Ливия сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие солёным воздухом.       — Два…       И не дожидаясь «три», Ливия рванула вперёд. Это был их негласный ритуал: кто-то один обязательно срывался на «два», и в этот раз она решила воспользоваться случаем первой. Ливия вошла в воду почти без брызг, в идеальном «солдатике», который они оттачивали годами. Холодная вода моментально прогнала остатки утренней неги. Солнечные блики плясали на её загорелой спине, а в ушах стоял только шум собственного дыхания и гул воды. Краем глаза она видела дно: вот промелькнула стайка мелких рыбёшек, вот тёмное пятно — заросли водорослей. Она была уверена, что идёт вровень, что её фальстарт дал ей необходимое преимущество, чувствуя себя такой быстрой, что была уверена в своей победе, пока сбоку не мелькнула тень.       Это было нечестно. Кими нырнул глубже, чем она, и шёл под водой, как торпеда, экономя силы. Ливия прибавила темп, яростно забила ногами, поднимая фонтанчики брызг. Она выдохнула, повернула голову для вдоха и увидела, что он вынырнул прямо перед ней, буквально в метре.       — Эй! — успела крикнуть она, захлебываясь возмущением. — Это…       И в этот момент он, с самой безобидной, ангельской ухмылкой, вытянул руку и несильно, но очень точно подтолкнул её в плечо. Чистой воды саботаж, из-за которого Ливия потеряла свой ритм. Её левая рука ушла мимо, загребая пустоту. Баланс был нарушен, и она с возмущённым бульком ушла под воду, наглотавшись солёной воды.       Когда Ливия вынырнула, кашляя и отплёвываясь, мир казался расплывчатым и несправедливым. Мокрые волосы прилипли к лицу, закрывая обзор. Она яростно откинула их назад и увидела триумфальную картину: Кими уже уверенно касался ладонью красного пластикового бока буя.       — Побе-е-еда! — крикнул он, опершись на буй и сияя от счастья так, словно выиграл Олимпийские игры. Его голос эхом разнёсся по воде. — Привет, моя маленькая, медлительная lumaca!       Россини подплыла к нему, тяжело дыша больше от злости, чем от усталости, вцепившись в скользкий бок буя напротив него.       — Ты, — выдохнула она, пытаясь придать голосу твёрдость, — жулик. Ты меня толкнул!       — Я? Толкнул? — Кими изобразил на лице вселенское удивление. — Россини, это была волна. Случайная, блуждающая волна. Ты же знаешь, какое коварное здесь море.       — Волна, ну да! И выглядела она точно так же, как твоя ухмылка и рука! — прошипела она.       — Я просто… поддержал тебя, чтобы ты не утонула от такой медленной скорости, — он не выдержал и рассмеялся.       Ливия смотрела на него секунду, две, а потом, собрав в лёгкие побольше воздуха, со всей силы ударила ладонью по воде рядом с его лицом, обдав его веером холодных брызг.       — Ах ты! — взревел он, но было поздно.       Она оттолкнулась от буя и поплыла к берегу, ведь теперь это было делом принципа.       — Эй, Lumaca! Ты куда? Гонка в обе стороны! — кричал он ей вслед, но тоже уже плыл за ней.       Ливия плыла, сосредоточенно глядя на приближающийся пирс, мысленно составляя план. Он смеялся ей в спину, но она не оборачивалась. Россини вылезла по старой, скользкой лестнице первой, чувствуя, как горячее дерево снова прилипает к мокрой коже.       Кими вылез через минуту, отряхиваясь, как пёс.       — Ну что, признаёшь поражение? — он сел рядом слишком близко. Вода стекала с его волос ей на плечо. — Неделя. Целых семь дней! Я уже придумываю варианты: «Улиточка Ливия», «Синьора Слизь»…       Ливия медленно повернула к нему голову, вытирая воду с лица тыльной стороной ладони. И с самым серьёзным видом, на который была способна, заявила:       — Антонелли, тебе конец.       Кими успел только моргнуть, как подступающий смех застрял в горле.       — В смысле?              — В прямом! Я ведь отомщу, и ты пожалеешь об этой «волне».       Кими смотрел на неё, пытаясь понять, говорит ли она это в шутку или нет. Но судя по её глазам, которые не смотря на яркое солнце, смотрели на него в упор, он понял, что та настроена решительнее некуда. И хотя он всё-таки рассмеялся, как-то уже не так уверенно, как у буя, Ливия уже прикидывала, как будет мстить, ведь это блюдо, которое подают холодным. Или горячим?       Её взгляд упал на его футболку и бейсболку, брошенные на досках, но это было слишком просто. Потом она подумала о его драгоценном скутере, который он полировал чаще, чем чистил зубы, но это было уж слишком рискованно.       И тут её осенило.       — Ты ведь собирался сегодня помочь своему дяде с лодками? — невинно спросила она, глядя в горизонт.       — Ну да, — настороженно ответил Кими. — После обеда. А что?       — Ничего, — она улыбнулась той самой ангельской улыбкой, которую только что видела у буя. — Просто подумала, что сегодня ужасно жаркий день. Наверное, тебе захочется джелато.       — Ты мне его принесёшь? Потому что ты — lumaca! — он снова повеселел.       — О, я обязательно позабочусь о твоём мороженном, Кими, — промурлыкала она, вставая. — Я лично прослежу, чтобы синьора Кармела сделала тебе самую большую порцию твоего любимого фисташкового.       Кими просиял.       — Вот это я понимаю! Начинаешь входить в роль побеждённой!       Ливия только усмехнулась. Он, конечно же, не знал, что синьора Кармела была ей должна за то, что Ливия на прошлой неделе нашла её сбежавшего кота. И он точно не знал, что у Кармелы в морозилке завалялась банка с анчоусной пастой, которую та добавляла в одно экзотическое блюдо. О, да. Кими получит своё фисташковое мороженое. С очень, очень особенным солёным «сюрпризом» на дне.       Она пошла по пирсу к берегу, чувствуя на спине его довольный взгляд.       — Эй, подожди! — крикнул он, хватая свои вещи.       «Беги, беги, — подумала Ливия, не сбавляя шага. — Наслаждайся победой, ведь та будет очень недолгой. И очень солёной».       Их очередное совместное лето только начиналось.

***

      Tempo presente.       Ужин дома прошёл в тёплой суматохе. Мамино рагу было таким же густым и насыщенным, как и в её воспоминаниях, отец открыл бутылку Sangiovese и без умолку травил байки из мастерской, а Ливия сидела во главе стола, чувствуя себя главной героиней праздника, которого не заслуживала. Она улыбалась, кивала, отвечала на вопросы о Милане (общие, расплывчатые, безопасные), а сама чувствовала, как её медленно отпускает. Она же попросту сбежала. Но, возможно, именно этот побег и был ей нужен.       Ближе к десяти, когда жара окончательно сдалась и воздух наполнился прохладой, идущей с холмов, Ливии пришло сообщение от её давней подруги.       Sofia Rodrigez: Фонтан! Я, ты и Апероль. Пойдёшь?       Ответ прилетел через тридцать секунд.       Livia Rossini: Уже бегу! Захватила оливки.       Пьяцца ночью жила совершенно другой жизнью, нежели днём. Дневная дремотная тишина сменилась гулом la passeggiata. Это было время, когда весь город высыпал на улицу, но вовсе не для того, чтобы куда-то идти, а просто чтобы поговорить, посмеяться, пофлиртовать. Воздух, сделавшийся густым от запахов жасмина и выпечки из бара на углу, звенел от сотен голосов, смеха и далёкого рокота мопедов.       София уже сидела на их излюбленном месте — широком каменном бортике старого фонтана, спиной к Нептуну. Рядом с ней стояли два высоких бокала, наполненных огненно-оранжевой жидкостью, и маленькая мисочка с гигантскими зелёными оливками.       — Опоздала, signorina designer, — хмыкнула София, протягивая ей бокал, покрытый испариной. — В Милане, наверное, все по часам ходят, да?       — В Милане сейчас все ужинают в дорогих ресторанах, а не пьют спритц, сидя на фонтане, — парировала Ливия, садясь рядом. — Спасибо, что вытащила меня.       — Я знала, что твои родители тебя так просто не отпустят, — София закинула в рот оливку. Она была полной противоположностью Ливии: смуглая, шумная, с копной неукротимых чёрных кудрей. К тому же, она так и не уехала с их городка, всё так же работая в местной администрации, и, казалось, была абсолютно счастлива. В отличие от самой Россини. — Ну? Рассказывай. Как он?       Ливия сделала вид, что не поняла.       — Кто? Отец? Всё такой же, ворчит…       — Ой, да брось, Россини! — София толкнула её локтем. — Весь город гудит, ведь кое-кто приехал. Твой Кими. Виделись уже?       Ливия медленно повертела бокал, глядя, как свет уличного фонаря преломляется в оранжевой жидкости.       — Видела, — сказала она тише, чем хотела. — Он заходил в кафе перед закрытием.       София присвистнула.       — Ого. Прямо так сразу? И что?       — И ничего. Взял эспрессо. Сказал, что я не изменилась. Потом просто ушёл.       — «Не изменилась»? — фыркнула София. — Он вообще тебя видел? Ты выглядишь так, будто питаешься только воздухом и модными журналами. Бледная, как mozzarella di bufala.       — Спасибо, подруга. Очень комплиментарно.       — Я к тому, что он соврал, ведь ты изменилась. Все мы изменились, и он — не исключение из правил. — София вдруг стала серьёзной. — Он теперь… не знаю. Слишком блестящий для нашего городка. Как новая монета.       Ливия ничего не ответила, лишь сделала ещё один глоток из своего бокала. Она смотрела на то, как мимо проплывают семьи с детьми, как подростки, смеясь, толкают друг друга. Всё было таким знакомым и вечным.       — Смотри, — вдруг шепнула София, и в её голосе заиграли весёлые нотки. — А вот и подтверждение. Твой «принц» на белом коне. Ну, или на своих двоих в окружении свиты.       Сердце Ливии сделало дурацкий, ненужный кульбит и замерло. Через площадь, со стороны бара «Gallo Nero», шла компания, состоявшая из четырёх парней. Она узнала их всех: Паоло, Марко, Лука — их старая банда с улицы. А в центре, чуть выше остальных, в простой белой футболке и тёмных джинсах, шёл Антонелли, засунув руки в карманы джинсов. Они громко смеялись, обсуждая что-то, и Ливия видела, как на лице Кими расцветает не та отстранённая улыбка, которую она видела в кафе, а настоящая, широкая и мальчишеская улыбка, которую он поскупился подарить ей в их первую встречу спустя столько лет.       Будто почувствовав их взгляды, Антонелли поднял голову, кидая взгляд прямо на их фонтан. Улыбка на его лице не погасла, но что-то в его лице изменилось. Кими смотрел прямо на неё с бокалом в руке, и гул площади на мгновение отступил на второй план, оставляя только плеск воды в фонтане за её спиной.       — О, чёрт, — пробормотала Ливия, отворачиваясь к своему бокалу. — Он идёт сюда.       — Естественно, идёт, — хихикнула София. — Не мог же он просто пройти мимо.       Ливия чувствовала, как тот приближается.       — Россини. София, — его голос был спокойным, несмотря на их минутные переглядки.       — Андреа Кими Антонелли, — София лучезарно улыбнулась. — Какими судьбами? Решил променять свои гоночные трассы на нашу скромную жизнь?       Кими усмехнулся, переводя взгляд на Ливию, пока та упорно смотрела в свой бокал.       — Решил проверить, всё ли на месте, — сказал он, задерживая свой взгляд на её «миланском» платье — простом, но явно дорогом, из чёрного шёлка. — Вижу, некоторые экспонаты вернулись прямиком из Милана.       Ливия наконец подняла на него глаза.       — Всё такой же тихий, Антонелли, — проговорила она обманчиво-сладким голосом. — Боишься, что папарацци услышат?       Его друзья, стоявшие в паре метров позади, засмеялись. Кими даже не моргнул.       — Всё такая же громкая, Россини, — парировал он в тон ей. — Тебя, наверное, в Милане за километр слышно. Нарушаешь всю их la bella figura.       — Зато меня слышно, — она сделала глоток. — В отличие от некоторых, кто прячется за логотипами.       Это был самый настоящий удар ниже пояса. Ливия знала, что тот ненавидел публичность, но и молча наблюдать за тем, как он насмехается над её жизнью, она не собиралась. На секунду его лицо нахмурилось, но тут же вернуло себе естественный вид. София перестала улыбаться.       — Кими! Пойдём, нас ждут! — крикнул Марко.       Кими не обернулся на зов друга, продолжая упорно пилить взглядом сидящую напротив фигуру Ливии. И надо отдать должное — Ливия выдерживала его взгляд с несвойственной ей стойкостью. В этой войне взглядов звенело всё то, что они не сказали друг другу семь лет назад.       Ливия не знала, что повлияло на то, что Кими проигнорировал своих старых друзей, и сделал то, что она от него никак не ожидала — просто шагнул к фонтану и сел рядом с их маленькой компанией, состоящей теперь из трёх людей. Кими сел не рядом с ней — между ней и Софией было достаточно места, — а на ступеньку ниже, спиной к воде, лицом к площади. Достаточно близко, чтобы быть в их компании, но достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство.       Его друзья переглянулись, пожали плечами и, что-то крикнув на прощание, пошли дальше. Кими же откинулся назад, уперевшись руками о прохладный камень бортика, совсем рядом с ногой Ливии. Она инстинктивно поджала её под себя.       — Так… — нарушила тишину София, явно наслаждаясь ситуацией. — Как там поживает твоя дорогая бабулита, Кими? Всё ещё печёт лучшие в мире бискотти?       Кими кивнул, блуждая взглядом по площади, наблюдая за прохожими.       — Всё так же. Сказала, если я не наберу три килограмма за эти две недели, она меня из дома не выпустит.       — Ох, тяжёлая у тебя жизнь, — вздохнула София. — Дизайнеры, которые пьют только воду, и бабушки, которые пичкают тебя печеньем.       Ливия фыркнула, не сдержавшись.       — Очень смешно, Софи.       Плечо Кими было всего в паре сантиметров от её колена, что заставляло Россини на порядок нервничать, в то время как Кими выражал абсолютную и беспристрастную спокойность. Хотя Антонелли больше не смеялся и не улыбался, жестокость, которая раннее сочилась из его взгляда, ушла, оставляя после себя простое любопытство.       — Так и будешь всё лето в кафе прятаться? — спросил он так тихо, чтобы слышала только она.       — А ты? Будешь всё лето ходить по пьяцце, окружённый свитой?       — Кажется, свита меня только что бросила.       Он снова отвернулся к площади, пока София завела разговор о чём-то незначительном вроде местной свадьбы. Кими слушал, иногда вставляя сухие реплики, а Ливия сидела, сжимая холодный бокал, и ощущала тепло, исходившее от его плеча. Антонелли был здесь, рядом. Стоило ей протянуть руку — и она запросто смогла бы коснуться его плеча или зарыться в вихре его густых кудряшек. Да, Кими остался. Вот только это было гораздо опаснее, чем мимолётное касание пальцев в пустом кафе.

***

      Passato.       Крыша автомастерской её отца.       Попасть туда можно было только одним путём: по шаткой, скрипучей пожарной лестнице в заднем переулке, которая, по утверждению отца, была установлена «исключительно для проверяющих». Лестница пахла ржавчиной и сухим голубиным помётом. Ливия знала, что одна ступенька, четвёртая снизу, проржавела насквозь, и научилась перешагивать её, не глядя, цепляясь за шершавые, облупившиеся перила. Она взбегала по ней, и каждый шаг отдавался протестующим стоном металла, который, казалось, должен был разбудить весь квартал, но никто никогда не обращал внимания.       Эта плоская и покрытая горячим рубероидом крыша была их убежищем. Она пахла раскалённым гудроном, старыми шинами, сваленными в углу, и едва уловимой, но въевшейся нотой машинного масла, которая всегда напоминала ей об отце. Отсюда, сверху, их городок казался игрушечным макетом. Видны были терракотовые черепичные крыши, уходящие к тёмным силуэтам холмов, и колокольня Сан-Джованни, нелепо подсвеченная снизу прожекторами.       Ребятам было по пятнадцать, и они чувствовали себя взрослыми. Ливия ждала Кими на крыше — он только что должен был вернуться с важной гонки. Той самой, что решала его судьбу как гонщика — перейдёт ли он в следующую категорию, что была уже не просто детским хобби, а первым шагом во взрослую жизнь. И Антонелли выиграл, Ливия знала это ещё до того, как увидела его — она услышала рёв мопедов и крики с площади, когда его фургон въехал в город.       Ливия притащила «добычу», чтобы отпраздновать этот значимый для них обоих момент: наполовину полную бутылку граппы, которую она стащила из самого дальнего, пыльного угла отцовского кабинета. Бутылка была тяжёлой и прохладной. Она знала, что babbo не заметит пропажу до самого Рождества, а то и дольше. Она сидела, прислонившись спиной к низкому парапету, и смотрела на лестницу, где вот-вот должен был появиться её чемпион.       Кими двигался не так, как обычные люди. Она услышала быстрый, ритмичный стук кроссовок по металлу — бум-бум-бум-тишина-бум — он тоже знал про ступеньку. Через секунду его руки вцепились в парапет, и он одним плавным движением перемахнул через него, приземлившись на крышу почти бесшумно.       Он всё ещё был в своём гоночном комбинезоне, расстёгнутом до пояса. Под ним виднелась футболка, насквозь мокрая от пота и шампанского с подиума. Он пах бензином, жжёной резиной, пылью и победой. Эта смесь кружила Ливии голову похлеще любой граппы. Вот только Кими не улыбался во весь рот, не кричал слова о победе, как она ожидала, а просто подошёл и сел рядом с ней так близко, что их колени соприкоснулись.       — Ты принёс? — спросила она, кивая на его руку.       Антонелли разжал кулак, в котором лежала погнутая лавровая веточка с дешёвого венка победителя. Он протянул её Ливии, следуя их традиции.       — А ты?       Она с гордостью подняла бутылку.        — Salute, — сказала она, откручивая крышку и делая первый глоток. — Ух, гадость, — Ливия поморщилась, задыхаясь, и передала ему бутылку. Жидкость обожгла ей горло, оставив резкий, виноградный привкус и запах сивушных масел. — Как они вообще это пьют?       Она ожидала, что это будет на вкус как триумф, а на деле — как отрава. Кими перенял бутылку из её рук, но не спешил делать первый глоток, продолжая просто крутить её в руках, глядя на этикетку, на которой был нарисован какой-то святой. Он молчал уже минут десять, просто глядя на звёзды. Небо здесь, вдали от больших городов, было бездонным, густо усыпанным бриллиантовой крошкой.       Тишина становилась такой же липкой, как гудрон под ними. Его победа не делала его счастливым так, как думала Ливия, будто вовсе и не была их общей. Эта победа принадлежала Антонелли, и казалось, что он попросту не знал, что с ней делать, будучи здесь, на крыше, но мыслями — где-то далеко, всё ещё на том треке, в сотне километров отсюда.       Ливия толкнула его плечом.       — О чём думаешь, чемпион? — её голос прозвучал громче, чем она рассчитывала, нарушив хрупкое равновесие ночи.       Кими продолжил молчать, блуждая взглядом по линии горизонта, где огни города сдавались тьме.       — О том, что скоро уеду, — произнёс он.       Ливия слегка опешила от того, как эти простые слова так легко могли разрушать их привычную мозаику. Стрекот цикад, до этого бывший просто фоном, внезапно стал невыносимо громким. Тёплый воздух, ещё секунду назад ласкавший кожу, вдруг показался зябким. У Ливии свело желудок так сильно, что она согнулась. Она думала, что вот-вот Кими заговорит о том, как обогнал Паоло на последнем круге, пожалуется на механиков, или же заведёт свою шарманку о хвастовстве… Да о чём угодно, лишь бы эту крышу наполнял слегка пьяный смех, но уж точно не эти слова, которые звучали так буднично, будто ничего не значили. Она отвернулась от него, уставившись на далёкие огни, чувствуя, как впервые за их дружбу внутри неё закипает что-то настолько злое. Она никогда не обижалась на него всерьёз, всё, что было до этого, было лишь шалостью, но сейчас, прямо в этот момент, в ней закипала чистая обида на то, что он так просто разрушил их идеальный момент, очернил их убежище и, возможно, последнее совместное лето. Его победа — это билет в один конец.       — Ну да, — она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал насмешливо, а не так, будто ей сейчас разобьют сердце. — Забудешь нас всех. Станешь слишком важным для этой дыры.       Ливия ждала, что Кими подхватит её шутку, засмеётся, толкнёт её в бок и скажет: «Дура, Россини, я же шучу». Вот только дальнейшего смеха и толчка не последовало.       — Ты не понимаешь, — сказал он тихо. Ливия узнала в этой интонации ту самую упрямую и жёсткую ноту, которую временами замечала в их общем детстве, но теперь к ней добавилась усталость.       Ливия резко повернулась к нему.       — А что тут понимать, Кими? Что? Ты выиграл свою гонку, едешь дальше. А мы остаёмся. Математика простая. Я в ней разбираюсь.       — Это не… — он нахмурился, подбирая слова. Антонелли всегда было сложно говорить о чувствах, и он предпочитал показывать всё, что испытывает, в действиях. — Что значит «забудешь»? Это совершенно другое, Россини.       — Какое «другое»? — она чувствовала, как дрожит её собственный голос, и ненавидела себя за это. Сейчас не время показывать свою слабость, но упрямый подросток внутри неё требовал высказать всё то, что копилось в ней ещё с того момента, когда Антонелли поделился с подругой своими планами на дальнейшую карьеру. — Ты думаешь, я не видела, как на тебя смотрят те люди в куртках? С логотипами? Они смотрят на тебя не как на Кими, а как на… как на инвестицию. Как на скаковую лошадь, которую только что выгодно купили.       — А ты как на меня смотришь? — он наконец повернулся к ней. В полумраке его глаза казались почти чёрными, и в них не было ни грамма той мальчишеской весёлости, которую она так любила.       Она растерялась из-за вопроса, который застал её врасплох.       — Я… я смотрю на тебя как на… — Ливия не знала, что сказать. Как на идиота, который всё портит? Как на своего лучшего друга? Как на парня, запах которого сводит её с ума?       — Как на того, кто останется здесь? — закончил он за неё. — Кто будет вечно пить с тобой украденную граппу на этой крыше и гонять на великах по площади?       — А что в этом плохого?! — выкрикнула она.       — В этом нет ничего плохого, Ливи! — он вскочил на ноги, будучи полным этой кипучей, гоночной энергии, которой не находилось выхода. — Но это не я! Я не могу! Ты правда не понимаешь? Когда я там, в карте… всё остальное просто… исчезает. Эта дыра, как ты её назвала, Милан, звёзды — всё. Есть только апекс и следующий поворот. И я не просто хочу уехать, а должен!       Кими был так близко к тому, чтобы объясниться перед Ливией. Так близко к тому, чтобы она поняла, но ей было пятнадцать. И её лучший друг только что сказал ей, что она — часть того, что «исчезает».       Ливия стремительно поднялась на ноги, смотря на Антонелли снизу вверх. Бутылка с граппой осталась сиротливо стоять между ними, как ненужный свидетель.       — Да-да, «должен». Вперёд, Кими, иди на все четыре стороны, — она скрестила руки на груди, пытаясь защититься от него, этого неба и ночи, которая, казалось, стала первым камнем преткновения. — Гонки же важнее! Они всегда были важнее меня. Всё это время я просто делала вид, что это не так! Хотела создать видимость, что я, твой лучший друг, всегда на первом месте. Ведь ты, Кими, всегда был и будешь на первом месте для меня!       Она понимала, что то, что сказала секундой раннее, было вопиющей несправедливостью. Поняла всё в ту же секунду, как слова сами собой сорвались с её губ. По мере поступления каждого обвинения, сказанного ею, она видела, как лицо Антонелли каменело, как вспыхивала и тут же исчезала мальчишеская обида в его глазах. Кими смотрел на неё так долго и пристально, будто видел её впервые, и этот человек, стоящий перед ним, был ему незнаком.       — Ты не права, — эти слова были единственным, что он смог из себя выдавить.       — Зато я остаюсь здесь. Это ты уезжаешь.       Россини не стала ждать ответа на свой очередной упрёк, просто развернулась и пошла к лестнице, чувствуя его пристальный взгляд за спиной. Каждый последующий шаг по шуршащему гравию отдавался в груди, будто обвиняя её в своей эгоистичности и подростковой вспыльчивости. Она до последнего надеялась, что он её остановит, не даст уйти на такой плохой для их многолетней дружбы ноте. Схватит за руку, как делал это сотни раз, когда тащил её на очередную авантюру.       Но Кими не схватил, не остановил её. Дал ей перепрыгнуть через ржавую ступеньку и скрыться из вида. Он остался стоять на крыше, вкушая горечь своей победы и будущего, которые ступенька за ступенькой разрушали не менее важную для него часть жизни. Антонелли остался один на один с бутылкой отвратительной граппы, к которой так и не притронулся.       И вдруг снизу, сердито и почти отчаянно до него донеслась фраза:       — Basta, per l’amor di Dio! Smettetela di urlare e ditevi che vi amate già! Tutto il quartiere lo sa! — Голос был сиплым, будто человек выкурил свою молодость ещё в семидесятых, и раздражённым не меньше, чем отец Кими, когда тот поцарапал его сокровище шестидесятых годов на прошлой неделе.       Антонелли моргнул, будто его ударили по затылку неожиданной правдой, но было поздно, чтобы что-то делать. Улица снова шумела, словно ничего не произошло. Ещё одна история про два упрямых сердца, которые слишком давно делают вид, что бьются по отдельности, была этому городу не в новинку.

***

      Две недели.       Всего две недели отделяли их от той ночи на крыше, ставшей линией разлома, невидимой трещиной, разделившей их «до» и «после». Две недели, в которых ещё ничего не было решено, а будущее казалось таким же бескрайним и знойным, как равнины Эмилии-Романьи в августе.       — Мой красавец, — заявил Кими в один из тех ленивых полуденных часов, когда плавился асфальт, и все вокруг искали спасительной прохлады.       Ливия оторвала взгляд от журнала, который читала в тени мастерской своего отца, и скептически посмотрела на него. Кими стоял, вытирая со лба пот и машинное масло тыльной стороной ладони, и сиял. Он кивнул в сторону того, что Ливия до этого момента считала просто грудой металлолома. Когда-то скутер, должно быть, был небесно-голубым, но годы и солнце превратили его цвет в неопределённо-седой с проплешинами ржавчины. Хромированные детали потускнели, а сиденье треснуло, обнажая жёлтую губку.       — Ты шутишь, — констатировала Ливия. — Он мёртв, смирись.       — Да, он был мёртв, — поправил Кими. В его голосе звучала та особая гордость и хвастовство, которые Ливия научилась распознавать по щелчку пальцев. Антонелли последние три дня пропадал в гараже её отца, игнорируя призывы пойти на пляж. — Я починил карбюратор и заменил свечу.       Он подошёл к скутеру и с неожиданной нежностью провёл рукой по пыльному рулю.       — Хочешь прокатиться?       — На этом? — Ливия с содроганием посмотрела на мопед. — Он развалится, как только я на него сяду.       — Не развалится. Он просто… с характером.       Именно так они оказались на старой, заброшенной дороге за городом, той, что вела к развалинам старой сахарной фабрики. Асфальт здесь был весь в трещинах, из которых пробивалась трава, а по обеим сторонам стеной стояли высохшие подсолнухи, понурившие свои тяжёлые головы.       Кими завёл мопед с третьего рывка кик-стартера. Мотор чихнул, выпустил облако сизого дыма и наконец неохотно затарахтел. Звук был отвратительный — высокий, дребезжащий, как у гигантского комара.       — Идеально, — просиял Кими.       — Он сейчас взорвётся.       — Не взорвётся. Хватить бухтеть, как твой отец. Садись давай!       Кими был в своей стихии. Тот самый «гоночный» режим Антонелли, который объяснял ей, пятнадцатилетней девчонке, как управлять этой ревущей машиной, с той же дотошностью, с какой, наверное, обсуждал телеметрию с инженерами своей команды.       — Значит, так. Это сцепление, — он показал на левую ручку. — Выжимаешь, включаешь первую передачу вот здесь… нет, не ногой, Россини, рукой! Это же не мотоцикл, ну! Ты чем меня слушаешь? Выжимаешь, поворачиваешь…       Она изо всех сил старалась слушать, но её мозг отказывался воспринимать такой поток информации. Слишком много всего: сцепление, газ, тормоз, передачи на руле…       — …и плавно отпускаешь сцепление, добавляя газ. Поняла?       — Да-да, поняла, боже, Кими, это же не ракета, — нетерпеливо отмахнулась она. — Дай уже.       Кими со вздохом отошёл, и Ливия примостилась на сиденье, которое тот уже успел заклеить. На её удивление, оно было горячим, как раскаленная сковородка, а сам скутер под ней казался неуклюжим и тяжёлым.       — Плавнее, — напомнил Кими, скрестив руки на груди.       Ливия выжала сцепление, провернула ручку передач, как ей казалось, до щелчка, и крутанула ручку газа. Скутер в ответ на эти махинации взревел, дёрнувшись вперёд. Она, не ожидавшая такой прыти, взвизгнула и инстинктивно вцепилась в руль, забыв и про сцепление, и про тормоз. Мопед проехал метра два, снова дёрнулся и с металлическим лязгом заглох, едва не завалившись набок. Россини сидела, вцепившись в руль, а её сердце колотилось где-то в горле.       — Эта развалюха не работает! — наконец выпалила она, а её щёки предательски пылали от смеси страха и унижения.       Кими медленно подошёл, всем своим видом выражая вселенскую усталость.       — Работает, — сказал он спокойно. — Это ты всё делаешь неправильно. Ты его напугала.       — Я?!       — Ты дёрганая, а техника такое не любит. П-л-а-в-н-е-е.       — Я не могу «плавнее», если эта твоя техника пытается меня убить!       — Двигайся, — он кивнул на сиденье.       — Что?       — Двигайся.       Она с недоумением поёрзала, освобождая место сзади. Кими сел прямо за ней, из-за чего мир Ливии тут же сузился. Его присутствие было настолько физически ощутимым, что она отчётливо чувствовала его грудь у себя между лопаток, его бёдра, прижатые к её собственным, а самое главное — его дыхание у себя на виске. Ей стало не по себе, от чего она слегка вздрогнула и попыталась отмахнуть от себя абсурдные мысли.       — Так, — его голос был тихим, звучал прямо у неё над ухом. — Положи руки на руль.       Она повиновалась, кладя свои пальцы на горячие резиновые рукоятки.       — Теперь смотри. Я положу свои руки поверх твоих.       Его ладони были намного больше, чем её, грубее, все в каких-то мелких царапинах и въевшейся грязи, которую невозможно было отмыть с первого раза. Он снова завёл мотор, из-за чего дребезжание прошло вибрацией по всему её телу.       — Выжимаем сцепление вместе, — его пальцы сжали её, заставляя выжать рычаг. — Первая. — Его левая рука провернула рукоятку передач. — А теперь… газ. Совсем чуть-чуть. Слышишь, как меняется звук? И отпускай сцепление. Медленно. Медленнее, Ливи. Вот так, да. Поймай эту точку.       И они поехали вдоль старой и обшарпанной дороги. Скутер плавно, почти грациозно тронулся с места, объезжая глубокие ямки, которые могли привести к ненужным последствиям. Ливия вцепилась в руль, но её руки были надёжно зафиксированы его собственными. Он управлял ей, а она — мопедом.       — Я… — у неё перехватило дыхание, когда они набрали скорость. Горячий ветер ударил в лицо, затрепал волосы.       — Ты молодец, — сказал он ей прямо на ухо. — Теперь тормози, но тоже плавно. Теперь поняла?       Ливия только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её сердце колотилось, и казалось бы, даже не от страха и унижения, которое она испытала мгновение назад, а от этой пугающей и незнакомой близости.       — Теперь сама.       Мир снова стал большим, а она — очень маленькой на этом вибрирующем куске металла. Россини выдохнула и выжала сцепление. Включила передачу и — о, чудо! — поймала ту самую точку, о которой Антонелли неустанно повторял ей всё их недолгое обучение. Скутер тронулся с места, и хоть траектория его движения была неровной и постоянно виляла, но тем не менее, он ехал. Ливия справилась без чужой помощи.       — Не смотри под колёса! — крикнул ей вслед Кими. — Смотри вперёд! Куда хочешь ехать!       Она посмотрела вперёд на раскалённую дорогу и дрожащий горизонт, прибавляя газу. Мир вокруг проносился мимо размытом пятном, а ветер свистел в ушах. На долю секунды Ливия почувствовала ту толику свободы, которой ей так не хватало. Доехав до развалин фабрики, она чудом развернулась, едва не свалившись в канаву, и поехала обратно.       Когда она затормозила (резко, со скрипом, засыпав его пылью), последующий хохот сам собой захватил её тело, да так, что при всём желании, остановиться было невозможно. Её всю трясло от адреналина, ноги были ватными, а на глазах выступили слёзы.       — Я еду! Я еду! — кричала она, спрыгивая с мопеда. — Ты видел, Антонелли? Я ехала! Са-а-ама!       Кими стоял, скрестив руки на груди, будто это была полностью и бесповоротно его заслуга, смотря на то, как подруга детства заливается смехом. Он улыбался той самой редкой улыбкой, которая преображала его серьёзное лицо, делая его снова просто мальчишкой.       — Неплохо, — сказал он, пытаясь придать голосу невозмутимость. — Для девчонки.       — Idiota! — она со смехом толкнула его в плечо.       Он поймал её руки, легко удерживая.       — В следующий раз научу тебя вторую включать.       На этой пустующей улице среди ярких подсолнухов, они стояли так секунду, две, три… Кими продолжал крепко сдерживать её за запястья. Он всматривался в застывшую на её губах улыбку, блеск в глазах и едва выступавший румянец на щеках. Всё вокруг вдруг стало всего лишь фоном. Но язвительная мысль о том, что он держит её руки слишком долго для просто лучших друзей, заставила его отпрянуть от подруги, делая два шага назад.       — Поехали домой, — сказал он, уже снова становясь серьёзным. — Мама убьёт, если я опоздаю к ужину.       Кими подошёл к скутеру, на этот раз беря бразды управления в свои руки, а Ливия — позади него, в этот раз нерешительно, стараясь почти его не касаться. Всю дорогу до дома она молчала, вдыхая запах его волос и чувствуя, как горячий ветер сушит слёзы смеха на её щеках.

***

      Tempo presente.       В Милане мастерская, которая принадлежала её случайно встреченному другу, ничем не пахла. Точнее, не так. Да, характерные запахи горючего и очистителей присутствовали, но это было совсем не то. Она была светлой, с эпоксидными полами, где компьютеры и диагностические приборы ценились выше гаечных ключей. Мастерская её babbo, пристроенная к задней стене их дома, пахла жизнью. Это был въевшийся за десятилетия запах, который Ливия могла бы узнать с закрытыми глазами в любой точке мира. Он состоял из металлической ноты отработанного масла, сладковатого запаха резины, горячей пыли и чего-то неуловимо кислого — старого пота, въевшегося в синие рабочие комбинезоны.       Она толкнула тяжёлую боковую дверь, и та со скрипом отъехала в сторону, впуская в душный полумрак гаража столб почти белого дневного света. Пылинки, потревоженные её движением, лениво закружились в этом столбе, как крошечные планеты. Сегодня было особенно жарко, да так, что температура заставляла одежду липнуть к телу, а воздух — дрожать.       — Babbo? — позвала она, давая глазам привыкнуть.       Её отец обожал это место, провозгласив свой гараж храмом. Стены были увешаны инструментами, любовно разложенными по ранжиру, старыми, выцветшими календарями Pirelli десятилетней давности и связками проводов. В дальнем углу, накрытый брезентом, ждал своего часа мотоцикл, а в центре, над смотровой ямой, стояло его сокровище. Крошечный, нелепый, идеальный Fiat 500 1968 года, цвета Giallo Ginestra. Это была машина её отца, и тот возился с ней столько, сколько Ливия себя помнила. Он никогда её не «доделывал», потому что сам процесс для него был важнее результата.       Она пришла сюда не просто так. Под мышкой она держала свой большой альбом в твёрдом переплёте, чтобы показать ему свои миланские успехи, эскизы и будущие проекты. Хотела, чтобы он увидел, что она не просто так «сбежала», и что она чего-то добилась. Как и любой другой ребёнок, Россини жаждала его одобрения, так ещё и на его собственной территории.       — Babbo, я…       Ливия осеклась, не успев договорить. Джузеппе она нашла склонившимся над распахнутым капотом своего сокровища, вот только тот был не один. Она не смогла рассмотреть, кто именно стоял рядом с ним. Какой-то высокий парень в простой серой футболке, прилипшей к спине. Он держал в руке фонарик, подсвечивая что-то в лабиринте мотора, пока её отец, низко гудя себе под нос, что-то подкручивал.       — Нет, чуть левее, вот так, perfetto…       Фигура выпрямилась, чтобы размять спину, и повернула голову на скрип двери. Это был Кими. Андреа, мать его, Антонелли.       Россини на каком-то фундаментальном, клеточном уровне почувствовала, что это было неправильно, ведь это её сцена, её папа и её дом. Ведь это же она должна была стоять там, подавая отцу ключи, вытирая руки грязной тряпкой, вдыхая этот священный запах. Это она была дочерью механика, девочкой, которая выросла, играя со старыми подшипниками, как с куклами.       Кими был совершенно из другого мира, хоть и близкого к тому, в котором Ливия выросла. Вот только его мир — это мир карбона, телеметрии, шумных боксов и шампанского на подиуме. Он не имел права принадлежать этому пыльному и аналоговому, но настоящему месту. Но каким-то попутным ветром его завело именно сюда, в конкретно этот момент. И, судя по тёмному пятну смазки у него на скуле и картине раннее, он был здесь не как гость.       — Ливи! — отец наконец заметил её, и его лицо, покрытое сеточкой морщин, расплылось в широченной улыбке. Он вытер руки о тряпку, которая, казалось, была ещё грязнее его рук. — Tesoro mio! Заходи, не стой на пороге!       Джузеппе подошёл и крепко обнял её, оставив на её белой льняной рубашке отчётливый тёмный след. Ливии было всё равно.       — Смотри, кто к нам зашёл! — он хлопнул ладонью по плечу Кими, который подошёл следом, вытирая руки. — Наш чемпион заехал!       Кими коротко кивнул ей.       — Ciao, Ливия.       Его спокойствие бесило её до побеления костяшек.       — Ciao.       — Говорит, — продолжил отец, сияя от гордости, — что у него пара недель перерыва. Приехал к бабушке с дедулей. И первым делом ко мне! — он с обожанием посмотрел на Кими. — Говорит, соскучился по настоящим моторам, а не по этим вашим… компьютерам на колёсах!       Отец рассмеялся от собственной шутки, в то время как Ливия почувствовала теплеющие щёки. Она могла поспорить, что это был хоть и неосознанный, но точный укол в сторону Антонелли, обесценивающий весь тот мир, к которому теперь принадлежал Кими. Хотя наравне с этим возвёл его в ранг «своего парня», который «понимает». А она, Ливия, осталась где-то посередине — чужая и там, и здесь.       — В них тоже есть своя прелесть, signor Россини, — ровным голосом ответил Кими, глядя на её отца с явным уважением. — Но… в этом есть душа. — он кивнул в сторону Fiat её отца.       Ливия чуть не задохнулась от возмущения. Душа? Что он мог знать о душе этой машины? О том, как они с отцом часами искали оригинальную деталь на авторынках? О том, как она плакала, когда отец впервые разрешил ей сесть за руль и проехать пять метров вокруг гаража?       — Вот! Вот, ты слышишь, Ливи? — обрадовался отец. — Золотые слова! У парня голова на плечах. Так, я сейчас принесу нам кофе. А то от твоих этих… капсул… тоска одна. — Он подмигнул ей и скрылся в двери, ведущей в дом, оставив их одних.       И как только он скрылся за выходом из гаража, появилось ощущение, что неловкость этой ситуации накрыла обоих словно тот брезент, что валялся на мотоцикле в углу. Температура помещения повысилась на пару градусов, а в этой тишине было слышно, как с остывающего коллектора где-то в углу капает масло.       Кап. Кап. Кап.       Ливия судорожно сжимала свой альбом, который теперь казался ей глупым и неуместным. Антонелли, даже не бросив на неё мимолётного взгляда, подошёл обратно к машине, проводя пальцами по изгибу жёлтого крыла. Его руки, хоть и выглядели ухоженными, были грязными, а на костяшках виднелись свежие ссадины. Откуда они у него взялись оставалось только догадываться, но прямо сейчас руки, которые держали руль болида F1, трогали её детство. Нельзя сказать, что это его очерняло, но и приятным это было не назвать.       — Ты злишься, что я здесь? — в его голосе не было слышно усмешки, которую она слышала пару дней назад на площади, но внутренне Ливия всё равно напряглась.       Она вздрогнула, поймав себя на том, что сверлит его спину взглядом.       — Я не злюсь, — соврала она, продолжая этот спектакль. — С чего бы мне?       В тусклом свете гаража его глаза казались очень тёмными.       — Ты смотришь на меня так, будто я… не знаю. Украл что-то.       — Просто… странно, — Ливия нерешительно сделала шаг вперёд. Она махнула рукой, обводя мастерскую. — Всё это. Ты. Ты же так далеко от… этого всего.       Она не сказала «от нас», но оба поняли, что скрывалось за этим «от всего».       — Далеко? — он усмехнулся, но как-то невесело. — Это сто километров до Маранелло и сто пятьдесят до Имолы, Ливи. Я вырос здесь. Мой отец всё ещё меняет масло в этом же гараже, хоть наша семья давно переехала. Это не «далеко».       — Ты знаешь, о чём я, — отрезала она. — Ты — это они. Mercedes, пресс-конференции, фанаты, новые друзья… Монако, в конце концов. А это… — она погладила капот машины, — это пыль, масло и старые железки.       — Это всё ещё мотор, — просто сказал он. — Это всё ещё четыре колеса. Принцип тот же.       Россини ожидала увидеть в его взгляде, который он кинул на неё после этих слов, превосходство и насмешку, но этого не было. Он выглядел усталым и таким… Таким, каким она не могла его описать. Что-то такое, что она видела на крыше этой мастерской семь лет назад.       Затем Кими перевёл свой взгляд на альбом в её руках, заинтересовавшись чёрной обложкой.       — А ты? — он кивнул на твёрдый переплёт. — Всё ещё рисуешь?       Ливия съёжилась из-за этого вопроса. Антонелли всё ещё помнил такие мелочи, что заставляло её испытывать некую двойственность: это раздражает или умиляет?       — Это… — она запнулась. — Это рабочее. Там и сям. Дизайн.       Он сделал шаг к ней, чтобы взять альбом в руки, но Россини инстинктивно отступила, сделав шаг назад.       — Можно?       Не дожидаясь ответа, Кими доверительно протянул руку ладонью вверх, ожидая дальнейших действий. Жест вроде и был мирным, но потом до него, кажется, дошло. Стоило лишь взглянуть на свою руку, на которой отчётливо виднелись тёмные следы машинного масла. Он неловко усмехнулся и вытер её о джинсы, но следы лишь размазались, вот только руку всё равно не убрал.       Ливия колебалась. Сердце бешено колотилось, вторя её мыслям, а потом что-то в ней сломалось. Какая-то детская обида и глупая ревность наполнили её существо и упрямо отказывались показывать это сторонним людям. Она пришла показать это отцу, но, может быть… Она медленно вложила альбом в его протянутую руку.       Антонелли бережно взял его в руки, проводя пальцами по тиснёной обложке, оставляя лёгкие прикосновения.       — Ты принесла это отцу? — на что Ливия лишь едва заметно кивнула.       Он открыл первую страницу, на которой красовался эскиз редизайна интерьера для маленького кафе — чистые линии, много дерева, встроенный свет. Это был один из первых проектов для кафе её матери.       Как бы избито это не звучало, но Ливия будто перестала дышать, наблюдая за тем, как Кими подробно рассматривает детали её сырого проекта. Её нутро ждало оценки или насмешки, да чего угодно, на самом деле.       — Ого, — выдохнул он, перелистнув страницу, на которой показался детально проработанный эскиз стульев, а сразу после — концепт витрины. — Ты… — он поднял на неё восхищённый взгляд. Такого она не видела так давно, что успела отвыкнуть. — Ты всё так же хорошо рисуешь. Хотя не так. Ты стала… невероятно хороша, Ливи.       «Ливи».       Кими коснулся линии эскиза на бумаге, из-за чего его палец, всё ещё чуть испачканный, оставил на белоснежном листе дымчатый след. И в этот момент всё вернулось на свои места, даже прозвище, которое она не слышала из его уст более семи лет, не сгладило тот гнев, что взял бразды в свои руки.       Антонелли вторгся в её мир, снова приехав в их родной городок в летний период — триггер. Антонелли говорит, что она вовсе не изменилась, будто всё то время, что она провела за совершенствованием своих навыков в Милане, пустой звук — триггер. Антонелли появляется здесь, в чуть ли не храме её отца и её детства, дружески помогая тому чинить его сокровище — триггер. Антонелли перечеркнул их совместное счастливое прошлое, а теперь намеревается испачкать её настоящее?       — Не трогай! — Ливия выдернула альбом из его рук так резко, что угол твёрдой обложки ударил того по руке.       Кими, не ожидая такого резкого выпада и выброса концентрированного гнева, что сквозил в двух словах, отшатнулся от неё на пару шагов. Ливия прижимала альбом к груди, словно используя его как щит, тяжело дыша. Взгляд парня напротив из удивлённого и ошарашенного стал убийственно холодным, да таким, что Россини спокойно могла сравнить его с глыбами льда, которые вырисовывались в её старой детской книжке по Антарктиде. Они снова вернулись к тому отстранённому взгляду, который преследовал её в кафе.       Он медленно, почти демонстративно вытер руку о тряпку, висевшую на капоте.       — Понял, — сказал он. — Прости, что… испачкал.       Кими отвернулся к мотору старенькой машины как раз в тот момент, когда в гараж вернулся её отец, неся три дымящиеся чашки с кофе на подносе.       — Allora! — весело провозгласил он для того, чтобы сгладить атмосферу услышанного. — Кому здесь нужен настоящий итальянский допинг?

***

      Вчерашний день оставил во рту горький привкус, поэтому Ливия, обдумав всё, решила извиниться как перед Кими, так и перед отцом, который застал их на этой негативной ноте. Она стояла у входа, не решаясь войти. Послеобеденное солнце едва пробивалось сквозь замасленные окна. Где-то в углу тихо бормотало радио, транслируя очередную песню из семидесятых. Из-под капота винтажного Fiat 500 доносилось приглушённое клацанье.       Её вспышка в гараже вчера… Она была непростительной. Это было не просто грубо по отношению к Кими; это было ударом по её отцу. Она набросилась на гостя в его святилище. И из-за чего? Из-за альбома, которого он едва коснулся. Но дело было не в альбоме. Дело было в том, кто его коснулся. Кими вторгся, пересекая границу, которую она сама для себя не определила. Он был в кафе её матери.       — Papà?       Клацанье прекратилось, и спустя мгновение из-под капота показалась седая макушка Джузеппе. Он выпрямился, кряхтя, и повернулся к ней, смотря на неё поверх очков, которые съехали на кончик носа.       — Passerotto. — Его голос был спокойным, как всегда. — Ты что-то потеряла?       — Mi dispiace, — выпалила она, прежде чем успела передумать. — За вчера. Я… я не должна была так… срываться. Насчёт альбома. Это было глупо.       Джузеппе не ответил сразу, взяв с верстака легендарную, истёртую до ниток тряпку — тряпку, которая, казалось, была старше самой Ливии, — и начал медленно, методично вытирать руки. Мазут въелся в каждую линию его ладоней, сделав их похожими на дорожную карту. Он кивнул в сторону пустого места рядом с машиной, где ещё вчера стоял Кими.       — Его здесь нет, если ты из-за этого. Уехал к своим, в Болонью.       — Я не из-за него, — поспешно солгала она. — Я из-за тебя. Я повела себя…       — Как миланская signorina? — он закончил за неё, но в голосе не было упрёка, только усталая констатация.       — …как идиотка, — пробормотала Ливия, опустив глаза.       Он усмехнулся, отбросив тряпку. Подошёл к маленькому столику в углу и налил в мутную стеклянную чашку остатки остывшего кофе из термоса.       — Знаешь, почему мне нравится этот парень?       — Потому что он знаменитый гонщик?       — Ma che! — Джузеппе фыркнул, отпивая кофе. — Плевать мне на его гонки. Я в них ничего не понимаю.       Он подошёл обратно к своей машине и с нежностью, которую приберегал только для моторов и своей жены, провёл рукой по округлому крылу.       — Он чувствует мотор.       Ливия молчала, не понимая, к чему он ведёт.       — В его мире, — Джузеппе кивнул куда-то в сторону горизонта, где, по его мнению, находился весь остальной мир Формулы-1, — всё состоит из денег, тысячи датчиков, компьютеров, которые говорят тебе, когда тормозить, когда жать на газ, сколько граммов топлива у тебя в баке. Всё так идеально, как… — он поймал её взгляд, — …как в твоём Милане.       Ливия вздрогнула от этого сравнения.       — Они там боятся испачкаться, — продолжал отец, его голос стал тише, задумчивее. — Они смотрят на графики, а не на свечи. А этот парень… — он улыбнулся воспоминанию. — Он приходит сюда, видит эту рухлядь, которая старше нас обоих. И что он делает? Он просит у меня ключ, суёт руки в это старое масло, ковыряется в карбюраторе, который проще выкинуть, чем починить. И он счастлив, Ливи. По-настоящему счастлив, потому что это настоящее.       Джузеппе обошёл машину и остановился прямо перед дочерью. Его глаза, обычно весёлые, сейчас смотрели серьёзно и как-то очень глубоко.       — Ты точно такая же, passerotto.       — Пап, я не…        — Ты, — твёрдо сказал он. — сбежала из своего «компьютерного» мира, от своих идеальных линий на светящемся экране, дедлайнов и клиентов, которые хотят «более холодный бежевый». Ты сбежала, потому что, когда ты смотришь на чистый лист, ты больше ничего не чувствуешь. В этом же нет души, дорогая.       Его слова ударили точнее, чем, как ей казалось, её отец думал сам. Ливия смотрела на него, и по щекам вдруг потекли слёзы, которых она не ожидала. Она приехала залечить раны, а отец просто сыпанул в них соль и машинное масло.       — Я не могу… — прошептала она. — Я не могу рисовать, пап. Я… пустая.       — Lo so, — тихо сказал он, кладя свою тяжёлую руку ей на плечо. Его прикосновение было твёрдым и успокаивающим. — Поэтому не злись на него за то, что он испачкал твой альбом.       Он наклонился и поднял с верстака ту самую тряпку, которую бросил.       — Иногда нужно немного грязи, чтобы что-то снова начало работать. — Он посмотрел на её чистые руки, потом на свои. — И тебе, — сказал он, — и ему.       Она стояла неподвижно, пока слёзы капали на бетонный пол, смешиваясь с радужными пятнами бензина. Джузеппе понял их обоих так глубоко и так просто, как мог понять только механик, знающий, что самая сложная машина ломается из-за самой простой детали.       Ливия Россини сбежала из-за пустоты. Кими Антонелли сбежал от давления. А встретились они оба здесь, в этом гараже, среди старых моторов, пытаясь вспомнить, как снова начать дышать.       — Иди, — мягко сказал Джузеппе, отпуская её плечо. — У мамы, наверное, уже паста стынет.       Он вернулся к своему Fiat, и через секунду ритмичное клацанье возобновилось. Ливия вытерла щёки тыльной стороной ладони, смотря на грязный след, который остался на её коже.

***

      Passato.       Чёрный лак на её ногтях облупился, она сама накрасила их три дня назад, сидя на полу в своей комнате, и получилось неаккуратно, лак залез на кутикулу. Теперь он выглядел так, будто она копала землю голыми руками, но Ливия не придавала этому особого значения, сидя на тёплом камне набережной, сосредоточенно ковыряя заусенец до крови, чувствуя, как нарастает паника. Это место уж точно не было тем, где она хотела провести этот сложный для обоих разговор. Вообще-то, она никакого разговора вести не хотела. Она хотела, чтобы всё решилось само собой, волшебным образом, как в глупых американских фильмах, которые они иногда смотрели у Софии. Да и если быть предельно честной, Россини хотела, чтобы он схватил её, поцеловал под этим нелепым закатом и поклялся, что расстояние — это просто цифры на карте.       Но жизнь была не кино. Им было шестнадцать, и это был последний месяц их последнего общего лета.       Воздух был густым и неподвижным, прям как то самое желе из персиков, которым их угощала синьора Конти на прошлой неделе. Жара спала, оставив после себя усталость и предзакатные краски. Небо на западе уже полыхало, окрашивая воду в нереальные оттенки — от расплавленного золота до глубокого, фиолетового индиго. Городок за их спинами стихал, готовясь к ужину; откуда-то доносился далёкий звон церковного колокола.       Они сидели на том самом пирсе, в метрах ста от которого покачивался на воде их старый враг и свидетель спора, который Россини проиграла — выцветший красный буёк. «Спорим, не доплывёшь?» — эта фраза была саундтреком их детства. Она же никогда не доплывала. Тот спор был единственным разом, когда Ливия пересилила себя и справилась. Кими же с лёгкостью справлялся с этой задачей — доплывал, разворачивался и плыл обратно, чтобы встретить её на полпути и насмешливо фыркнуть, когда она, задыхаясь, хваталась за его плечо.       Кими сидел в паре метров от неё, прислонившись спиной к растрескавшемуся пирсу. Он методично бросал плоские камни, заставляя их скакать по ленивой глади. Он был пугающе спокоен, и это заставляло Ливию беспокойно ёрзать, сидя на одном месте.       После седьмого камня и очередного характерного плюха, Россини не выдержала. Она сгребла горсть мелких камней у своих ног и озлобленно скинула их все разом в воду. Они ушли на дно с уродливым бульканьем, не оставив после себя и следа. Прям как они?       Отъезд Антонелли был решённым вопросом, и не просто «на гонку», как раньше — а насовсем. Его под своё крыло брала серьёзная юниорская команда, базирующаяся в Англии. Можно сказать, что этот шанс был его трамплином к будущему. Его настоящая жизнь только начиналась. Да и отъезд Россини так же стремительно приближался, ведь в сентябре её ждал Милан, Accademia di Belle Arti di Brera. Это был её ответный побег на отъезд лучшего друга.       Два будущих, две прямые, уходящие в разные стороны.       «Скажи что-нибудь», — мысленно умоляла Ливия, не отрывая взгляда от своих изуродованных ногтей. — «Скажи, что ты будешь скучать, что мы будем писать друг другу каждый день. Ну скажи, что ничего не изменится, в конце концов, соври, Кими! Пожалуйста, просто соври!»       Найдя где-то очередной камушек, он запустил его в воду, и тот, спустя четыре прыжка по водной глади, наконец плюхнулся в воду. Первой не выдержала Ливия.       — Так и будешь молчать?       Её голос прозвучал громче и резче, чем она хотела, отчего Кими вздрогнул, а рука замерла на полпути к новому камню. Его лицо в сумерках было нечитаемым, тень от пирса падала ему прямо на глаза.       — А о чём говорить, Ливи?       Он с таким спокойствием задал встречный вопрос, будто Россини попросту уточнила у того, который час. У неё перехватило дыхание от этой его мужской простоты. Как будто всё то, что начало разрушаться ещё год назад, касалось только её.       — О нас, Кими, — выдохнула она. — О том, что… что дальше. Ты уезжаешь, я уезжаю. Мы… — Ливия сглотнула, пересиливая себя, чтобы закончить мысль. — Мы… всё?       Она наконец подняла на него глаза, отчаянно ища в его лице хоть что-то: страх, сожаление, злость, ответную панику. Но видела лишь тень и… напряжение. Кими отвёл взгляд, снова устремляя его на воду.       — А что «мы», Ливия? — он сказал это так тихо и безэмоционально, что Россини будто окатило холодной водой, как тогда, когда они разбили окно её соседа Мартинеса, а он в ответ скинул на них шквал леденящей воды, чтобы проучить ребятишек. Тогда это было весело и забавно, они громко хохотали, тыча в друг друга пальцами. Сейчас ей было не до смеха.       — Что… что ты имеешь в виду? — прошептала она.       — Я имею в виду, что ты… ты всё усложняешь, — он наконец подобрал слова, всё ещё не смотря на неё. Кими продолжал смотреть на этот проклятый буёк, который нёс в себе слишком много воспоминаний. — Мы всегда были просто…       «Просто».       — Просто… соседи, — закончил он.       С-о-с-е-д-и.       Это чёртово слово ударило её под дых, выбив весь воздух из лёгких. Соседи, значит? Крыша мастерской, которая была их маленьким мирком; скутер, на котором он учил её ездить; его руки поверх её; тот чёртов гол, который был забит нечестно, да и множество других счастливых моментов их детства — всё это что? Вся их жизнь, переплетённая так тесно, что она не знала, где кончается она и начинается он — всё это «просто соседи»?       Кими, должно быть, почувствовал, как изменился воздух, потому что он торопливо, почти сбивчиво, добавил:       — Ну, ты понимаешь. У меня… — он сделал неопределённый жест. — У меня же гонки. Всё становится… серьёзным, и я не могу отвлекаться на… на мелочи. Да и у тебя твой Милан, грёзы об искусстве.       Частично Ливия понимала, что он говорил это, чтобы сделать лучше и всё «объяснить», но каждое его слово было новым гвоздём в крышку её гроба. Будто Кими не просто уезжал из дома, а врывался в новую жизнь, где ей не было места, стирая её напрочь. Отвлекающий фактор, который мешал ему быть серьёзным — новое название графы его жизни.       Ливия почувствовала, как кровь отхлынула от её лица, а потом вернулась, ударив в щёки горячей волной. От отстрой боли, которую она ощутила в тот момент, когда услышала эти слова, на секунду потемнело в глазах, но Россини собрала себя в руки, надевая свою колючую и ядовитую маску всякий раз, когда ей было страшно. Вот только кто бы мог подумать, что это придётся делать перед самым важным человеком в её жизни. Она медленно встала, из-за чего камни под её кедами неприятно хрустнули.       — Точно. — её взгляд метнулся поверх его головы, на тот далёкий берег, с которого когда-то началась их собственная история, которой она дорожила всем сердцем. — Просто соседи.       Повторила его слова, словно закрепляя этот приговор. Ему, ей, им. Хотя «им» и «мы», видимо, никогда и не существовало.       Именно тогда, когда Кими наконец поднял на неё свои глаза, взглянув на её белое с горящими глазами лицо, до него начал доходить смысл того, что только что произошло. Он открыл было рот, чтобы, возможно, сказать что-то ещё, но момент был упущен. Ливия не дала ему шанса что-либо исправить, сделав шаг назад.       — Удачи с твоими гонками, Антонелли. — Ливия звала его по фамилии только тогда, когда очень злилась. Она надеялась, что он понял — смысл, который она вкладывала в эти слова, означал окончательное и бесповоротное разрушение всего того, что лежало между ними счастливыми воспоминаниями. Когда-то, но не сейчас.       Напоследок она усмехнулась, но возненавидела себя за то, что подбородок предательски задрожал.       — Надеюсь, оно того стоит.       Не дожидаясь дальнейшего ответа, который мог ранить ещё сильнее, она развернулась и пошла прочь по тропинке, которая вела к её дому. Каждый шаг отдавался в её голове импульсом, не позволяя ей обернуться и взглянуть на фигуру позади, хотя всё её существо вопило и умоляло его окликнуть её, остановить и схватить за руку. Сказать, что он идиот, что он не это имел в виду. Хотя бы в этот раз поступить правильно, а не так, как поступил с ней год назад, на той крыше. Она снова надеялась на то, чему не следовало сбыться.       За спиной послышался только далёкий, едва слышный плюх очередного дурацкого камня, ударившегося о воду. Ливия дошла до поворота, скрылась за плакучими ивами и только там перешла на бег, не разбирая дороги, пока горячие слёзы не хлынули из её глаз, застилая закатный мир. Андреа Кими Антонелли оставил её ещё до того, как сел в машину, перечеркнув многолетнюю дружбу.       Кими остался сидеть на берегу, усилием воли не смотря в след своей уходящей подруге, продолжая смотреть на камень, который так и остался зажатым в его ладони. Он же сделал всё правильно, логично, отсекая лишние мысли. Всё, что могло мешаться на пути к его карьере. Кими должен был это сделать, его так учили. Сосредоточиться и держать фокус на дисциплине, убирая лишние эмоции.       У него — гонки. У неё — Милан. Это было правильно.       Тогда почему ему было так тошно? Почему в груди было такое чувство, будто он только что своими руками вырвал что-то настолько живое и тёплое, что придавало его жизни буйство красок?       Он сжал кулаки с такой силой, что острые края камня впились в ладонь, оставляя четыре кровавых полумесяца. Кими не мог, попросту не умел по-другому. Не умел говорить о том, что творилось у него внутри, о том, как этот страх перед будущим сжирал его, как давление было таким сильным, что он едва мог дышать. Кими не мог объяснить ей, что она была не «отвлекающим фактором», а единственным, что было настоящим в его жизни. И потому что он не мог, он выбрал самое простое — «Просто соседи».       Кими продолжал смотреть на то, как буёк покачивался на воде, становясь почти невидимым в сгустившихся сумерках.       «Надеюсь, оно того стоит».

***

      Им было по восемь лет, и это было не то море, которое показывали в глянцевых журналах — не лазурная гладь Сардинии, а Адриатика в пик сезона. Воздух вокруг пах водорослями, сладкой крем-содой с ароматом кокоса и жареной рыбой, которую разносили из пляжного бара. Их семьи, как и десятки других из их душного городка, сбежали сюда на неделю в середине августа. Родители разбили лагерь под двумя зонтиками: матери обсуждали рецепт melanzane alla parmigiana, а отцы, громко смеясь, играли в карты, потягивая холодное пиво.       Ливии было скучно. Ей было невыносимо, мучительно скучно. Она уже построила замок из мокрого песка (он развалился), нашла три ракушки (все сломанные) и до полусмерти напугала краба. Теперь она сидела, обняв колени, и смотрела на то, где было по-настоящему весело. В метрах в пятидесяти, на кромке воды, где мокрый песок был плотным и упругим, как футбольное поле, шла битва не на жизнь, а на смерть. Десять мальчишек, которые носились, вопя во всё горло, будучи в одних плавках. Две пары сандалий и чьи-то футболки служили импровизированными воротами. Старый и выцветший мяч как по повторяющемуся плану взмывал в воздух и увядал в песке, из-за чего они сбивались в одну орущую, брыкающуюся кучу.       Ливия прищурилась, узнавая в этой толпе нескольких мальчишек. Вон тот, высокий, был Марко, его родители держали кафе-джелато на их улице. А вон тот, с нелепой белой панамой… Это же Кими. Не то, чтобы она дружила с ним, он просто был… Кими. Сын того влиятельного синьора Антонелли, что привозил отцу в мастерскую свои раритетные экземпляры машин. Его сын всегда был тихим, вечно ковырялся в чём-то, разбирал какие-то детальки и почти никогда не говорил с ней. Россини всегда казалось, что он немного странный, но сейчас она видела его с другой стороны — и его нельзя было назвать тихим. Он был в самой гуще, двигаясь с той резкой точностью, которая уже тогда выделяла его из толпы хаотичных сверстников.       Ливия больше не могла сидеть сложа руки, пока другие мальчишки развлекаются прямо на её глазах. Она тоже хотела веселиться и умела играть, отец научил её бить по мячу точно в цель, да и если быть честной, она была намного быстрее и проворнее того же Марко.       Она вскочила, отряхивая песок с коленей, и побежала к ним.       — Я играю! — крикнула она, подбегая к импровизированному полю.       Десять пар глаз уставились прямо на неё, в то время как мяч медленно откатился в сторону и был лениво облизан подкравшейся волной. Марко, который, очевидно, был здесь главным, упёр руки в боки.       — Что?       — Я умею играть, — повторила Ливия, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вам нужен ещё один.       Марко фыркнул.       — С чего ты взяла?       — У вас нечестно, — заявила она, быстро сосчитав. — У вас пять, а у них четверо. Я буду за них!       Мальчишки загоготали.       — О, она ещё и считать умеет! — издевательски протянул Марко. — Проваливай, bambina. Девочки не играют в футбол.       — Почему это? — Ливия почувствовала, как закипает.       — Потому что, — Марко шагнул к ней. Он был на полголовы выше. — Потому что ты девчонка. Ты будешь плакать, когда мяч попадёт тебе в лицо.       — Это ты будешь плакать, когда я забью тебе гол! — выпалила она.       — Убирайся, Россини! — рявкнул Марко, теряя терпение. — Не мешай.       Он несильно толкнул её в плечо, но достаточно, чтобы она пошатнулась на мокром песке.       — Она играет.       Сначала Ливия подумала, что ей показалось, ведь голос был настолько тихим, что его смывал шелест волн. Но спустя время Кими вышел из-за спин других мальчишек, вытирая пот со лба, смотря прямо на Марко. Но мальчишка действовал не то, чтобы из-за сочувствия, а, скорее, из-за своего чистого упрямства.       Марко растерялся.       — Что, Кими? Она твоя fidanzata?       — Она играет, — повторил он. — Россини быстрая.       Ливия уставилась на него, теряя дар речи из-за минутного ошеломления. Во-первых, он за неё вступился. Во-вторых, откуда он знал, что она быстрая? Марко колебался, потому что Кими был их лучшим игроком, и потерять его из-за какой-то девчонки было глупо.       — E va bene! — злобно сплюнул он. — Ладно! Пусть играет. Ты за них, — он ткнул пальцем в команду из четырёх человек. — Против нас. И если ты заревёшь, то ты, Антонелли, будешь виноват в этом.       Кими просто кивнул и вернулся на свою позицию, не удостоив и взглядом девчонку, за которую вступился. Он же просто выровнял счёт, простая математика, что тут такого. Однако для восьмилетней девочки это был вызов. Он думает, что её спас? Ну уж нет, она ему покажет. Да она всем этим задиристым мальчишкам покажет, кто тут профи.       Вот только Ливия не учла того, что не смотря на сам факт её нахождения в команде, ей не давали пас, её попросту игнорировали, будто в команде всё ещё четыре игрока, а пятый так, некий фантом. Она носилась по полю как разъярённый шершень, бросаясь в ноги игрокам, отбирая мяч, потом падала и набивала шишки, но с диким упорством вскакивала и бежала снова. Песок забивался в глаза, солёная вода щипала ссадины на коленях, но она ничего не замечала.       Её единственной целью стал он — Андреа Кими Антонелли, этот заносчивый мальчишка, который удумал себе невесть что. А тот, в свою очередь, играл против неё, будучи везде и сразу. Кими не суетился, как остальные, тем и был очень хорош, считывая игру наперёд. Он перехватывал мячи, которые, казалось, уже летели в ворота.       Кими не жалел Ливию Россини. В ту попытку, когда она пыталась отобрать у него мяч, он подставил свой корпус прямо под неё, отчего Россини отлетела, как горошина от стены, и плюхнулась в мокрую пену. Он даже не кинул на неё взгляда, продолжая вести мяч.       Ливия вскочила, кипя от ярости.       «Ах так, Кими!»       По прошествии времени счёт команд был равным — 2:2. Игра шла почти час, из-за чего мальчишки нет-нет, но начали сдавать. Мяч отскочил от колена Марко и покатился к Ливии. Вратарь команды Кими (мальчик, который больше ковырял в носу, чем следил за игрой) отошёл от своих «ворот»-сандалий, чтобы поправить плавки. Что открыло для Ливии возможность показать, с кем они связались. Она разбежалась и со всей силой, вложив в удар всю свою злость и унижение, пнула по мячу. Кими, который находился в центре поля, рванул наперерез, будучи невероятно быстрым. Он бежал, чтобы перехватить, но не успевал.       Вот только прямо перед воротами образовалось небольшая ямка, которую вымыла волна. Мяч, ударившись о её край, чуть изменил траекторию, подпрыгнув. Кими, который уже бросился в подкате, пролетел мимо, из-за чего мяч вкатился точно между двумя сандалиями.       — ГО-О-О-ОЛ! — закричала Ливия так громко, что чайки, сидевшие на волнорезе, испуганно взмыли в воздух.       Её команда взревела от восторга.       — НЕТ! — раздался крик.       Ливия обернулась, глядя на то, как Кими поднимался с песка. Его лицо было багровым от ярости.       — Не было гола!       — Что значит «не было»? — опешила Ливия. — Он в воротах!       — Он подпрыгнул! — Кими подошёл к ней, тыча пальцем в злополучную ямку. — Это нечестно! Мяч подпрыгнул! Он бы не зашёл, если бы не эта яма! Это не считается!       Ливия уставилась на него, не веря своим ушам.       — Ты… ты… ты просто злишься, что проиграл! Девчонке!       — Мне всё равно, что ты девчонка! — кричал он, и в его голосе звенели слёзы обиды. — Это нечестно! Это была случайность! Ты ударила криво!       — Я ударила идеально! — взвизгнула она. — А ты просто медленный!       — Я?! Медленный?!       — Да! Ты!       — Ах ты, strega!       — Stronzo!       Они стояли нос к носу, два восьмилетних, взъерошенных, покрытых песком и потом существа, готовые вцепиться друг другу в волосы. Остальные мальчишки, не привыкшие к такому накалу страстей, растерянно смотрели на них.       — Basta, — примирительно сказал Марко. — Какая разница. Мы всё равно уже закончили.       Но они его не слышали.       — Ты просто всё испортил! — крикнула Ливия, чувствуя, как у неё предательски задрожала губа. Он же не имел на это обвинение никакого права! Он сам за неё вступился, а теперь…       — Это ты всё испортила! — прошипел Кими. — Ты нечестно выиграла!       Ливия не выдержала и со всей силы толкнула мальчика в грудь, и Кими, не ожидая от неё такого выпада, пошатнулся и плюхнулся на мокрый песок. Все вокруг разом замолчали, наблюдая за развернувшейся драмой (или, что хуже, плач), быстро ретировались.       — Мы пошли купаться! — крикнул Марко и побежал к воде.       Кими сидел на песке и смотрел на неё снизу вверх. Ярость в его глазах медленно сменилась… чем-то похожим на удивление. Ливия стояла, тяжело дыша, готовая либо разреветься, либо драться дальше. Кими медленно поднялся, снова посмотрев на ворота, а потом на злосчастную ямку.       — Всё равно нечестно, — сказал он уже чуть тише.       — Честно, — так же тихо ответила Россини.       Он пнул мяч.       — Ты бьёшь, как мальчишка.       Ливия вздрогнула. Это было… это был комплимент?       — А ты ноешь, как девчонка, — парировала она.       Кими фыркнул.       — Завтра!       — Что «завтра»?       — Завтра, здесь же. Dopo pranzo. Реванш! И чтобы без всяких дурацких ям. И ты будешь в моей команде!       Кими, не дожидаясь её ответа, развернулся и пошёл к полотенцам своих родителей, оставив её стоять одну на кромке прибоя. Она не могла ответить, почему смотря ему вслед, на её лице расцвела глупая детская улыбка. Это был самый отвратительный и упрямый, но самый честный мальчик, которого она когда-либо встречала. И уж завтра она постарается показать ему всё то, на что способна.

***

      Tempo presente.       Четыре дня.       Четыре дня они дышали одним воздухом, ходили по одним и тем же раскалённым плитам родных улочек, но умудрялись существовать в непересекающихся вселенных. После той сцены в мастерской Ливия чувствовала себя опустошённой. Её резкость и внезапная, почти детская вспышка ярости, когда он испачкал её альбом, оставила послевкусие стыда. Она вела себя как ребёнок, которому не дали игрушку, но в то же время она знала, что её гнев был глубже, чем просто испачканная бумага. Кими был прав. Она смотрела на него так, будто он что-то украл. Ведь это он украл её право на этот аналоговый мир, променяв его на блеск и карбон, а потом осмелился вернуться и вести себя так, словно Fiat 500 и болид Формулы-1 — это «одно и то же».       Кими, со своей стороны, просто исчез. Ливия не видела его ни в кафе, ни на улицах. Он затаился, как делал всегда, когда не знал, что делать. И этот их хрупкий мир тотального игнорирования друг друга был безжалостно разбит Софией. Разумеется, Софией.       Сообщение в общем чате — том самом, что пылился без дела с прошлого Рождества, — появилось в пятницу днём.       «Сегодня мы едем на озеро, не хочу слышать никаких отговорок. Мясо на гриле, свежий воздух, птички вокруг. Я за рулём. Ливи, ты со мной. Марко, бери гитару. Антонелли, если ты это читаешь, не приехать — не вариант. Сбор в пять».       Когда Ливия прочитала данное сообщение, на секунду ей показалось, что по спине прошёлся холодок, потому что это выглядело отнюдь не как приглашение. А спорить с Софией у неё не было ни сил, ни желания. Себе дороже, если верить опыту.       И вот теперь Ливия сидела на прохладном, влажном песке у кромки озера Сувьяна. Вечер опускался на воду стремительно, дневная бирюза сменилась чернильным бархатом, в котором отражалось звёздное небо.       Их компания — человек восемь, все свои, те, кто остался, кто не разлетелся по миру безвозвратно, — сбилась в весёлую и шумную кучу у огня. Марко и вправду принёс гитару и теперь терзал её струны, пытаясь подобрать аккорды какой-то старой песни 883. Кто-то открыл пиво, кто-то разливал дешёвое lambrusco по пластиковым стаканчикам. Над решёткой уже шипели, истекая жиром, охотничьи колбаски, чем ароматный дух смешивался с запахом дыма. София громко смеялась, отбиваясь от Марко, пытавшегося измазать её сажей. Все вокруг дурачились, шутили, пели песни. Все, кроме них двоих.       Как это вышло, Ливия не поняла, ведь они не сговаривались, просто… сели неподалёку друг от друга. Не слишком близко к огню, чтобы не быть в центре внимания, но и не слишком далеко, чтобы не выглядеть совсем уж отщепенцами. Они оказались на периферии этого островка света и смеха, в полутени, где пламя лишь изредка выхватывало их силуэты.       Кими сидел в паре метров от неё, подобрав колени к груди, найдя какую-то длинную ветку и теперь методично ковырял ею угли, заставляя сноп искр взмывать в ночное небо. Он был одет в простое тёмное худи, капюшон был накинут на голову, скрывая лицо. Ливия тоже сидела, обнимая свои колени. Ей не было холодно, но так было… безопаснее. Она смотрела на отблески огня на тёмной воде, вслушиваюсь в тишину этого момента. Она не давила, как в мастерской, скорее, обволакивала, изолируя их от остального мира.       — Allora! — крикнула София, поднимая свой стаканчик. — За Ливию! За то, что променяла свой модный Милан на нашу дыру!       — И за Кими! — подхватил Марко. — За то, что променял свой дорогущий руль на нашу дыру!       Все засмеялись, массово чокаясь между собой пластиковыми стаканчиками. Ливия слабо улыбнулась и помахала им. Кими на это лишь едва заметно кивнул. Шум снова стих, сменившись тихим бренчанием гитары и плеском воды.       — Я не это имел в виду.       Она замерла, не поворачивая головы.       — Что?       — Тогда на набережной. Семь лет назад.       Россини замерла, перестав теребить шнурок своей толстовки. Они никогда больше поднимали эту тему, ведь это была запретная территория. Каждый из них похоронил тот вечер так глубоко, как только смог. И вот теперь Кими, который сидел в паре метров от неё, собственноручно вооружившись невидимой лопатой, вскрывал эту старую могилку.       — «Просто соседи», — сказал он, и от того, как он произнёс эти два слова, у неё по спине пробежал табун мурашек. — Я не это имел в виду.       Ливия медленно повернула к нему голову. В неровном, дёрганом свете костра его лицо было картой теней. Капюшон отбрасывал тень на глаза, но она видела, как напряжённо сжаты его челюсти.       — Я… — он сглотнул, что стоило ему видимых усилий. Человек, который спокойно давал интервью десяткам камер, сейчас не мог подобрать слова. — Я не знал, что именно мне стоило сказать.       Кими бросил ветку в огонь, от чего та мгновенно вспыхнула, и так же быстро начала тлеть.       — Всё было… так быстро. Гонки, контракты. Меня выдернули из дома, и все вокруг твердили, что это мой единственный шанс, что я должен забыть обо всём, кроме руля. Что я должен быть сфокусирован.       Он говорил обрывками, пересиливая себя.       — А ты… ты уезжала. В твой этот Милан. Ты была такая… взрослая. Такая уверенная в том, чего ты хочешь. Ты говорила об этой своей академии с горящими глазами. — Он усмехнулся. — Я думал…       Кими запнулся, готовясь произнести слова, которые про себя повторял уже в тысячный раз.       — Я думал, что не нужен тебе. — Он сказал это так тихо, что слова почти утонули в шуме гитары. — Я думал, я — это просто… якорь. И я решил, что отрезать канат первым будет лучшим из возможных вариантов.       Ливия смотрела на него во все глаза. Семь долбанных лет она жила с историей о том, как её, словно ненужный балласт, сбросили с борта улетающей ракеты. Семь лет она была «просто соседкой», которая «не вписывалась» в его великое будущее. Семь лет она была той, кто «отвлекал». А он, оказывается, всё это время жил в своей собственной истории. В истории, где она была ракетой. А он — якорем.       — Идиот. — это лишённое злости тихое слово сорвалось с её губ само по себе. — Ты идиот, Кими, — повторила она, и её голос задрожал то ли от слёз, то ли от смеха. — Конченый идиот.       Она отвела взгляд, посмотрев на свои руки.       — Я потому и уезжала… Я потому и рвалась в этот Милан с таким отчаянием… потому что думала, что я тебе не нужна.       Россини подняла на него глаза.       — Я думала, что «просто соседка» — это всё, чем я была. Что-то, что легко оставить позади. Что-то, что… не вписывается в твою новую жизнь.       В этот момент не было ни гонщика «Mercedes», ни миланского дизайнера. Около костра, дрожа от пронизывающего со стороны озера ветра, сидели два шестнадцатилетних дурака, которые так боялись потерять друг друга, что предпочли уничтожить всё сами.       — Ливи! Кими! — Крик Софии прорезал их хрупкий мир. — Вы там живые? Несите дрова, огонь гаснет!       Они оба вздрогнули, как будто их поймали за чем-то запретным. Ливия моргнула, стряхивая оцепенение.       — Да, сейчас, — крикнула она в ответ.       Она упёрлась руками в песок, чтобы встать, но из-за того, что они сидели тут довольно продолжительно время, ноги затекли, отказываясь работать. Кими уже был на ногах, поэтому шагнул к ней и просто протянул руку. Как тогда, в детстве, вытаскивая её из реки. Ливия на секунду замерла, глядя на его ладонь. Она была большой, сильной, со следами свежих мозолей от руля.       Когда Россини вложила свою руку в его, Кими легко дёрнул её вверх, не тратя на это каких-либо усилий. Она оказалась на ногах, стоя так близко, что чувствовала тепло, исходившее от его тела, и слабый запах дыма, въевшийся в его худи.       Он должен был её отпустить, но он не отпустил. Не в этот раз. Ливия, не дыша, чувствовала его мозолистые подушечки пальцев своей кожей. Ей казалось, что это длилось всего секунду, может две. А может и целую вечность.       — Эй! — снова донеслось от костра.       Кими моргнул, словно очнувшись ото сна, и разжал пальцы, отпуская её ладонь, но когда он убрал руку, Ливия ещё несколько секунд чувствовала фантомное тепло его ладони. Антонелли, ничего больше не сказав, кивнул в сторону леса, где лежали сухие ветки и отправился первым. Ливия пошла за ним следом, подальше от света костра. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук был громче, чем треск огня и дурацкие песни Марко.

***

      Гравий под колёсами старенького Panda Софии хрустел громко, почти неприлично в ночной тишине. Машина, пропахшая дымом костра, остатками сосисок и дешёвым вином, припарковалась на небольшой стоянке у въезда в исторический центр. Несколько минут все просто сидели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем остывающего двигателя и далёким, пьяным смехом с главной площади. Поездка обратно с озера всегда была такой: шумная болтовня и громкая музыка первых десяти минут сменялись коллективной дрёмой.       — Allora, — София зевнула, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Моя смена окончена, выгружаемся. Ливи, я могу закинуть тебя прямо к дому, мне всё равно по пути…       — Я провожу её. — голос Кими прозвучал в тесном салоне автомобиля неожиданно твёрдо.       Ливия замерла, уже потянувшись к ручке двери, кинув на него взгляд через тёмный салон автомобиля. Он сидел на заднем сиденье, и хотя его силуэт едва угадывался, она чувствовала его ответный взгляд. София поймала этот взгляд в зеркало заднего вида. На её губах мелькнула тень улыбки, которую она тут же скрыла, снова зевнув.       — О? — протянула она. — Come vuoi. (Как хочешь.) Тебе же лучше, Кими, прогуляешься. А то всё сидишь в своих гоночных креслах, атрофируются ноги.       Ливия почувствовала, как к щекам приливает кровь. Это было так… очевидно и странно. От стоянки до её дома было от силы семь минут пешком, которые София покрыла бы за тридцать секунд.       — Не нужно, Кими, — начала она, голос прозвучал неуверенно. — София права, она…       — Я хочу, — просто сказал он, открывая дверь и вылезая из салона, впуская ночную прохладу.       Ливия закусила губу, вспоминая разговор у костра, который всё ещё плотно висел между ними двумя. И она не могла отрицать очевидного факта, что быстро простила его, не могла иначе. Кими Антонелли парой фраз стёр все семь лет злости и заменил их неловкой пустотой, которую теперь нужно было чем-то заполнять. И, видимо, он решил начать прямо сейчас.       — Va bene, — кивнула она, стараясь, чтобы это прозвучало буднично. — Тогда, Софи, grazie. Увидимся завтра в кафе?       — Если проснусь, — пробормотала та. — Notte, ребята. И ведите себя прилично.       Ливия захлопнула дверь, и Panda, фыркнув, скрылся за углом, оставив их одних в тусклом свете фонаря. Первые несколько секунд они просто стояли, не зная, кому делать первый шаг. Воздух, наконец, остыл, и после знойного дня эта прохлада, пахнущая пыльным камнем, жасмином с чьего-то балкона и далёким морем, казалась почти осязаемой.       — Пойдём? — предложил он, кивнув в сторону узкой улицы, ведущей к центру.       Ночной город казался Ливии чем-то особенным. Днём он был шумным, выгоревшим, полным туристов и дребезжащих мопедов; сейчас же он спал. Камень, из которого были сложены дома, казалось, выдыхал накопленное за день тепло. Тусклое золото фонарей выхватывало из темноты то старинную дверную ручку, то горшок с засохшей геранью, то арку, ведущую в непроглядную тьму.       Никто из них не решался заговорить, чтобы заполнить эту тишину. Разговор у костра был слишком важным, чтобы сразу же продолжать его здесь, под чужими окнами.       — Помнишь, — сказал он, и его голос в узком переулке прозвучал неожиданно громко, — как мы украли у синьора Векки его велосипед?       Ливия вздрогнула и посмотрела на него. В полумраке она видела только его профиль — всё тот же упрямый, чётко очерченный, но уже не мальчишеский. Она фыркнула.       — Мы не «украли», а «одолжили». И не мы, а ты. Я-то всего лишь на стрёме стояла, не впутывай меня в эту историю!       — И ты же первая и завопила, когда он вышел на балкон, — усмехнулся Кими. — Я тогда чуть в стену не въехал. У меня сердце колотилось так, что я думал, оно выпрыгнет.       — Ты въехал! — рассмеялась Ливия, и этот смех окончательно развеял напряжение. — Ты въехал прямо в его мусорные баки! А я спряталась за фонтаном и притворялась, что просто гуляю.       Они вышли на небольшую, пустую улицу, где в центре лениво журчал один фонтан.       — А помнишь, как мы пытались построить штаб на том старом дубе за церковью? — подхватила она, садясь на край фонтана.       — И ты упала, — кивнул он. — Прямо в крапиву.       — А ты полез меня доставать и тоже в неё свалился! — Ливия хохотала, запрокинув голову. — О, Dio! (боже). Мы потом ещё неделю чесались. Моя мама думала, что у нас ветрянка.       — А твоя бабушка мазала нас какой-то жуткой зелёной дрянью, которая пахла уксусом.       — Потому что твой дед сказал, что уксус помогает!       Они смеялись над тем, что было так давно, что почти стёрлось, но сейчас, в этой ночной тишине, вернулось с невероятной ясностью. Как будто тот костёр у озера сжёг не только дрова, но и ту твёрдую корку, которой обросли эти воспоминания. Они говорили без умолку. О том, как воровали недозревшие абрикосы из сада suora Элизы. О том, как Кими пытался научить её кататься на скейте, и она разбила себе коленку, а он нёс её домой на спине. О «войне» за территорию с мальчишками с Виа Нуова. О той ночи, когда они сбежали из дома, чтобы посмотреть на San Lorenzo, и уснули прямо на холме, а утром их нашли перепуганные родители.       Это было так легко. Ливия смотрела на него, и сердце наполнялось хоть и странной, но одновременно тёплой грустью. Ведь её Кими был всё тем же. Под слоями медийного лоска, спонсорских контрактов и давления, которое она не могла себе даже представить, скрывался тот самый Кими, который первым лез в драку, если кто-то её задирал, и который мог часами молча сидеть рядом, пока она рисовала в своём альбоме.       — Мне этого не хватало, — вдруг тихо сказала она, когда смех утих.       Кими перестал улыбаться.       — Чего? Глупых историй?       — Тебя, — выдохнула она, и сама удивилась своей смелости. — Такого тебя. Который помнит про уксус и крапиву.       Журчание фонтана, казалось, стало громче.       — Я тоже скучал, Ливи, — сказал он. — Я не знал, как сильно, пока… пока не вернулся. Пока не увидел тебя в кафе.       Он встал и протянул ей руку.       — Пойдём, ты замёрзнешь.       Ливия снова взяла его за руку, чтобы подняться. И снова это было так… правильно. Его ладонь была тёплой и надёжной. Чего ей так не хватало, но что она старалась отгонять от себя на протяжении долгого времени.       Они дошли до её дома в комфортном им обоим молчании. За углом виднелась её улица и чувствовался знакомый запах. Справа, из полуоткрытого окна трататтории напротив, пахло остывшей томатной пастой и розмарином. Слева, из-под ворот мастерской, — вечный, родной запах металла. И тогда, когда они остановились у массивной деревянной двери её дворика, прощаться вовсе не хотелось. Это было так глупо. Они стояли как два подростка после первого свидания, не зная, что делать дальше. Эта неизвестность пугала.       — Ну… — Ливия начала шарить в сумке в поисках ключей. Просто чтобы что-то делать. — Пришли.       — Да, — кивнул он, засовывая руки в карманы худи.       — Мама, — вдруг сказала она, всё ещё глядя на связку ключей у себя в руке. — Она всё время спрашивает про тебя. С тех пор как узнала, что ты заходил тогда в кафе.       Она подняла на него взгляд.       — Она… она была бы очень рада тебя видеть. Ну, знаешь… на ужине. По-семейному. Как…       — Как в былые времена? — закончил он за неё.       — Да. Как в былые времена. Она всё равно собирается готовить что-то грандиозное в воскресенье.       Хоть это и было минутным порывом и импульсом, который она не контролировала, как только слова слетели с её губ, Ливия поняла, что сказала самое правильное из того, что могла — приглашение не просто в дом, а обратно в её жизнь.       — Я бы с удовольствием, — сказал он. — Очень. Скажи синьоре Россини, что я приду. И что я надеюсь на её фирменную лазанью.       — Обязательно. Она будет на седьмом небе.       — Bene.       — Bene.       — Тогда… buonanotte, Кими, — сказала она, вставляя ключ в замочную скважину.       — Notte, Ливи.       Стоило повернуть ключ, как тяжёлый замок щёлкнул, отворяя дверь. Россини толкнула дверь, но не спешила заходить во внутренний дворик, обернувшись туда, где всё ещё стоял Антонелли, так же не спеша уходить.       — Кими?       — Да?       — Спасибо, что проводил.       — Не за что.       Она напоследок улыбнулась и скрылась в прохладной темноте виноградника. Дверь за ней медленно, со скрипом закрылась, отрезая уличный шум и силуэт, который снова стал ближе, чем она могла представить. Прислонившись спиной к холодному камню, закрыв глаза, Ливия не переставала глупо улыбаться. Пока по ту сторону двери Кими ещё с минуту постоял, глядя на резное дерево, а потом медленно побрёл домой. Впервые за много лет после его отъезда ему не казалось, что он идёт по чужому городу.

***

      Главным бастионом против жары был аромат, который с самого утра пропитывал каждый уголок: Элена Россини готовила свою воскресную лазанью. Этот запах — медленно кипящий томатно-мясной соус, нотки базилика, пармезана и плавящегося бешамель — был для Ливии запахом дома. Запахом безопасности, ленивых выходных и безусловного принятия. Но сегодня в эту привычную симфонию вплеталась вибрирующая нота нервозности, похожая на натянутую струну виолончели. Кими должен был прийти к восьми.       В семь пятьдесят Ливия уже в третий раз сменила футболку, метаясь между гостиной, где отец, развалившись в кресле, смотрел по телевизору какую-то велогонку, и кухней, где мать, с раскрасневшимися щеками и в фартуке, командовала финальными приготовлениями.       — Mamma, тебе точно больше не нужна помощь? — Ливия остановилась в дверном проёме, теребя край хлопковой юбки.       — Basta, Ливи! — Элена отмахнулась от неё полотенцем, не оборачиваясь от плиты. — Ты только мешаешь. Иди накрой на стол. И поставь тот стул, который ты убрала.       — Какой стул?       — Il suo, — буднично бросила Элена. — Он всегда сидел у окна.       Ливия замерла. Тот самый стул из тёмного дерева, с немного расшатанной ножкой, которую отец обещал починить последние лет пятнадцать. Стул, который всегда автоматически доставался Кими, потому что с него был лучший ракурс на старый телевизор и одновременно на улицу внизу. Она убрала его в угол, когда расставляла приборы, пытаясь нарушить старый порядок, словно боясь, что прошлое поглотит их целиком, стоит лишь дать ему шанс. Она молча пошла в столовую зону, вытащила тяжёлый стул из угла и придвинула его к столу, на то самое место напротив её собственного.       Ровно в восемь раздался звонок в дверь. Не резкий, как у почтальона, и не нетерпеливый, как у Софии.       — Ливия, открой! — крикнула Элена.       Ливия вытерла внезапно вспотевшие ладони о юбку. Что она делает? Это было так по-детски, так глупо — приглашать его сюда, в самое сердце их мира, словно пытаясь силой вернуть то, что давно ушло.       Кими стоял на пороге в простых льняных брюках и тёмно-синей рубашке-поло, которая выгодно подчёркивала загар и то, насколько шире стали его плечи. В руках он держал бутылку вина и небольшой букет пионов для её матери. Антонелли выглядел до смешного взрослым и одновременно до боли знакомым.       — Ciao.       — Ciao. Заходи, — она отступила, пропуская его.       Кими вошёл, и квартира тут же словно стала меньше. Он принёс с собой запах другого мира — дорогого парфюма, который смешивался с ароматом лазаньи, создавая сюрреалистический контраст.       — Кими! Tesoro!       Элена вылетела из кухни, вытирая руки о фартук, и тут же заключила его в объятия, которые Ливия называла «материнским удушением».       — Dio, дай на тебя посмотреть! Совсем исхудал! Они тебя там совсем не кормят? — она по-матерински потрепала его по щеке, совершенно игнорируя тот факт, что перед ней стоял спортсмен мирового уровня.       — Buonasera, синьора, — улыбнулся Кими, и эта искренняя улыбка мгновенно стёрла с его лица всю суровость. — Это вам. Выглядите потрясающе.       — Ох, льстец! — Элена зарделась, принимая цветы. — Пиппо! Иди сюда, Кими пришёл!       Отец появился в дверях, вытирая руки о штаны, а потом шагнул вперёд и крепко обнял его, хлопнув по спине.       — Bentornato, — просто сказал он. — Добро пожаловать домой, парень.       Ужин был шумным, наполненный звоном вилок о фаянс, смехом Элары и обстоятельными рассказами Пиппо о городских новостях — кто женился, кто открыл новый магазин, и почему у соседа опять протекает крыша. Кими сидел на своём стуле, и это выглядело так естественно, словно он никогда и не уезжал.       — Ну, рассказывай, Кими, — Элена поставила перед ним дымящуюся тарелку с лазаньей, которая была вдвое больше порции Ливии. — Как оно всё? Эти твои гонки. Это же так опасно! Я каждый раз, как вижу по телевизору, крещусь.       Кими отпил немного вина, которое принёс.       — Это… — он на секунду задумался, подбирая слова. Ливия наблюдала за ним, за тем, как он сосредоточенно смотрит в свою тарелку. — Это работа, синьора Элена. Быстрая, да. Но там всё безопасно. Гораздо безопаснее, чем ездить на скутере по нашим улицам в час-пик.       — О, не говори! — подхватил Джузеппе. — Но всё же, это же невероятное давление. Ты один в этой… как её…       — В кокпите, — подсказала Ливия.       — Вот! Один. А на тебя смотрит весь мир. И что ты чувствуешь? Тебе нравится?       Кими медленно кивнул. Он поднял глаза и встретился взглядом с Ливией.       — Да, нравится. Это единственное место, где всё имеет смысл. Где всё зависит только от тебя, от твоей реакции и… от машины. Там нет ничего лишнего. Нет… шума.       — «Нет шума», — фыркнул Пиппо. — Да у вас там моторы ревут так, что у нас тут стёкла дрожат, когда трансляция идёт!       — Это другой шум, signor. — Кими улыбнулся. — А вот чего не хватает, — он указал вилкой на тарелку, — так это вот этого. Ни один шеф в Монако или Лондоне так не приготовит.       Элена просияла от сказанных слов, и вечер окончательно вернулся в свою колею.       Они говорили о Милане, о работе Ливии, о том, как изменился город. И неизбежно, как это всегда бывает на семейных ужинах, разговор скатился к воспоминаниям.       — А я помню, — Элена рассмеялась, доливая мужу вина, — как эти двое… лодка… Ох, дорогой, помнишь?       — Как такое забудешь! — хохотнул отец, откидываясь на спинку стула. — Этим оболдуям было лет по тринадцать, не больше.       — О нет, papà, не начинай…       — А что? — Джузеппе ухмыльнулся, глядя на Кими. — Ты-то помнишь, чемпион?       Кими медленно кивнул, и в его глазах блеснул тот самый озорной огонёк, который она так любила.       — Кажется, это была твоя идея, — негромко сказал он, глядя на Ливию.       — Моя?! — возмутилась она. — Это ты сказал: «Спорим, мы сможем доплыть до старого маяка на лодке твоего отца?»       — А я говорил про солнечный день! — парировал он. — А не про день, когда с гор шла самая большая гроза за всё лето!       — Вы бы их видели! — Элена всплеснула руками, обращаясь к воображаемой публике. — Мы хватились их только к вечеру. Небо уже стало чёрным. Ветер такой, что деревья гнутся! Мы с твоими родителями обезумели. Весь город на уши подняли!       — Я поехал вдоль берега, — продолжил отец Ливии, уже серьёзнея. — Дождь лил так, что я дороги не видел. Я думал… — он осёкся, — неважно, что я думал. Я нашёл их уже в темноте. На той стороне залива, где старые рыбацкие доки. Они забились в перевёрнутую лодку.       — «Заблудились», — передразнила Элена. — Они утащили старую лодку синьора Бруно, которая текла, как решето!       — Она не текла! — в один голос воскликнули Ливия и Кими, и тут же рассмеялись, посмотрев друг на друга.       — Мы не заблудились, — уже спокойнее сказала Ливия, глядя на свои руки. — Мы увидели, что начинается шторм, и погребли к берегу, но нас начало сносить.       — А потом сломалось весло, — добавил Кими.       — И мы высадились у старых доков, — закончила она. — И спрятались под лодкой, чтобы переждать.       Родители смеялись, вспоминая, какими жалкими и мокрыми они были, но Ливия помнила совсем другое. Она помнила оглушающий гул ветра; помнила, как капли дождя секлись о воду, и маленький залив превратился в кипящий котёл; помнила липкий страх, от которого свело живот. Россини была уверена, что они утонут, поэтому начала плакать, но так тихо, как могла, чтобы он не увидел.       А Кими просто схватил её за руку, когда она начала паниковать, и потащил лодку к берегу. Он нашёл эту старую, просмолённую посудину, перевернул её, создав импровизированное укрытие. Они сидели под ней, прижавшись плечом к плечу, несколько часов. Вода хлестала со всех сторон, заставляя дрожать так, что стучали зубы.       И тогда Кими снял с себя единственную сухую футболку и накинул ей на плечи, оставаясь в одних шортах.       — Не реви, Россини, — сказал он, глядя не на неё. — Это просто вода. Мой отец говорит, что гром — это просто шум. Он ничего не может тебе сделать.       — Мы утонем!       — Не утонем. Лодка же не утонула. — Он пожал плечами. — И вообще, я есть хочу. У тебя ничего нет?       Она всхлипнула и достала из кармана размокшую пачку печенья. Они сидели там, в темноте, пахнущей тиной, мокрым деревом и страхом, и делили это печенье, пока не увидели свет фар отцовской машины. Кими ни на секунду не отпускал её руку.       — …а когда я их нашёл, — Джузеппе вытер слёзы смеха, — они сидят там, как два мокрых цыплёнка! И этот, — он ткнул пальцем в Кими, — ещё и спрашивает меня: «Синьор Пиппо, а вы нам пиццу не привезли?»       Все снова рассмеялись, и даже Кими не остался безучастным, глядя на синьора Россини. А потом он перевёл взгляд на Ливию, в котором отражались ни гонки, ни Милан, ни семь лет их разлуки. Была только старая, воняющая рыбой лодка, шум шторма и тёплая рука, которая не дала ей утонуть в собственном страхе.

***

      Они провели эту неделю, заново сплетая разорванную ткань своего прошлого. Днём Ливия по-прежнему помогала матери в кафе, а он, сдержав обещание, возился с Пиппо в мастерской, и звуки лязгающего металла и приглушённых мужских голосов стали привычным фоном её выходного дня. А вечера принадлежали им двоим.       Они заново открывали свой собственный город. Бродили по улицам, которые, казалось, знали наизусть, но теперь видели иначе. Ели джелато на ступенях фонтана, как в пятнадцать, но теперь не толкались локтями, а их пальцы «случайно» соприкасались, когда он передавал ей рожок. Они сидели с Софией и остальными на площади, но больше не обменивались колкостями — вместо этого он слушал, как Ливия страстно рассказывает о новом проекте, а она наблюдала, как он, расслабленный и улыбающийся, спорит с друзьями о футболе.       И вот настал тот вечер перед его отъездом.       Пляж был пуст, потому что туристы разъехались, а местные предпочитали прохладу собственных домой. Только они, тёплый песок, который всё ещё хранил дневное тепло, и мерный ритм прибоя. Волны лениво накатывали на берег, и в их шёпоте тонули все звуки мира. Над головой раскинулось небо южной ночи, усыпанный такой яркой звёздной пылью, что казалось, протяни руку — и зачерпнёшь пригоршню.       Они сидели на старом пледе, который Кими прихватил из машины. Он принёс бутылку холодного вина и два пластиковых стаканчика.       — Не совсем граппа с крыши, — сказал он, протягивая ей стаканчик.       — Наверное, это и к лучшему, — улыбнулась она, принимая вино.       — Знаешь, — первым нарушил тишину Кими, глядя на тёмную линию горизонта, — я почти забыл, каково это.       — Каково что? — Ливия обхватила колени руками, прижимая их к груди.       — Вот это. — Он неопределённо махнул рукой, обводя море, звёзды и её. — Быть… просто. Не Антонелли, пилотом Mercedes и не парнем с плаката. А просто… Кими. Который сидит на пляже и пьёт вино из пластикового стаканчика.       Он повернул голову и посмотрел на неё. В темноте его глаза казались почти чёрными, и в их глубине плескалась та усталость, которую он никогда не показывал на камерах.       — Там, — сказал он, и ей не нужно было уточнять, где «там», — всё время шум. Даже когда ты один в номере отеля, в ушах всё равно стоит гул. Ожидания, инженеры, данные, пресса. Ты всё время должен соответствовать. Быть быстрее, сильнее, сдержаннее. Ты превращаешься в функцию.       Ливия слушала, затаив дыхание.       — А здесь… — он усмехнулся, зарываясь пальцами в песок. — Здесь я приезжаю к твоему отцу, и он ворчит, что я неправильно держу гаечный ключ. Твоя мама откармливает меня лазаньей, будто я вернулся с войны. А ты… ты смотришь на меня так, будто всё ещё видишь того идиота, который толкнул тебя в крапиву.       — Я и вижу, — тихо сказала она.       — Вот. — Он кивнул, снова отворачиваясь к морю. — Я чувствую себя… собой. Я не понимал, как сильно мне этого не хватало.       — А я, — её голос прозвучал так же тихо, — не понимала, как сильно устала быть «миланским дизайнером».       Кими удивлённо посмотрел на неё.       — Ты же любишь свою работу.       — Люблю. Но… — она подтянула колени ближе. — Это одиноко, Кими. Ты всё время в гонке, просто не в той, к какой привык ты. За дедлайны, за проекты, за признание. Ты окружён сотнями людей на выставках и показах, но возвращаешься в пустую квартиру, где даже эскизы кажутся чужими. Я… я приехала сюда, потому что больше не могла рисовать. Я смотрела на чистый лист, и у меня в голове была такая же пустота, как…       — Как на тогда набережной, — закончил он за неё.       Ей хватило сил лишь кивнуть.       — Мы не договорили тогда, у костра. Мне так жаль, Ливи, — выдохнул он. Кими смотрел на свои руки, перебиравшие песок. — Мне жаль, что я тогда тебя не остановил.       Ливия решила тактично промолчать, давая ему договорить.       — Я видел, как ты уходишь. Каждая часть меня кричала: «Окликни её. Останови. Скажи, что ты идиот», но я не смог. — Он сжал кулак, и песок просыпался сквозь пальцы. — Я был так напуган всеми сопутствующими событиями. И ты была такой злой. Я решил, что так проще. Я самый большой дурак на этой планете, — сказал он. — Я не должен был этого говорить. И я должен был позвонить. Тысячу раз. Но… я не знал, что сказать. А потом прошло слишком много времени. И эта наша «вражда»… на неё было так удобно всё свалить. Легче было злиться на тебя, чем признать, что я скучаю.       Он наконец поднял на неё глаза, в которых виднелась такая неприкрытая боль, что у Ливии перехватило дыхание.       — А потом я вошёл тогда в кафе и увидел тебя. И понял, что всё это время я просто врал себе.       Кими не сдвинулся с места. Он просто продолжал смотреть ей в глаза, затопленный этим семилетним цунами сожалений, давая ей выбор, который, как он думал, уже не имел права давать. Вот только Ливия больше не хотела выбирать. Она до тошноты устала бояться — бояться Милана, бояться пустого листа, бояться этой вечной, ноющей боли в груди каждый раз, когда его имя всплывало в новостях. Она подалась вперёд, сокращая расстояние, которое измерялось годами. Её ладонь, дрожащая так, что это было почти стыдно, легла ему на щеку. Кожа под пальцами была тёплой и чуть колючей от едва пробившейся щетины. Антонелли замер, его ресницы дрогнули, и он, как утопающий, накрыл её ладонь своей, прижимая сильнее.       И Ливия поцеловала его.       Это не было похоже ни на один поцелуй в её жизни. Это не было ни огнём, ни страстью в том виде, в каком её описывают в книгах. Словно он вернул её домой после самого долгого путешествия. Его губы были сухими от ветра, чуть потрескавшимися, и на вкус они были как соль, вино и что-то ещё — что-то, что было только его.       Сначала это было просто прикосновение. Тихое «здравствуй» до того момента, пока Кими не начал отвечать на её поцелуй с той жадностью, которая копилась в нём больше десяти лет. Он выдохнул притянул её к себе ещё ближе, в то время как его вторая рука легла ей на талию, и поцелуй стал ещё глубже. Он был медленным, тягучим, как летний мёд, но в то же время полным сожалений и обещаний. В нём была горечь потерянного времени и сладость этого самого момента. Он целовал её так, словно пытался запомнить мельчайшие детали, выучить заново, заставить её забыть слово «соседи». А Ливия отвечала ему с той же отчаянной нежностью, зарывшись пальцами в его волосы, которые оказались мягче, чем она думала. Она цеплялась за него, как тогда, в тринадцать, цеплялась за борт протекающей лодки, и он снова был её якорем. Весь мир, со всеми его гонками и дедлайнами, сузился до этого клочка пляжа и до жара его рук.       Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Ливия не открывая глаз, прижалась лбом к его лбу.       — Dio, — прошептал он ей в губы. — Ливи…       — Заткнись, Антонелли, — прошептала она в ответ, и улыбнулась, чувствуя, как он улыбается ей в ответ.       Её слова, её старая, привычная команда, подействовали как спусковой крючок. Он улыбнулся — или это была гримаса? — прямо ей в губы.       — Come vuoi, — прошептал он.       Кими не спрашивал разрешения, да и Ливии не особо хотелось, чтобы тот спрашивал. Упущенное время они потратили на слова, которые всё разрушили, теперь же для слов места не было. Было только это — его руки. Те самые уверенные и сильные руки, которые держали руль на скорости триста километров в час, теперь с какой-то почти благоговейной, совершенно не свойственной ему неуверенностью скользили по её спине. Его мозолистые кончики пальцев, знавшие каждую вибрацию шасси, казалось, пересчитывали позвонки сквозь тонкую ткань её платья, задерживаясь на изгибе талии. Он тянул её вниз, и она подалась, мягко, как глина, позволяя ему опустить себя обратно на старый плед, который всё ещё пах пылью и чем-то неуловимо-знакомым. Кажется, их летом.       Кими навис над ней, закрывая от неё фон звёздного неба. На секунду в его глазах, теперь таких близких, мелькнул тот самый страх, о котором она говорила, — уязвимость шестнадцатилетнего мальчика, спрятанного внутри этого мужчины. Страх, что он снова всё испортит.       — Ливи? — его голос был хриплым.       Вместо ответа она запустила пальцы в его волосы. Они были жёсткими от соли, но мягкими у корней. Ливия потянула его на себя, чего было вполне достаточно.       Всё остальное было смазанным, сюрреалистичным, как сон наяву. Его рот переместился к её шее, а пальцы лихорадочно искали застёжку на её лёгком летнем платье. Они наткнулись на молнию сбоку и на секунду замерли, растерявшись. Она почти рассмеялась от этой его неловкости, но потом его рука уверенно потянула бегунок вниз. Прохладный ночной воздух коснулся её кожи, от живота до груди, заставив её выгнуться и шумно вдохнуть. Но в следующую секунду её накрыло его теплом. Он пах не бензином и не жжёной резиной, а морем, чистым потом и просто им — запах, который она узнала бы из тысячи. Песок, просочившийся на плед, неприятно колол спину, но это лишь делало момент реальнее.       Это было неловко, торопливо и отчаянно — так, как и должно быть у людей, которые слишком долго ждали. Это был хаос из сбившегося дыхания, шороха одежды, которую срывали с себя и отбрасывали в сторону, и солёного вкуса его кожи. Её руки скользили по его напряжённым плечам, по шрамам, которых она раньше не знала. Он смотрел на неё, не отрываясь, пока его рука скользила по её бедру, и в его взгляде была вся та вселенная, которую он прятал за молчанием.       Когда он вошёл в неё, у неё вырвался тихий стон, который тут же поглотили волны. Это было так правильно, что стало больно. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, его лоб прижался к её, дыша с ней одним воздухом.       «Вот оно»       — Ты в порядке? — прошептал он ей в губы. Она лишь кивнула, не в силах говорить, и сама двинулась ему навстречу.       Сначала он двигался медленно, потом увереннее, подстраиваясь под её ритм, изучая язык её тела. Каждое его движение говорило о том, что он здесь, что он рядом, что он всё помнит и больше не отпустит. А она отвечала ему, обвив его ногами, притягивая ближе, так близко, как только возможно, словно пытаясь вшить его обратно в свою жизнь. Её ладони скользили по его спине, ощущая горячую кожу, напряжённые мышцы, которые перекатывались под её пальцами. Она чувствовала его вес и силу, и это было самым надёжным из того, что она ощущала за последние десять лет. Она прикусила его плечо, не сильно, просто чтобы убедиться, что Антонелли настоящий, что это не сон, не ещё одно воспоминание с крыши.       Ливия не знала, сколько это длилось. Время растянулось и схлопнулось. Она помнила только, как крепко цеплялась за его плечи, как звёзды над головой поплыли, сливаясь в млечные реки, и как её собственное имя, сорвавшееся с его губ в финальный момент, прозвучало как прощение. Она лежала, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая запах соли, вина и его кожи. Она чувствовала себя опустошённой и одновременно такой полной, как никогда в жизни.       — Я уезжаю послезавтра, — сказал Кими, поглаживая её по спине, и от этого простого движения по коже бежали мурашки. — В Спа.       Ливия открыла глаза и чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо.       — Я знаю. — Она кивнула. — Видела расписание.       Кими сжал её руку, переплетая их пальцы.       — Я вернусь через две недели. До Монцы. У меня будет несколько дней.       — Я буду тебя ждать, Кими, — просто ответила она.       Он улыбнулся, но в глазах осталась какая-то неуверенность, будто осталось ещё что-то, что тревожило его.       — Ливия…       — М?       — Когда я вернусь… покажешь мне свои миланские эскизы?       Её сердце растаяло окончательно и бесповоротно. Эта фраза значила нечто большее, чем просто приглашение на свидание. Ливия провела пальцем по линии его челюсти, смахивая отросшие кудряшки за уши.       — Только если ты прокатишь меня на старом Fiat 500, — с лукавой улыбкой сказала она. — Если папа даст тебе ключи.       — Он даст, — усмехнулся Кими. — Я починил ему карбюратор.       Кими поднялся и протянул ей руку, помогая встать. Они собрали плед и пустую бутылку, собираясь уезжать с этого островка, который стал новой главой их, теперь уже переплетающейся, жизни.       — Allora… — начал он. — Allora. — Он наклонился и поцеловал её ещё раз.       — Notte, Ливи.       — Buonanotte, Кими.       Он уже развернулся, чтобы уйти, растворясь в тени арки, но Ливия окликнула его, останавливая. Антонелли повернулся, вопросительно глядя на Россини, которая неуверенно трепала край своего платья.       — Тогда, на крыше… — её голос дрогнул, но она заставила себя договорить. — Когда я сказала, что ты станешь слишком важным… Ты был прав. Я не это имела в виду. Я… я просто боялась.       — Я тоже.       Ливия смотрела ему вслед, пока его шаги окончательно не стихли в лабиринте улиц. Внутри, там, где была пустота и творческий кризис, что-то сдвинулось. Она медленно достала телефон, найдя в контактах свою подругу. Пальцы быстро набрали сообщение, всё ещё немного дрожая от переполненных эмоций.       Livia Rossini: Кажется, я останусь дома до сентября.       Sofia Rodrigez: Кажется, я не удивлена, fidanzata…